Дж.Г.Байрон
ПАЛОМНИЧЕСТВО ЧАЙЛЬД-ГАРОЛЬДА
Поэма
Песнь четвертая
(Отрывок)
В Венеции на Ponte dei Sospiri,
Где супротив дворца стоит тюрьма,
Где — зрелище единственное в мире! —
Из волн встают и храмы и дома,
Там бьёт крылом история сама,
И, догорая, рдеет солнце Славы
Над красотой, сводящею с ума,
Над Марком, чей, доныне величавый,
Лев перестал страшить и малые державы.
Морей царица, в башенном венце,
Из тёплых вод, как Анадиомена,
С улыбкой превосходства на лице
Она взошла, прекрасна и надменна.
Её принцессы принимали вено
Покорных стран, и сказочный Восток
В полу ей сыпал всё, что драгоценно.
И сильный князь, как маленький князёк,
На пир к ней позванный, гордиться честью мог.
Но смолк напев Торкватовых октав,
И песня гондольера отзвучала,
Дворцы дряхлеют, меркнет жизнь, устав,
И не тревожит лютня сон канала.
Лишь красота Природы не увяла.
Искусства гибли, царства отцвели,
Но для веков отчизна карнавала
Осталась, как мираж в пустой дали,
Лицом Италии и празднеством Земли.
Тоскует Адриатика-вдова:
Где дож, где свадьбы праздник ежегодный?
Как символ безутешного вдовства
Ржавеет «Буцентавр», уже негодный,
Лев Марка стал насмешкою бесплодной
Над славою, влачащейся в пыли,
Над площадью, где, папе неугодный,
Склонился император и несли
Дары Венеции земные короли.
Пусть кони Марка сбруей золотой
И бронзой блещут в ясную погоду,
Давно грозил им Дориа уздой —
И что же? Ныне Габсбургам в угоду
Свою тысячелетнюю свободу
Оплакивать Венеция должна;
О, пусть уйдёт, как водоросли в воду,
В морскую глубь, в родную глубь она,
Коль рабство для неё — спокойствия цена.
Ей был, как Тиру, дан великий взлёт,
И даже в кличке выражена сила:
«Рассадник львов» прозвал её народ —
За то, что флаг по всем морям носила,
Что от Европы турок отразила.
О древний Крит, великой Трои брат!
В твоих волнах — её врагов могила.
Лепанто, помнишь схватку двух армад?
Ни время, ни тиран тех битв не умалят.
Но статуи стеклянные разбиты,
Блистательные дожи спят в гробах,
Лишь говорит дворец их знаменитый
О празднествах, собраньях и пирах.
Чужим покорен меч, внушавший страх,
И каждый дом — как прошлого гробница.
На площадях, на улицах, мостах
Напоминают чужеземцев лица,
Что в тягостном плену Венеция томится.
Венеция! Не в память старины,
Не за дела, свершённые когда-то,
Нет, цепи рабства снять с тебя должны
Уже за то, что и доныне свято
Ты чтишь, ты помнишь своего Торквато.
Стыд нациям! Но Англии — двойной!
Морей царица! Как сестру иль брата,
Дитя морей своим щитом укрой.
Её закат настал, но далеко ли твой?
Венецию любил я с детских дней,
Она была моей души кумиром,
И в чудный град, рождённый из зыбей,
Воспетый Радклиф, Шиллером, Шекспиром,
Всецело веря их высоким лирам,
Стремился я, хотя не знал его.
Но в бедствиях, почти забытый миром,
Он сердцу стал ещё родней того,
Который был как свет, как жизнь, как волшебство.
Я вызываю тени прошлых лет,
Я узнаю, Венеция, твой гений,
Я нахожу во всём живой предмет
Для новых чувств и новых размышлений,
Я словно жил в твоей поре весенней,
И эти дни вошли в тот светлый ряд
Ничем не истребимых впечатлений,
Чей каждый звук, и цвет, и аромат
Поддерживает жизнь в душе, прошедшей ад.
Ф.Гуарди. «Отплытие ладьи в праздник Вознесения»
[показать]
Примечания: Байрон жил в Венеции в 1817-1818 гг. Здесь он написал четвёртую песнь поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда» и начал «Дон Жуана», ставшего новым словом в мировой поэзии. Венеция отогрела английского изгнанника; очаровательная лёгкость и праздничность жизни в этом городе изменили его взгляд на мир и поэтический стиль.