Зеркало не отражало. Вернее, отражало, но совсем не то, что я ожидал увидеть на его мутной поверхности. Было то время, которое уже не назовёшь утром, но и совсем никак — днём. Я подошёл к нему, пробудившись ото сна и, кажется, увидев отражение — захотел разбить стекло в друбезги, лишь бы не видеть этих тонких анорексичных рук и тёмных провалов глаз.
Она смотрела на меня с другой стороны и за её спиной клубилась мгла, переливаясь мириадами колеров, падала водопадом и играла всеми оттенками черноты.
Глупость — считать, что темнота одноцветна, а тишина — беззвучна.
Её тонкая кожа, казалось, просвечивала насквозь словно высушенный песками пергамент, когда боишься к нему прикоснуться, чтобы он не рассыпался под пальцами. Её нервные губы, отдающие неприятной синевой. Выпирающие ключицы, острые линии плеч. И глаза — два аспидовых омута, два провала в антрацит, два озера, чьё имя — бесконечность. Она кривила рот в едкой усмешке и протягивала руку, похожую больше на сморщенную куриную лапку, с аляповатым кольцом на указательном пальце. Её движения, наверное, когда-то были
томными и мягкими, кокетливыми и вызывающими желание у мужчин. Наверное, когда-то от неё пахло духами из флакона с пульверизатором и радостным смехом, а не прогорклым жиром и растоптанными надеждами, как сейчас. Выцветшая пелерина из норки, скреплённая брошью из которой выпали давно все камни, красное платье, которое кажется потеряло в безвременье свой цвет, оставшись лишь грязным оттенком розового, раньше наверняка было дорогим и красивым, когда её груди ещё были высоки и полны, а не виднелись одряблевшие в разрез квадратного декольте. Да, сейчас, вспоминая её лицо вечности назад, я могу точно сказать, что она была красива и молода, смеясь в бальных залах и отбивая каблучками мазурку с очередным кавалером.
Видя моё замешательство, она рассмеялась неприятным резким смехом и исчезла в лабиринте зеркал.
Is always that what's always been
Just any truth and always
A noble kind of salvation
Just always
Been one for just a second
When twilightness will fade
Just threefold we have met before
Four eyes were full of blaze
When five's the Venus sign
And sex what I won't say
Could seven be so audacious
Watch out don't be afraid
In every sin
Is always that what's always been
Just any truth and always
A noble kind of salvation
Just always
The one and only reason
Two hearts of evidence
The trinity - blind deaf and quiet
For everlasting glance
When five's the Venus sign
And sex what I won't say
Could seven be so audacious
Watch out don't be afraid
Знаешь, я выбрал не ту роль в нашей сказке. Я ошибся, погнавшись за тобой, решив, что я смогу вот так — спасать тебя из ледяного плена, растапливая синий хрусталь теплом своей души.
Я очень надеялся, что мы будем жить на окраине маленького городка, что на нашем окне будут висеть занавески из хлопка в голубую клетку, а на подоконнике пламенеть алым розы, что я буду готовить тебе по утрам травяной чай, а ты будешь аккуратно подрезать шипы на цветах.
Я так хотел верить, что ты останешься со мной, когда я пройду через Северные края, когда я поднимусь по ступеням Ледяного замка, коснусь твоего плеча, наверное — разобью ненавистные кубики с гравировкой с четырёх сторон, из которых ты так неистово стремишься сложить своё Слово...
Я шёл, я гнал оленя через пургу, но потерялся сам, упав в колючий снег.
Я кричал в темноту, но темнота усмехалась мне в лицо кровавым ртом Северного Сияния. Я звал тебя, я срывал голос, холод тонкими иголками впивался в мою кожу, расползаясь по жилам красками индиго, мои слёзы застывали на щеках восковыми подтёками, мои пальцы индивели изнутри, но ты не услышал — метели украли мои слова и мой голос.
Ты не увидишь этого письма — оно потеряется в бесчисленных бумагах на твоём столе — но я, сидя на прозрачном полу в Ледяном замке, перебираю холодные кубики и шепчу в поверхность туманного льда:
«Пожалуйста, помоги мне!»
Назови мне моё имя (С)
В веренице удушающих летним жаром снов, в бесконечности эфемерных слов, что облачались в стальные цепи, которые связывали по рукам и ногам, перетятягивали горло, не давая ни шанса на глоток пахнущего цветами воздуха, я нашёл тебя.
Я нашёл тебя в лучистый июньский день на подоконнике в месте, чье название давно стерлось в летописях, растеклось неясной дымкой по зеркалу и окончательно сгинуло в моей памяти, оставшись лишь воспоминанием об игре бликов на цепочке искристых хрусталиков на моей шее.
Ты часто, много и любовно курил, вглядывался в лица тех, кто тогда ещё были, иногда трепал меня по голове, зарываясь пальцами в шёлк волос — тогда ещё цвета спелой пшеницы — и открывал мне целый мир.
Долгое время — пока ещё рано темнело и мне не нужно была стремглав бежать домой, как загулявшемуся в тёплый вечер мальчишке — я приходил к тебе, смущаясь и скрывая своё смущение, опуская голову, робко садился рядом, с придыханьем ловя каждый жест тонких рук.
Есть такие цветы... знаешь?
Я тогда совсем ничего не знал, но почему-то оставался рядом на сколько мог, обнамывая время, переворачивая раз за разом песочные часы, направляя зернистые крупинки в обратный ход. Я тогда совсем ничего не знал о чувствах — я узнал, как это, много позже, рассматривая нашу первую осень (она танцевала в платье цвета кармина с кокетливыми рюшами на лифе на асфальте, звонко стучала каблуками, улыбалась увядающему солнцу своей светлой и чуточку печальной улыбкой и ветер трепал её рыжие кудри, вплетая в них цветастые ленты) из твоего окна — но теперь я знаю — я полюбил тебя тогда, в том дне, когда в воздухе дрожали солнечные лучи, в том дне, наполненном запахом цветов с оттенком пороха.
Но змей Уроборос неизменно глотает свой хвост — дни становились корче, с серого неба уже начал сыпаться первый снег...
Много вечеров мы провели рядом, рассматривая Мир за гранью оконного стекла.
Почему, скажи мне, почему та осень обратилась Королевой в платье из тонкого шёлка цвета синего льда?!
Позови меня, позови меня — дай мне имя!
for S.
Ты приходила ко мне под вечер.
Открывала дверь своим ключом, звеня тяжёлыми медными брелками на литом кольце и садилась напротив, устремляя взгляд подведённых чёрным глаз мне в лицо. Взгляд — тяжёлый и колкий — буквально резал напополам,по диагонали, синусоиде и косинусоиде, заставляя зябко ёжится, будто я стою на холодных камнях босиком в февральскую стужу.
Я — раскладывал документы по алфавиту, мельком проверяя печати и вензеля тех королевств, которые давно канули в бездну вместе со своими Шико, Королевами сердечных боёв и их Королями, оставшись в моей памяти набором чёрно-белых диафильмов.
Ты — смотрела на меня тем взглядом, который может испепелять,от которого хочется сломать себе пальцы и выцарапать из грудной клетки огнекрылую птицу. Кривила капризно тёмные губы и каждые десять минут напоминала о своём присутствием щелчком зажигалки.
Как сейчас я помню твои руки под ажурной вязью шали — тонкие и бледные, кажущиеся почти детскими под тяжестью браслетов червонного золота, с острыми,выкрашенными в цвет артериальной крови, ноготками.
Как сейчас — как в ту персональную вечность — я помню все твои жесты — они возникают перед глазами фотографиями в дымке сепии, с красивой твоей росписью в уголке.
Вот — ты медленно, грациозно подносишь сигарету к губам, оставляя на белом фильтре алый полукруг, вдыхаешь сладкий дым, чтобы потом выдохнуть его уголком растянутых в улыбке, губ.
Вот — твоя рука тянется к тяжелым чёрным кудрям, пальцы вплетаются в их мягкий шёлк, перебирают, касаются маленького бледного ушка, путают тяжелые локоны сизым сигаретным дымом.
Иногда ты приходила, закутанная в плащ с узором злости и боли, швыряла в меня тяжелые тома, под твоими каблуками хрустели черенки битой посуды. И тогда я брал тебя на колени, стараясь не замечать острой боли, когда ты царапала моё лицо, стараясь — кажется — содрать с меня кожу,укачивал на коленях будто дитя, пока ты не засыпала и будил на рассвете мягким прикосновением, чтобы дать увидеть как расцветает на лезвии горизонта алым цветок рассвета.
for Nightmare.
Пока я не возьму меч, я не могу защитить тебя.
Пока я держу меч, я не могу обнять тебя. (с)