Эти майские дни всегда были самыми счастливыми в нашей семье. Родители вспоминали День Победы и отмечали его, как самый радостный праздник. В последние месяцы войны мама служила начальником клуба дивизии, отец в этой же дивизии был топографом.
В нашем семейном альбоме хранятся несколько фотографий, сделанных 10 мая 1945 года. Мне кажется, они передают ощущение счастья, охватившее всех участников импровизированного концерта.
Сохранился самодельный дневник, который мама вела в последние месяцы войны: несколько листов пожелтевшей бумаги, прошитых посередине нитками. Первая запись от 21 января 1945 года, а последняя -22 августа 1945 года.
[655x472]
Вот несколько фрагментов из этого дневника. Орфографию сохраняю.
21.янв.1945 г.
Село Хелм Краковской области. Живем в домике поляка. Хозяева очень гостеприимные. Наши в 45 километрах. Сегодня воскресенье. Ходили в соседний городок Вольбром. Поляки разодетые идут в костел. Толпами стоят на площади, магазины закрыты.
Наши двое раненых из штрафроты напились пьяные и требовали у хозяйки водки, грозили убить, если не даст. По радио передали приказ войскам 1 укр. Фронта – взяли несколько городов в Германии, вышли за границу Польши.
22 января. Рабочий поселок Болеслав. Проехали 25 км, остановились у одного рабочего завода, который добывает серебряную и цинковую руду. Старик 46 лет работает на этом заводе, жена 10 лет, 3 сына в плену у немца. Он получал 4 марки в день, а она -2. Кило хлеба стоит 15 марок, чулки -8. Живут очень бедно. Нашему приходу рады, как избавлению от немецкого ига. Немцев ненавидят чистосердечно, всей душой. Старик рассказывает, что на заводе были коммунисты, они разбрасывали листовки, собирали «вече», но среди них тоже были предатели, один выдал целую группу, которая была сослана в Брест-Литовск. После 2-х лет тюрьмы они вернулись, разыскали этого предателя и убили его.
23.1.45
Утром ушла пешком в первый эшелон. Хозяйка на прощанье расцеловала меня. КП догнала на марше. Поехала с политотделом на 4 км вперед. Селение «Козел».
24. 1. 45 С утра пошла в Болеслав, оттуда поехала своей машиной в Славкув (неразборчиво) и дальше во 2-ой эшелон армии, сменила картины, получила культ-имущество, приехала в Болеслав уже в 1 час ночи.
25. 1. 45 Поехала в 1-й эшелон и вместе с ним поехала вперед в с. Феликс, это уже угольный район Силезии. Население в большинстве рабочие угольных шахт. Встречают нас с большой радостью. На домах вывешены красные флаги с знаком « PPR" - польская партия работников, нечто вроде коммунистической. Наши самолеты по недоразумению бомбили наши полки, есть раненые. В доме, где мы остановились, живет рабочий угольной шахты (машинист паровоза), очень чисто. Некоторый комфорт – шторы, зеркало, на стенах картины. Хозяин с братом (тоже рабочий) принесли вина и предлагали выпить в честь их освобождения. Помогала выписывать партбилеты. В 10 ч. вечера позвонил комкор и сообщил, что наша танковая армия идет в обход Сосновицы и поэтому вся группировка немцев в Силезии окажется в котле.
29.1.45 Территория Германии (район Глейвиц). Населения на улицах не видно, прячутся в домах. Кое-где вывешены польские флаги. На одном доме над каждым окном вывешены белые флаги. В городах все магазины разрушены, товары растаскиваются и нашими, а больше всего населением. Позавчера мы проезжали через польский город Сосновицы. Такого разгрома я еще в жизни не видела. Население тащило ящики с консервами, коробки с обувью, мешки с мукой. Все население высыпало на улицы. Когда они видели среди бойцов женщину в форме, то это вызывало у них возгласы удивления и приветствия.
Не осталось ни одного не разграбленного магазина. На территории Германии много городов, в большинстве это промышленные шахтерские города. Сами рабочие постарались сохранить шахты, чтобы их не затопили водой. Возле Сосновцы я видела лагеря с русскими гражданскими людьми. Там 124 человека. В большинстве это люди из Сталинграда, их немцы в 1942 году угнали в Польшу и заставили на себя работать. Среди них очень много культурных людей – учителя, служащие – все изможденные, голодные, замученные, плачут, когда увидели нас.
В Сосновце есть лагеря военнопленных французов, литовцев, англичан. В английском лагере я была. Там было около 300 англичан, а теперь осталось 16- больные. Их заставляли работать на шахте «Виктор», труд тяжелый, часто их били, но все же им жилось значительно лучше, чем военнопленным русским. Англичане каждые пять дней получали посылки через Красный Крест в Швейцарии, а русские умирали с голоду.
Сейчас по дорогам Германии идут целые толпы русских, возвращающихся на родину. Большинство из них было насильно
С наступлением тепла Шура вновь занялся халтурой для колхозов. Я категорически отказалась в этом участвовать. После 17 я уходила домой. Мастерская наполнялась Шуриными друзьями. Трудовой процесс сопровождался пьянками, потом в мастерскую стали приглашать девочек. Иногда эти визиты кончались потасовками. Художники, видимо, делили подруг. Случалось, что, явившись на работу, я напарывалась на какие-то реплики, типа того, что я мешаю работе. В конце концов, пьянки- гулянки привели к тому, что подвыпившая компания, выйдя на улицу, подралась с тремя мужиками. Шурин друг кого-то стукнул и убежал. Неповоротливый Шура смыться не успел. Его отлупили, приволокли в участок, где продолжали бить, сломали палец, а потом открыли уголовное дело, навешав на Шуру всех собак. Мужички из лагеря противника, оказывается, были еще и дружинниками, хотя опознавательных знаков на них в этот момент не было. Неважно, что они просто прогуливались, потенциально они все-таки считались помощниками милиционеров. Поэтому статью подыскали соответствующую: «сопротивление представителям милиции и дружинникам».
Отец Шуры, как мог, пытался помочь сыну. Однако его хлопоты имели обратный результат. Как-то, придя на работу, я узнала от Вани, что в мастерскую приходил участковый. Хорошо, что нас никого не было. В прихожей, за занавеской лежала куча пустых бутылок. Шура собирался их сдать и получить за сданную тару большие деньги. Я позвонила ему и предупредила, чтобы он немедленно убрал следы своих пьянок. Рано утром в мастерскую прибежали Шура с отцом и принялись таскать мешками битые бутылки на помойку. Тут я вспомнила про немецкий автомат, найденный в развалинах снесенного дома. Шура успел выстругать к нему приклад. Мальчик игрался, как мог. Я посоветовала выкинуть этот автомат, чтобы не пришили еще статью «за хранение оружия». Папа схватился за голову.
В это время на работу пришел Юра. Он сказал, что сможет выкинуть автомат у себя дома, в уличный туалет. Разобранную игрушку Юра сложил в свой портфель. Ему нужно было куда-то уйти по делам, и Юра ушел, прихватив портфель. К концу дня он не появился. Телефона у него не было.
Вечером мне домой позвонил Шурин папа и спросил, выкинул ли Юра автомат. Я ответила, что не знаю. Папа принялся умолять меня пойти с ним, найти Юру и узнать, не случилось ли что. Я согласилась, хотя уже стемнело. Моя мама возмутилась: «Почему ты должна во всем этом участвовать?» Но отец сказал: «Иди и помоги. А кто ему поможет?». Мы отправились с Шуриным отцом в гости к Юре. Он жил в жутком старом доме, в бывшей дореволюционной гостинице. Темный зачуханный коридор, а по бокам двери в комнаты. Было уже часов 9 вечера, когда мы ввалились в комнату к Юре. Портфель с автоматными запчастями стоял в углу. Мы взяли мешок и, оглядываясь, отправились на берег грязной обмелевшей реки. Там мы бросили запчасти в воду.
Многочисленные Шурины друзья мгновенно исчезли. Их как корова языком слизала. Сразу стала видна цена настоящей мужской дружбы. Все участники потасовки отказались выступить в качестве свидетелей на суде.
Суд был отвратителен. Все ставилось с ног на голову. Одна из наших коллег- художница Лариса возмутилась вслух и была выдворена из зала суда. Общественным защитником был Гена. Толку от него было мало. Шуре дали три года условно и отправили работать «на химию», за город.
Но до отбытия «на химию» Шуре предстояла защита диплома.
Ректор института разрешил защищаться, однако, директор комбината написал в служебной характеристике о судимости. Эту характеристику должны зачитывать во время защиты. В мастерскую пришла Шурина мама. Она была скульптором: крупная женщина, Шура пошел в маму.
—Танечка,— попросила меня мать,— я тебя прошу: сходи к директору. Попроси, чтобы он не писал в характеристике о судимости.
К этому времени я уже была комсоргом комбината. Как передовика производства, мою фамилию занесли в какую-то почетную книгу министерства. Словом, активистка, комсомолка. Директор относился ко мне очень хорошо. Оставив мать за дверью, я зашла в кабинет и стала просить не писать ничего плохого в служебной характеристике.
— Ведь ему разрешили защищаться, зачем же портить человеку процедуру защиты?
— Я не имею права умалчивать об этом факте,— твердо заявил директор.
— Поехали в институт,— сказала я, Шуриной маме, выйдя из кабинета.
В институте мне все были знакомы. Сначала я отправилась к завкафедрой и изложила ему суть проблемы.
— А вы можете не читать на защите этот кусочек характеристики?— спросила я.
— А вы, собственно говоря, в качестве кого просите?— подозрительно уставился на меня педагог.
— В качестве представителя общественности.— Важно заявила я — Я — комсорг комбината.
— Я не решаю эти вопросы. Идите к декану.
Это цитата сообщения Michel_perm Оригинальное сообщение
Susan Boyle - Singer - Britains Got Talent 2009
Новым кумиром интернет-пользователей по всему миру стала 47-летняя Сюзан Бойл. Безработная дама родом из маленькой шотландской деревушки 11 апреля приехала участвовать в программе Britain’s Got Talent ("Британия ищет таланты").
"Всегда хотела выступить перед большой аудиторией. И теперь мне надо раскачать этот зал", - заявила Сюзан Бойл. [525x370]
Перед выступлением Сюзан успела сообщить, что единственная любовь в ее жизни - кошка Пебблз. Что замужем Сюзан не была и, стыд какой, даже никогда не целовалась. Чем окончательно утвердила себя на роль гадкого утенка шоу, причем - немолодого. Когда женщина выходит на сцену, на лицах зрителей - смесь жалости и стыда за то, что сейчас должно произойти.
- Сколько вам лет?
- Мне 47 (свист в зале, Сюзан качает бедрами) И это только одна из моих граней.
- Ок, ваша мечта?
- Я хочу стать профессиональной певицей!
- Почему не стали?
- До сих пор не было шанса. Вы мне его даете!
- Что вы будете петь?
- Я буду петь "У меня есть мечта" из "Отверженных".
Выражения лиц поменялись в одну секунду, скептическое отношение сменилось восторгом и оглушительными овациями. Зрители и жюри стоя приветствовали только что открытый настоящий талант – Сюзан Бойл.
"Когда вы стояли здесь, и говорили, что хотите стать певицей, над вами все смеялись. Никто больше не смеется. Это было невероятное исполнение", - сказал один из членов жюри Пьер Морган (Piers Morgan).
"Я так взволнована, потому что понимаю, против вас был настроен весь зал, все цинично ждали вашего провала. И ваша песня была самым большим отрезвляющим моментом в моей жизни. Это была честь - слушать вас!", - подтвердила Аманда Холден (Amanda Holden)
Через час после эфира программы о ней знали не только в Объединенном Королевстве. Ролик с ее выступлением появился на YouTube. В течение первых суток это видео посмотрели 5 миллионов пользователей. Еще через четыре дня общее количество просмотров составило свыше 30 миллионов. И его продолжают смотреть и пересматривать.
Армия фанатов Сюзан Бойл растет в геометрической прогрессии, как и сайты в Интернете с ее фотографиями, невероятным выступлением в программе и главное – биографией, достойной экранизации. Родовая травма, из-за которой Сьюзан плохо училась в школе и выросла некрасивой, насмешки окружающих, смерть родителей, одиночество, безработица и в возрасте 47 лет - триумф перед огромной аудиторией.
Домены с именем Сюзан Бойл появляются в разных странах, создаются группы в социальных сетях, ей пишут и в комментариях возносят на самый Олимп, последняя мода - футболки с ее именем на груди. Правда, сама Сюзан Бойл, похоже, еще не поняла, что ее мечта исполнилась, она стала известной певицей - по крайней мере, в Интернете.
Новая мастерская была просторная, но с печным отоплением. Печка служила одновременно плитой. Все остальные удобства были во дворе: колонка и туалет типа «сортир». О дровах руководство комбината заботиться не стало. В этом же доме находились еще две мастерские. Под домом был просторный подвал.
У Толика в Белгороде родился ребенок, жена потребовала присутствия мужа в доме, и Толик, предварительно поругавшись с Шурой, уехал к семье. Третьим в нашей бригаде стал работать Юра. Он не был художником, но руки у Юры были золотые. Выполняя работу установщика, он учился на ходу несложной оформительской работе. К числу достоинств Юры нужно отнести умение игры на гитаре и пения бардовских песен.
На плите мы варили картошку в мундирах и ели, расстелив на столе чистую бумагу. В доме чувствовался дух живого огня, очага.
У художника Лени, обитавшего неподалеку, в полуподвальной мастерской появился новый приятель- поп, отец Александр. Когда-то Александр окончил экономический институт, женился. Его родители преподавали историю в вузах. Вдруг Александр увлекся религией, бросил работу и подался в духовную семинарию. Светская жена сбежала от прозревшего мужа. Новоиспеченного священника отправили в какую-то глухую деревню, где даже его поездки на велосипеде воспринимались прихожанками как экзотика. Молодой мужчина в деревне, без жены совсем одичал. Поэтому периодически отец Александр пускался в загул. Он приезжал в Харьков в поисках приключений. В одну из поездок он познакомился с Леней – владельцем мастерской. Леня великодушно разрешал батюшке грешить в служебном помещении. Однажды, явившись утром на работу, Леня обнаружил отца Александра, спящим на полу. В поповской бороде суетилась мышка, доедая остатки греховной трапезы.
Днем Леня водил скучавшего по общению Александра по мастерским коллег. Как-то эта парочка явилась к нам в гости. На плите в этот момент булькала кастрюля с картошкой. Отец Александр засуетился, возвеличивая в своей речи живой огонь домашнего очага, и напросился на совместный обед. Леня помчался за бутылкой и харчами, а батюшка сцепился с Шурой в споре на вечные темы. Наблюдать этот спор было очень интересно. В частности, очень горячо обсуждался вопрос о бессмертной душе и о том, куда она, эта душа, девается при аборте. В этом споре были затронуты различные вопросы. Александр излагал свои взгляды торжественным, не терпящим возражения тоном. Забавно было слушать истины из уст человека, о похождениях которого мы уже были наслышаны.
Нам дали большой заказ: оформление курсов гражданской обороны. Шура с Юрой занялись ГО, а я пребывала в мастерской, выполняя эскизы для других объектов и делая посильную работу для гражданской обороны.
Однажды мне заказали оформление детской парикмахерской. В помещении нужно было спроектировать перегородку, отделяющую рабочую зону от вестибюля. Шура посоветовал заложить в эскиз витражи, выполненные с помощью пескоструйки. Я никогда не делала подобной работы, но Шура уверял меня, что это несложно. Наш сосед – художник Иван, обитавший в соседней мастерской, купил себе компрессор и обещал одолжить его для работы. Понадеявшись на Шурину помощь и Ванин компрессор, я бездумно нарисовала декоративную перегородку с прозрачными витражами, где рисунок был матовым на фоне прозрачного стекла.
Наступили холода. Мои соратники работали на курсах ГО, в теплом помещении, а проблема с отоплением мастерской легла на мои плечи. Рабочий день начинался с того, что я ходила по близлежащим развалинам и собирала доски. Потом эти доски рубила и топила печку. Однажды я нашла останки сарая с небольшим количеством угля и на какое-то время обеспечила себя топливом. Подошло время для выполнения витражей в материале. Шура появлялся набегами и руководил моей деятельностью. Из жести он согнул большой короб, который ставился на плиту. В мои обязанности входило натаскать ведрами песок, высушить его в этом коробе и просеять. Песок был промерзшим, при нагревании от него шел специфический запах. Наверное, все кошки в округе посещали эту кучу. Я просеивала песок через редкое сито и предчувствовала, что авантюра с витражами вряд ли обойдется малой кровью.
Потом было нарезано оргстекло. Я купила медицинскую клеенку, вырезала из нее шаблоны и наклеила эти шаблоны на стекло резиновым клеем. Клеенка защищала поверхность от струи песка. Незакрытые части под струей песка матировались.
Наконец, все было готово для выполнения работы. Пескоструить мы решили в подвале. На дворе была зима. Компрессор оказался такой мощности, что мои шаблоны рвало в клочья, а сжатый воздух в шланге превращался от мороза в лед. Я совершенно не разбиралась в этих проблемах. Сроки поджимали. До конца месяца нужно былосдать заказ. Шура заявил, что пескоструить придется в помещении. Все соседи вошли в мое положение и пообещали помочь. Производственная необходимость — святое дело. Ради производственной необходимости, как провозгласил Ваня,
Жизнь коротка и жить надо уметь. Надо уметь уходить с плохого фильма, бросать плохую книгу, уходить от плохого человека – их много..., дело, не идущее, бросать, от посредственности уходить... Время дороже. Лучше посмотреть на ребёнка, на огонь, на женщину, на воду... Со спектакля тоже не уйдёшь. Шикают, одёргивают, ставят подножку, сидишь до конца. Компьютер прилипчив, светится как привидение, зазывает как восточный базар.Только книга деликатна: снял с полки, полистал, поставил. В ней нет наглости, она не лезет в тебя без спроса, стоит, ждёт, когда возьмут в тёплые руки, и она раскроется. Если бы с людьми так. Нас много, всех не полистаешь, даже одного, даже своего, даже себя. Жизнь коротка, что-то откроется само. Для чего-то установишь правила, на остальное нет времени. Закон один: уходить, бросать, захлопывать или не открывать, чтобы не отдать этому миг, назначенный для другого...
М.Жванецкий
Эту цитату я нашла в дневнике GRIGOROVICH
Это был хороший период жизни. В основном, я занималась эскизами. Затем по эскизам делала чертежи и шаблоны для отдельных фрагментов. Правда, мне приходилось курировать исполнение эскизов.
В комбинате работал глухонемой художник. Вид у него был замученный, изможденный. Каждый день к нему в мастерскую приходила его жена и приносила мужу еду в баночках. Объясняться с заказчиками ему было трудно, поэтому и с заказами были вечные проблемы. Я старалась заложить в эскиз какой-нибудь кусок работы для него: уголок качества, уголок покупателя, витрины для образцов используемых материалов и т. п. Все переговоры с заказчиками я вела сама, а художнику объясняла, что нужно сделать. Это была оформительская работа: обтягивание планшетов искусственными пленками, наклейка разных предметов, карманы для листов с информацией, поклейка пластмассовых букв.
Я научилась довольно активно общаться с глухонемым художником. Часть понятий я передавала жестами, научившись этому у своего собеседника, что-то писала на листиках. Что-то медленно проговаривала. Наши жаркие диалоги, с бурной жестикуляцией, произношением слов, толканием друг друга и прочими атрибутами сурдо общения у моих коллег вызывали большой интерес.
Летом я делала эскизы в мастерской, сидя у раскрытого окна. Из окна был виден двор, старый дом, находящийся в состоянии капитального ремонта, подворотня, за которой располагалась мастерская Шуры и его соратников. Недалеко были конторы мастеров и администрации комбината. Все находилось на одном пятачке.
В Шуриной бригаде начались разногласия. Все трое художников хотели командовать парадом и никак не могли определиться, кто из них главный. Наконец один из них – Володя- отделился, обзавелся личной мастерской и начал работать самостоятельно. Шура остался в своем домике с еще одним Володей, но работать они тоже стали каждый на себя. Домик состоял из трех частей: большой рабочей комнаты, маленькой с закрытыми наглухо окнами и прихожей. В маленькой постоянно обитал, превратив рабочее помещение в жилую комнату, Шурин напарник, Вовчик. Как он там жил без удобств – понятия не имею. Шура говорил, что Вовчик мылся только до уровня ключиц. В комнате у него стоял обогреватель. Вовчик регулярно ловил мышей, используя для этого баночку из-под майонеза и пятак. В соседней большой комнате было газовое отопление –АГВ. Мышей Шура ловил цивилизованно- мышеловкой. Рядом с мастерской, в ремонтируемом доме оставалась одна жилая квартира. В ней обитали дедушка с внуком. Дедушка, такой божий старичок, как оказалось, был в свое время конюхом-извозчиком не то у Махно, не то у Петлюры.
Однажды рабочие, ремонтирующие дом, зашли ко мне и попросили написать им плакат по технике безопасности. Я написала, а в благодарность работяги подключили мне обрезанную газовую трубу. Теперь в мастерской можно было сварить что-нибудь на плите и затопить печку.
Неподалеку от моей мастерской располагалось еще одно отделение комбината- редакторский участок. Литературные редактора поставляли в местные газеты рекламу службы быта. С ними рядом обитали двое фотографов. Редакторами работали трое мужчин и две красивые блондинки. Один из редакторов – поэт Иван отсидел несколько лет в лагерях за инакомыслие. В его стихах лидирующей была тема выпивки с друзьями. При этом в поэзии горячо обсуждался вопрос, за чьи деньги была куплена выпивка и закуска. Редакторши обе были очень симпатичные девушки. Позже, уже не работая в комбинате, я узнала, что одна из них – Вера, погибла страшной смертью, под колесами грузовика.
Однажды я узнала, что на работу редактором в комбинат поступил Гена Г. С Геной я была немного знакома. Как-то наша соседка Зина – девушка с филологическим образованием привела Гену к нам домой. Это был мужчина лет под 40, с седой калининской бородкой и усами. Вел он себя прилично, состоял в Союзе писателей и являл собой образ интеллигента от литературы.
Мы с Зиной и моей сестрой Наташей послушали разговоры о литературных проблемах, угостили Гену чаем с какой-то едой, на этом мое общение с ним кончилось. Учитывая благородные седины литератора, я бы, наверное, в трамвае уступила ему место. И вот Гена, оказывается, работает по соседству. Как-то он заглянул в мою мастерскую. Мы поговорили о том, что мне очень хочется заниматься книжной графикой, но в Харькове нет возможности осуществить эту мечту. Гена сказал, что в местном издательстве «Прапор» у него есть кое-какие связи, и он поговорит насчет меня. Вскоре Гена появился в моей мастерской вновь. Он достал свой блокнотик и принялся читать какие-то литературные фрагменты. В этих цитатах кто-то кого-то разоблачал, в них присутствовали намеки на неизвестные мне обстоятельства, и вообще я по своей серости ничего не поняла. Но словесный поток завораживал, заставляя прислушиваться и пытаться вникнуть в смысл читаемого.
Оказалось, что у нас есть один общий знакомый художник. Гена сказал, что художник болен
Интернет резко отделил одно поколение от другого. Всё! Родители с детьми практически мало контактируют. Вы, получив этот чемоданчик, этот компьютер, вы тащите с собой в руках просто митинг и толпу. Открываете - там толпа. Вот эти блоги... Право высказаться получили все. У кого есть мысль, нет мысли, есть фамилия, нет фамилии, ради чего он говорит - непонятно. Огромная свалка, где люди ищут чего-то и находят. Кто женщину находит там. Кто мужчину находит. Кто-то находит в этой свалке, огромной, дикой свалке - шутку находит, с которой он потом выступает несколько лет подряд. В общем, там, конечно, масса мусора и много полезного.
Но важно, что человек без особой мысли, без фамилии стал услышанным - это потрясает! Никогда раньше такого не было. Где, на каком митинге, на какую трибуну вы могли прорваться, сказать "дайте слово, я себя называть не буду". Кто, где? А ты кто такой? А документы есть? Нет? А когда нет документов - куда ты идешь? К сожалению, слово получили все - дети, бандиты, педофилы, фашисты, проститутки, ученые, умные... Все там разговаривают...
Люди в Интернете воспитывают друг друга. А я уже перечислил, кто там находится. Что они сделали полезного - молодежь - отсекли пожилых мгновенно. Старики с ненавистью смотрят на клавиатуру. От слова "браузер" у них просто судороги, они просто сатанеют. То ли "братан", то ли блатное что-то. Жаль, конечно, стариков, но я никогда не видел, чтобы мир так перевернулся, что люди настолько постарели...
Я однажды прочел блоги, о себе там прочел - одно содрогание, ужас, повеситься можно. Значит, ну в основном хорошее. Ну вдруг кто-то пишет: "Старик... Как этот жалкий..." Про меня! Они меня видели в Юрмале, я там выступал. Ну как я могу там не выступать? Это как соревнование. Это ж как олимпиада. Ну мы выходим, и я выхожу. "Старик... Как ему не стыдно? Как он выглядит среди вот этой всей шушеры". Ну если "шушера", так чего ж я плохо выгляжу? Вот я прочел два таких отзыва. Одна женщина какая-то и второй парень с ней перекликнулся на эту тему. Они оба пришли к тому, что пожилой. Что если бы Пушкин дожил до такого возраста, что бы он плел, бедный Александр Сергеевич. Зачем ему это всё было бы нужно? Вот как хорошо, что Александр Сергеевич так рано погиб на дуэли. Как хорошо, что... В общем, слава тем, кто помер рано. И просто не знаешь, как вернуться и удовлетворить эти просьбы.
…Если есть стиль - есть человек. Это говорят о писателе, но это можно сказать о любом человеке. Письмо, написанное с фронта - всегда видно. Всегда чувствуется, что оно написано с фронта. Это понятно и виден человек за этим. Я хочу видеть за этим человека.
Полина Самойловна вынула из сейфа бланк с заказом, и мы с Тамарой принялись выполнять эскизы витрин. Вернее, за эскизы взялась я, а Тамара занялась своими проблемами: беременность, съемная квартира, заготовка топлива. Эскизы я делала дома, так мне было удобнее. В комбинате работал мой институтский знакомый Шура. О Шуре нужно рассказать отдельно.
Это был очень колоритный молодой человек. Шура учился на третьем курсе промышленно-графического факультета, когда я поступила в институт. Это был парень около двух метров роста и более центнера веса. Один из его дедушек был якутом, а другой – евреем. Такая вот гремучая смесь. Шура пошел в якутскую родню: азиатские щелочки глаз и усы, как у воинов Чингиз-хана. На просмотре я увидела невообразимые по контрасту сопоставляемых изображений коллажи Шуриной работы. В институте он активно участвовал во всех мероприятиях. Заметив мои восторженные взгляды, Шура привлек меня к работе над украшением Дворца студентов к Новому году. Мне поручили намалевать на зеркале некое подобие кичевого коврика с русалками и лебедями. Шура относился ко мне со снисходительным превосходством. Позже он как-то емко прокомментировал, как я выглядела в институте. Смысл этих комментариев сводился к тому, что я была очень наивной девочкой, связываться с которой было неинтересно. Никаких заманчивых перспектив в отношениях.
Девушек в институте было мало. Однажды со мной очень дружелюбно разговорилась одна из старшекурсниц – Женя. Оказалось, что мы обитаем с Женей в одном районе, а Шура вообще был Жениным соседом: жил в соседней хрущовке. Женя пригласила меня на свой день рождения. За столом меня посадили рядом с Шурой, и Женин папа налил мне водки, предложив выпить за здоровье именинницы. Я испуганно сказала, что никогда не пила водку. Папа вцепился в меня мертвой хваткой, возмущаясь, что я не хочу выпить за здоровье его дочки. Присутствующие принялись меня уговаривать. Я хлебнула обжигающую жидкость, глаза полезли из орбит. Папа засуетился: «Запей водой!» Я схватила стоящую передо мной бутылку с прозрачной жидкостью (как оказалось, это была водка «Кристалл»), плеснула ее в бокал и запила. Мне показалось, что я сейчас умру. У меня было одно желание: доползти до двери, которая находилась на другой стороне комнаты. Между нами был стол, вокруг которого тесно сидели гости. Шура принялся кормить меня бутербродами с маслом. Потихоньку я пришла в себя, вернее, быстро опьянела. Стало тепло, гости кружились вокруг вместе с комнатой. Мне казалось, что я верчусь на веселой карусели. Весь вечер Шура ухаживал за мной, а потом потопал провожать. Возле своего крыльца я быстренько распрощалась с провожатым.
Курс, на котором учился Шура был очень дружным. У них был любимый преподаватель по композиции. Дверь на курсе обычно была заперта, и из-за двери слышна была музыка. Работы, выставленные студентами этого курса на просмотре, привели ректора института в ярость. В них было много формальных поисков и мало идеологической направленности. Преподавателя решено было уволить «за формализм». Двое студентов выступили в поддержку любимого педагога, и Шура был в их числе. Ректор заодно выгнал из института и этих храбрецов. Шуре грозила армия. Мы с Женей пришли к нему в гости. Он был в депрессии и, готовясь к солдатчине, побрился наголо. Теперь-то он уж точно был похож на воина Чингиз-хана.
Однако отец Шуры подсуетился, и его оставили служить в Харькове, в милиции. Кто-то даже пустил слух, что в конной. Все жалели Шурину лошадь. Теперь он иногда появлялся в институте в милицейской форме, перекидывался со знакомыми отрывочными фразами. Я тоже была удостоена короткого общения. Потом мельком узнала, что Шура женился. И вот теперь оказалось, что он работает в этом же комбинате. Работал он с двумя парнями. Он восстановился в институте, но теперь уже на вечернем отделении. Его коллеги были его сокурсниками. Их бригада была самая лучшая в комбинате. Мастерской был отдельно стоящий в глубине двора домик.
Я советовалась с Шурой по поводу эскизов, а он охотно консультировал меня. При создании эскиза нужно было учесть технологию исполнения, имеющийся в наличии небогатый ассортимент материалов.
Мне было интересно на художественном совете. Сначала в комнате, где сидели мастера, рассматривали эскизы оформления интерьеров, эскизы витрин и вывесок. Потом члены худсовета шли по мастерским принимать готовую работу.
Эскизы витрин в моем исполнении получились удачными и были приняты по высшей категории. Заказчики подписали акт, а полученные за эскизы деньги мы с Тамарой поделили пополам.
Теперь нужно было воплощать задуманное в жизнь. Планшеты мы с Тамарой обтянули холстом и загрунтовали. Нужно было нарисовать на них толпу ребятишек в нарядных одежках. Я рисовала, а Тамара сидела рядом и очень эмоционально рассказывала о том, как она познакомилась со своим будущим мужем, как начиналась супружеская жизнь, как проходит беременность. Вся
Я устроилась работать в художественно-рекламный комбинат после года мытарств на парфюмерной фабрике и на мебельном комбинате. Через год после окончания института мне уже казалось, что я ничего не умею.
Директор комбината предложил мне сделать несколько эскизов рекламных плакатов для предприятий службы быта: парикмахерской, ателье мод или сапожной мастерской. Комбинат специализировался на оформлении именно таких заведений. Вернее, комбината как такового не было. Он строился. А пока существовало множество мастерских, расположенных в аварийных помещениях, в домах, предназначенных под снос. Это были, чаще всего, комнаты в полуподвалах с удобствами во дворе. Администрация комбината тоже находилась в таком же полуподвальном помещении. Работали в комбинате помногу лет мужчины, художники-самоучки. Уровень рекламы был соответственный. Правда, появилась мастерская по изготовлению вывесок из пластмассы, где колдовал, создавая невиданные смеси и штампуя буквы, мудрый еврей Перлин. Работа там была вредная, оборудование самодельное.
Я принесла свои эскизы, директор очень обрадовался. Наверное, на фоне производимой в комбинате продукции, мои работы выглядели хорошо. Он позвал своего заместителя, хвастливо показал тому принесенные рисунки, и вопрос о моем трудоустройстве был решен.
Вместе со мной на работу в комбинат после художественного училища пришли молодые супруги Л. и молодая художница Тамара. Мастер оформительского цеха Полина Самойловна объявила мне, что я буду работать с Тамарой. Она показала нам нашу мастерскую: сырую полуподвальную комнату с большим рабочим столом. Сказала, что как только будет какой-нибудь заказ, мы его получим. Работа сдельная. Выполненную работу принимает художественный совет. Он определяет категорию, уровень исполнения работы. Затем мастер выписывает акт. Если акт подпишет заказчик, то мы, как исполнители, получим свой процент от суммы, указанной в акте. Причем художник не должен зарабатывать в месяц больше 200 рублей. Если зарплата выше 200, то деньги свыше этой суммы переносятся на следующий месяц.
Тамара находилась в возбужденном состоянии, вываливая на меня подробности своей супружеской жизни. Ее муж поступил в художественный институт, она была беременна (небольшой срок), нужно искать квартиру, обустраиваться.
Поскольку заказа не было, я предложила своей коллеге найти заказ самостоятельно.
В самом центре города, на площади Тевелева, ныне переименованной в площадь Конституции, находилось детское ателье мод. Оформление витрин в ателье отсутствовало, и мы отправились туда с предложением оформить эти самые витрины. Заведующая сказала, что будет очень рада, если мы сделаем что-нибудь красивенькое, но решают эти вопросы в дирекции фабрики индпошива № 1, которой и принадлежит это ателье.
Весь город, как оказалось, был разделен на зоны: ателье одной зоны подчинялись фабрике № 1, другой район – фабрике индпошива № 2 и т. д. Кроме этих фабрик были еще фабрики по ремонту обуви, парикмахерские и банно-прачечные хозяйства, фабрика трикотажных изделий, объединение, курирующее работу мастерских по ремонту бытовой техники. Словом, служба быта была разветвленной системой, охватывающей не только город, но и область. А наш комбинат призван был оформлять и украшать все эти многочисленные мастерские, ателье, парикмахерские и дома быта.
Мы с Тамарой, ничуть не смущаясь, отправились в управление фабрики, предложили свои услуги, нашим предложением заинтересовались, выдали бланк с официальным заказом, и через несколько часов мы вернулись к мастеру со своим уловом. Полина Самойловна работала в комбинате давно, знала все повадки художников и заказчиков. Она похвалила нашу расторопность и спрятала бланк-заказ в сейф. Оказалось, что моя работа по зарабатыванию денег временно откладывается. На повестке дня возникла новая задача: меня отправляют на месяц за город в совхоз на сельхозработы. Тамара, как дама в положении, в этом мероприятии участвовать не будет. Отказаться с моей стороны было бы несвоевременным. Начальник цеха – Виктор Иванович – озвучил сказочные перспективы моего проживания в общежитии совхоза: трехразовое питание и работа по сбору урожая на свежем воздухе. Виктор Иванович был отставником, летчиком. Советский энтузиазм и перманентная готовность к подвигу вскипала в нем и пузырилась. Правда, проявлять энтузиазм и совершать подвиги должен был кто угодно, но не Витя. Он только вдохновлял и направлял, находясь, как и беременная Тома, вечно в возбужденном состоянии.
Я отправилась домой собирать рюкзак. Совхозная страда нарушала все мои планы. Именно в это лето я ввязалась в творческую деятельность, и мне нужно было срочно готовить работу на областную выставку. Я взяла кусок ДВП, прикрепила к этой картонке большими скрепками несколько листов плотной бумаги, засунула в полиэтиленовый пакет пузырек с тушью, ручку, запас перьев, тряпочку и настроилась, не смотря ни на что, сделать работу на выставку.
В
Это цитата сообщения vall-12 Оригинальное сообщение
Евге́ний Вале́рьевич Гришкове́ц (р. 17 февраля 1967, г. Кемерово) — русский писатель, драматург, режиссёр, актёр, музыкант.
Мне было 11 лет, когда я впервые увидел его по телевизору. До этого, я , конечно, слышал его тексты, но в исполнении Райкина или Карцева с Ильченко. Я был разочарован тем, как выглядел человек, о котором так много говорили родители и друзья моих родителей. Но я запомнил, как я в первый раз его увидел. Я запомнил, и понимаю, что Жванецкий только так и должен был выглядеть, и по-другому никак.
А он с того момента, как появился, был и остаётся самым главным и самым лучшим в той сфере деятельности, которой занимается. Как он сказал однажды, что он туловищем принадлежит к цеху юмористов. Это остроумно сказано и очень в его стиле. Да, ему приходилось и приходится выходить на одни с этими юмористами сцены. Но они все вместе существуют одним каким-то общим клубком (от слова клуб),а Жванецкий существует совершенно отдельно. Хотя, именно он создал целые форматы, направления и даже каноны. Но в чужих головах, устах и руках это всегда превращалось в сомнительного качества вторичный продукт. Он создал целый язык и он предъявил миру нового героя. Вот про этого героя и я хотел бы сказать.
Герой Жванецкого это не герой фельетонов, не критикуемый сатирой скволыга, бюрократ или другой остро социальный персонаж, не юродивый фрик, типа выпускника кулинарного техникума в исполнении Хазанова. Герой Жванецкого совершенно не отделим от самого Михаила Михайловича. Жванецкий всё время, все длительные годы, только и развивал этого героя, и жил вместе с ним. Огромное количество его текстов складываются в роман жизни этого героя. А главная тема, главный вопрос, главное переживание этого героя - это: что за страна, в которой он живёт, что за время мы все переживаем и почему он так всё это сильно любит, что жить без этого не может?
Во время прошедшего три дня назад концерта Жванецкий отвлекался от чтения и много говорил. Несколько раз он начинал какую-то тему, и чувствуя, что она сложна и требует длительного развития, бросал её. Он делал это взволнованно, но при этом с безусловным доверием залу. Он доверял зрителям и не опасался быть непонятым, даже если ему не удастся довести высказывание до логического конца. И вот совершенно неожиданно и как бы ни с того, ни с сего, он, оторвавшись от чтения, сказал приблизительно следующее, сказал совершенно неожиданно:(текст привожу своими словами) "Да как они могли сомневаться в моём отношении к Родине! Я был всего один раз по-настоящему влюблён. Вот так, чтобы смертельно и невыносимо только один раз... А она уезжала из страны. Тогда многие уезжали. Она говорила: поехали вместе. А я остался. Какие им ещё нужны доказательства?! Что им ещё нужно?! Тогда здесь жить было невозможно, мне выступать не давали, и любимая женщина уезжала. А я остался. Потому что не могу я без... " - он не договорил, сделал паузу и продожил чтение. О ком он говорил, кто усомнился в его отношении к Родине, осталось неясным. Он озвучил нахлынувшую на него волну. И это было очень сильно.
Во время наших бесед он не раз говорил, что рад за то, что меня могут переводить на другие языки, и что я понятен иностранцам. Но говорил он это очень спокойно, отчётливо понимая свою обречённость на непереводимость. Его способ высказывания, его отбор слов, его синтаксис уже сами содержат огромные смыслы. И интонация его так же совершенно непереводима. А ещё он всегда говорил, что длинно писать не умеет. И конечно же Жванецкий отдаёт себе отчёт в том, что его тексты совершенно от него неотделимы. С листа их можно читать только для того, чтобы вспомнить, как читал это он. Он хорошо это понимает. И поэтому старается быть остро сегодняшним. Он изо всех сил живой. Он не высекаем из мрамора, он не бронзовеет.
Жванецкий, судя по всему, никогда не был диссидентом, не лез на рожон, и не был бессмысленным и отчаянным борцом с режимами. Я думаю, что если бы он умел и мог написать что-то вполне приемлемое и принятое советской властью, и тем самым обеспечить себе спокойную, сытую жизнь, он, может быть бы это сделал. Но он не мог. Он просто не умеет и никогда не умел писать бессмысленно, бессодержательно и глупо. Он просто не сумел бы выполнить заказ. И поэтому его голос был всегда неповторим и узнаваем и остаётся таковым.
Жванецкому очень нравится быть УМНЫМ человеком. Любой его даже казалось бы самый незначительный текст блещет умом автора. Ему нравится быть умным и ему нравятся умные люди, которым он, собственно, свои тексты и адресует. И конечно, Жванецкий невероятно глубоко знает жизнь, знает Родину, знает человека и любит Родину, человека и жизнь. Это так важно. Это просто необходимо сейчас. Иногда мне его присутствие необходимо просто физически.
Среди пошлости и безудержного безумия, которое царит на телевидении, среди псевдоинтеллектуальной книжной зауми новых литертурных процессов, где вновь и
Моему дневнику уже 4 месяца. За это время я приобрела некий опыт общения в Интернете. Он похож на общение в жизни, но все же немного отличается от реального. В виртуальном мире можно прикрыться псевдонимом – ником, как маской, написать, что ты живешь в Рио-де-Жанейро, хотя сам обитаешь в Конотопе. Вместе своей тронутой временем и пороками физиономии можно поставить портрет изысканной красавицы или красавца. Как-то даже увидела вместо аватара портрет расстегнутых брюк. Теперь я понимаю, что ошиблась изначально, написав свои подлинные данные и выставив свое собственное фото.
Все же в жизни ты более уязвим. Тебя могут обидеть, толкнуть, ударить в больное место, кинуть грязью в лицо. А разве в Интернете не так? Разве вы не наталкивались на откровенное хамство, на грязную реплику, на удар в больное место, которое ты сам в припадке откровенности выставил на всеобщее обозрение? Хамство принимает самые разнообразные формы. Тебе навязывают свою точку зрения, внушая, что она – самая истинная. Ты чувствуешь себя паршивым котенком, которого макают мордой в грязь.
С тобой разговаривают на каком-то исковерканном новоязе, пересыпанном матом, ругательствами, перекрученными словами, замененными буквами и орфографическими ошибками. Выработался даже некий язык, превращенный в новый стиль, новую субкультуру.
Часто ты не знаешь имени своего виртуального собеседника и вынужден общаться с инкогнито, обозначенным таким немыслимым ником, что, пытаясь вникнуть в смысл этого словесного ребуса, можно себе мозги скрутить. (Впрочем, об этом я уже писала).
Мы ползаем по дневникам, метя свою территорию интересов. Я уже узнаю знакомые лица, аватары, ники. Мы с вами одной крови. У нас одна среда увлечений, мы интересны друг другу.
Напоровшись на агрессию, на хамство, мы теряемся, переживаем, огрызаемся. Но в Интернете можно продумать язвительный ответ, напечатав его в комментариях или в личном письме. Можно удалить то, что тебе не нравится, в конце концов, закрыть дневник, сделав его недоступным для всех, кроме. В жизни не всегда так оперативно отреагируешь на оскорбление.
А для чего мы вообще тогда лепим свои дневники? Зачем вываливаем во всемирную сеть свой житейский мусор, свои размышления, свой опыт, информацию, которой хочется поделиться? Мне кажется, что в основе всей нашей бурной дневниковой деятельности лежит желание заявить о себе, как о личности со своим неповторимым внутренним миром. И, наверное, все же одиночество, недостаток общения в реальном мире.
Вот я и предлагаю поделиться личным опытом виртуальной техники безопасности, рассказать о вашем опыте общения с виртуальными хамами и методами общения с ними.
Это цитата сообщения Татьяна_Зеленченко Оригинальное сообщение
Женщины, лошади, дриады и амуры
Многие из этих работ разбросаны по моему дневнику. Я собрала их, объединив в один пост.
Эти графические листы посвящены жизни женщины. Такой жизни, которой живу я сама. Я называла цикл этих работ " Лошади с крыльями".
[591x504]Вот один из этих листов. Называется "Взлететь бы..."
Отцу предложили новое место работы: начальник штаба гражданской обороны в проектном институте. Директор выделил помещение под кабинет ГО. Были заказаны стенды, куплена киноустановка. Отец очень гордился своим кабинетом. Он составил график занятий и принялся планомерно просвещать инженеров, как нужно себя вести во время атомного взрыва или химической атаки.
Инженеры, посмеиваясь над наивным отставником, похаживали на эти занятия. Вскоре была объявлена подготовка к соревнованиям сандружинниц. Институтские дамы яростно сопротивлялись, не желая участвовать во всех этих мероприятиях с противогазами, маршировками и перетаскиванием тяжелых раненых мужиков.
Директор приказным путем сколотил отряд санитарок, и работа закипела. Была приглашена женщина-врач, которая учила девушек бинтовать, накладывать шины и оказывать первую медицинскую помощь. На районных соревнованиях команда сандружинниц заняла 26-е место.
Отец отправился к директору и убедил начальство поощрить старательных санитарок. Директор распорядился оплатить трехдневную поездку всей команды в теплую Ялту. Дамы кинулись лобызать отца, а из поездки привезли для него крымское вино.
На следующий год не было отбоя от желающих помаршировать в противогазах. На очередных соревнованиях санитарная команда заняла второе место.
Отец опять потопал к директору. Директор уже без сопротивления отправил сандружинниц по коллективной путевке на три дня в Ригу. Из Латвии сослуживицы привезли море впечатлений и бутылку рижского бальзама для отца.
Отношение к отцу в институте менялось. Он спрашивал: «Как дела?», а, выслушав собеседника, не оставался равнодушным. Он старался, чем мог, помочь человеку. Коллеги по институту уже не посмеивались над старым воякой, в полной мере оценив его человечность и бескорыстную готовность придти на помощь.
К празднику Победы отец готовил доклад. На листе ватмана он вычертил схему блокады Ленинграда и принялся рассказывать о том, что ему самому пришлось пережить на ленинградском фронте. После выступления к нему подошли женщины и со слезами на глазах сказали: «Спасибо, что есть такие люди, как Вы». Я помню, что на годовщину Победы отца привезли из института на служебной машине. Он не мог донести все подаренные ему цветы. Комнаты были уставлены тюльпанами. Тюльпаны стояли в вазах, банках, бидонах и ведрах.
Случилось так, что помещение кабинета ГО директор вынужден был передать во владение другому учреждению, обитавшему в этом же здании. Отец расценил этот акт, как личное оскорбление. Он подал заявление об уходе. Его отговаривали все: директор, сослуживцы, парторг, мы всей семьей. Но отец закусил удила.
Уволившись из института, он недолго оставался безработным. На базу облпотребсоюза требовался начальник штаба ГО. Это было время дефицита. На базе было все: продукты, одежда, обувь, игрушки. Туда приезжали отовариваться большие и маленькие начальники, блатные человечки, родственники и знакомые нужных людей, прочая многочисленная шУшера.
На базе существовали различные ритуалы обслуживания посетителей. Для каждого ранга свой этикет. Кого-то директор вел на склад сам, кого-то обслуживал вызванный завскладом, кто-то шел в нужном направлении самостоятельно, а о визитере предварительно звонили по телефону, чтобы его встретили и приветили.
Отец был на этой базе белой вороной, не вписывающейся в общую стилистику. Он приходил с работы и вместе с мамой отправлялся в универмаг покупать обувь. О том, что на базе можно купить все, что угодно, я узнала от приглашенного для ремонта моей квартиры маляра. Он работал на базе и рассказал, что все необходимое приобретает на работе.
Свое нежелание покупать что-либо на базе отец объяснял просто: «Я не хочу быть обязанным кому-либо и не хочу быть зависимым от кого-либо».
Комплекс Дон Кихота опять заставлял его ввязываться в разные разборки, вступаться за обиженных. И при этом зацепить его было не за что. Ткнуть в нос: «У самого рыльце в пушку!» — не получалось.
Мне запомнился такой случай. На одном из складов работала неопытная девчонка, на которую списали все украденное со склада. Получилась внушительная сумма. Девушка собиралась уходить в декрет. Ее уволили без права занимать какую-либо должность в профессиональной сфере и обязали выплатить сумму стоимости похищенного. Отцу рассказали об этом случае, а когда женщина родила, сообщили, что у нее в доме одни голые стены. Лишней тряпки нет. Заодно поведали о том, кто на самом деле украл товар с базы. Разумеется, это было под силу только начальнице склада.
Отец отправился к директору базы. Изложив все, что ему стало известно, он взывал к партийной совести директора. Тот понял, что связываться с отцом нежелательно. Директор сообразил, что отец может со своими поисками справедливости двинуться куда-нибудь в верхние сферы, и согласился пересмотреть карательные меры. Пообещал восстановить женщину на работе и оказать материальную помощь.
Грянул Чернобыль.
В нашей пятиэтажке жили разные люди: рабочие завода имени Малышева, инженеры, врачи, педагоги. На лестничной клетке в двухкомнатной квартире одну комнату занимала Домна Ивановна- пожилая, симпатичная женщина. Домна Ивановна была арестована в 1937 году, за компанию со своим мужем- рядовым работником какого-то райкома. Она просидела 20 лет. Жизнь ей спас начальник тюрьмы. Взял к себе в дом домработницей. Детей забрали в детский дом. Сын, повзрослев, попал на фронт, где и погиб. А дочка – Аллочка- выросла, вышла замуж за военного, родила двоих детей. Ее мужа отправили служить в Польшу.
Алла (Алла Прокофьевна) отправила свою дочь Таню к бабушке. Таня уже училась в старшем классе, нужно было думать об образовании. Так у нас появилась новая подружка – большеглазая симпатичная Танечка. Она окончила музыкальную школу, подбирала на пианино популярные песенки и записывала мне ноты. А я с удовольствием играла на пианино любимые мелодии. Таня поступила в математическую школу, ее продвинутые друзья стали часто наведываться к ней в гости, моя сестра с удовольствием общалась с математической компанией. Ко мне Танины друзья относились снисходительно: я для них была маленькой девочкой.
В 1968 году, после событий в Чехословакии, Таниного отца демобилизовали, и ее родители приехали с сыном Павкой в Харьков. Вся эта честная компания поселилась в одной комнате у Домны Ивановны. Танин папа- Григорий Павлович, дядя Гриша был ровесником моего отца, они подружились, часто сидели на скамейке у подъезда и вспоминали войну. Соседские бабки подсаживались рядом и прислушивались к фронтовым рассказам.
По закону дяде Грише должны были дать квартиру. Чтобы ускорить этот процесс, дядя Гриша внедрился в райисполком, служащим в квартирный отдел. Где-то через год он получил квартиру. Однако Танина семья довольно часто навещала бабушку. Соседи заходили к нам в гости, приглашали моих родителей на праздники к себе. Однажды дядя Гриша рассказал нам о том, что на работу в райисполком ищут человека. А дело было так: зам председателя райисполкома вменялось в обязанность заниматься природоохранной деятельностью. Рабочие заводов и фабрик, учащиеся и студенты района сдавали копеечные взносы, состоя поголовно в обществе охраны природы. Кроме того, сами предприятия и учреждения сдавали еще и юридические взносы. В результате собиралась значительная сумма. На эти деньги покупали саженцы и семена цветов и травы, устраивали фестивали соответствующих фильмов, приглашали лекторов с лекциями о том, как нужно беречь природу, организовывали конкурсы детских рисунков и прочие мероприятия. Проблема состояла в том, что не было оплачиваемой должности для человека, который должен был всем этим заниматься. Райисполком взял для этой деятельности женщину, пообещав ей взамен решение какой-то проблемы, но дама, собрав значительную сумму, исчезла вместе с деньгами в неизвестном направлении. Заместителя председателя шерстили на всех заседаниях и совещаниях. Он кинул клич среди работников райисполкома, чтобы нашли ему честного человека.
И вот дядя Гриша пришел с этой вестью к нам и принялся агитировать маму взяться за эту работу, советуя ей попросить взамен за бесплатный труд поменять нашу двушку на трехкомнатную квартиру. Тем более, что родители, будучи участниками войны, имели право на дополнительные квадратные метры.
Маме было около 60, и мы принялись уговаривать ее, убеждая, что это – единственный наш шанс улучшить жилищные условия. Дядя Гриша расписал заместителю мать как порядочного человека, фронтовика и потащил ее знакомиться в райисполком. Начальник пообещал со временем поменять нам квартиру, и мама взялась за дело. Вскоре район оказался в числе лучших в городе по охране природы, мама организовала многочисленные районные общества: садоводов, кактусоводов, цветоводов, пчеловодов. В них состояли люди, одержимые своими увлечениями, что, впрочем, не мешало некоторым из них крутить интриги в своей компании. Все эти общества собирали плоды своих трудов, а потом приносили какие-то дары в дом ребенка в качестве подарков.
Мама поехала на завод Малышева и выпросила в профкоме купить для детей сирот подарки к 1 сентября. Дети, получив в подарок портфели с увлекательным содержимым, совсем забыли про ведра с яблоками и банки с медом.
Для школьников в кинотеатре «Салют» бесплатно крутили кино, в парке Артема проходили конкурсы. Словом, работа кипела. В кабинете у мамы стояли мешки с семенами. Сборщики взносов получали свой законный процент от собранной суммы и кулек с семенами в придачу.
Заместитель председателя вполне оценил мамину деятельность, награждая ее почетными грамотами и букетиком гвоздик ко дню Победы. В 1972 году мы переехали в новую трехкомнатную квартиру в новой девятиэтажке. Года через 3 должность, которую занимала мама, стала оплачиваемой. Где-то рублей 90. Мама проработала в райисполкоме 18 лет.
Мы переехали в Харьков, когда сестра училась в 10
На курсе царила атмосфера недоброй конкуренции. Особенно это касалось композиции. Мне запомнились несколько случаев, когда студент, принеся на занятие набросок плаката или рекламной листовки, вдруг оказывался перед фактом: его однокурсник приносил на следующее занятие готовый плакат с позаимствованной идеей. Особенно такой подлянкой грешили выпускники Симферопольского художественного училища.
Однажды случился инцидент, повлекший за собой драку. Нам дали задание: выполнить в какой-нибудь технике гравюры индустриальный пейзаж. На дворе свирепствовал «суровый стиль». Один из студентов стырил рисунок, опубликованный в «Известиях». Он аккуратно скопировал и вырезал индустриальный пейзаж на линолеуме. При печати изображение зеркально отразилось, и результат казался изобретательному конъюнктурщику безупречным. Но надо же! Кто-то углядел все-таки злополучный пейзаж в газете. Не поленились вырезать исходник, и на собрании графического факультета после того, как было объявлено о награждении изобретательного студента премией имени кого-то или чего-то, вдруг поднялся Саша Гуров – студент из Владимира и предъявил всем первоначальный вариант награжденного произведения. Дальше была немая сцена, потом охи-вздохи руководителей кафедры. Позже последовала драка Гурова с несостоявшимся лауреатом.
Однажды я тоже воспользовалась готовым коллажом из журнала «Знание-сила», скопировав контрастное изображение паровоза с надписью: «Наш паровоз, вперед лети!». Революционная тематика заданий всегда ставила меня в тупиковое положение. И надо же! Гуров все-таки нарыл коллаж в популярном журнале. Но не стал меня разоблачать. Просто со смехом сказал мне об этом на ушко. Ко мне вообще относились доброжелательно, вникали во все мои амурные похождения, наставляли на путь истинный, давали полезные советы и называли «салагой». Видимо, слишком уж наивной девочкой я выглядела в глазах своих сокурсников.
Гуров вообще любил устраивать со мной словесные перепалки, в которых я старалась блеснуть юмором и «ерундицией».
Когда мы встретились через 20 лет после окончания института, Гуров примчался из своего Владимира на эту встречу и за столом опять попытался затеять со мной словесный турнир, а потом отправился провожать, выспрашивая по пути, как сложились мои отношения с бывшими воздыхателями. Почему-то моя биография его очень волновала.
Интересным предметом была «работа в материале». Это было изучение различных техник эстампа: литографии, линогравюры, офорта.
Литография – это рисование специальными карандашами или литографской тушью на толстых тяжелых известняковых камнях. Техника напоминала рисование на шероховатом, хорошо натянутом листе ватмана. Только исправить погрешности было трудно. Потом изображение протравливалось, но поверхность, покрытая тушью или карандашом, оставалась нетронутой. На камень валиком накатывалась краска, сверху камня накладывался лист бумаги и под давлением прокатывался. Получался оттиск, напоминающий рисунок.
Линогравюра мне нравилась меньше. Одно неверное движение резцом – и начинай работу сначала. Да и оттиск получался грубоватый. Линогравюра не терпела мелких штрихов.
Самым интересным был для меня офорт – гравюра на цинке. Офорт напоминал перовой рисунок, позволял тонкий штрих. В офорте было несколько техник. Можно было рисовать по пластине, покрытой кислотоупорным лаком. Потом цинк погружался в раствор кислоты, вытравливающей процарапанные места.
Можно было обойтись без лака – просто царапать рисунок по металлу. При этом образовывались заусеницы, создающие при печати толстые жирные штрихи. Можно было припорошить плоскость металла порошком канифоли, создавая при протравке пятно с интересной фактурой. Потом нужно было втереть в царапины краску, а излишки снять с металлического листа прямо рукой. Каждый оттиск чем-то отличался от другого. Правда, после работы в офортной мастерской от меня разило скипидаром, руки с трудом отмывались от типографской краски, а одеваться можно было только в черное. Халат не спасал от краски. В трамвае я старалась забиться в уголок задней площадки. Входящие в вагон принюхивались: кто-то краску везет.
Преподавал работу в материале на первом курсе интересный педагог- Виталий Николаевич К. Единственной запоминающейся чертой был его насмешливый взгляд с ленинским прищуром. Казалось, он сейчас скажет: «Я все знаю, но вам ничего не скажу». Обойдя класс, В.Н. сохранял загадочное молчание. Никаких замечаний, никаких советов. А я очень нуждалась и в замечаниях и в советах. Поэтому я чуть ли не хватала педагога за полы пиджака. Но ничего вразумительного так и не услышала. Весь опыт приобретался под руководством лаборанта, на практике, при печати.
Я всегда с нетерпением ждала уроки по пластической анатомии. Вел их пожилой преподаватель по фамилии Цинкин. Он был
Всех принятых в институт студентов собрали в вестибюле старого корпуса на втором этаже. Нас предупредили, что занятия начнутся в октябре. Но каждый студент должен отработать энное количество часов на строительстве нового корпуса. Нам предложили написать, в каком месяце для каждого из нас желательно отработать на стройке. Я записалась на сентябрь, и мы всей семьей поехали отдыхать в Феодосию.
Экзамены с нервотрепкой остались позади, радость бурлила во мне, и я принялась на отдыхе рисовать иллюстрации к «12 стульям», наслаждаясь юмором, хороводом персонажей, ставших уже нарицательными.
У нашей квартирной хозяйки в комнате, где мы обитали, была прекрасная библиотека: полные собрания сочинений Чехова, Куприна, Толстого, Лермонтова, энциклопедия Брокгауза –Эфрона, Цветаева, зарубежные доселе не читаные авторы. Море, книги, отдых, сон— все было прекрасно.
Лето 1968 года. Вдруг отцу пришла телеграмма (военные на отдыхе непременно регистрировались в местном военкомате): срочно прибыть по месту службы. Начались события в Чехословакии. Отец жил в Харькове на казарменном положении, мать дергалась, боясь, что мы, в случае чего, не сможем уехать из Феодосии. Если раньше мы уезжали на катере на Золотой пляж, то теперь сидели на забитом битком городском пляже, занимая топчаны в 5 утра и прислушиваясь к новостям из репродуктора. В состоянии тревоги мы «доотдыхали» и вернулись в Харьков.
Дома меня ждал еще один сюрприз: открытка из института, в которой требовалось немедленно явиться для прохождения практики в день, который уже давно прошел. Иначе будет рассматриваться вопрос об отчислении студентки Зеленченко из института.
Я помчалась в институт. В вестибюле, у входа, за столом сидел пожилой тучный дядя в кожаной куртке и зеленой велюровой шляпе. Запыхавшись, я показала ему открытку и спросила, что же мне делать? Дядька равнодушно прочел открытку, успокоил меня и сказал, чтобы я приходила прямо завтра, прихватив рабочую форму.
—Дедушка, а мне ничего не будет? Меня не выгонят?
— Нет, не переживай. Все будет нормально.
Дедушка оказался проректором по АХЧ.
На следующий день он определил мне «фронт работ». На террасе строящегося корпуса у подъемника была навалена куча цемента, перемешанного с камешками. Рядом сидела озлобленная тетка. В руке у нее был пульт с тремя кнопками: вверх, вниз и стоп. В мои обязанности входило загрузить подъемник раствором, тетка нажимала кнопку «вверх», подъемник поднимался вверх, где двое мускулистых парней быстро разгружали кучу, тетка нажимала кнопку «вниз». И подъемник вновь был в моем распоряжении.
Мне выдали совковую лопату. Цемент с камнями был очень тяжелый, меня, вместе с лопатой, заносило в сторону. Тетка покрикивала на меня: «Полней загружай! Быстрей шевелись!» Сверху, свесившись с крыши террасы, за мной наблюдали парни. Когда тетка вновь попыталась рявкнуть, я не сдержалась и заорала на нее: «Нечего тут на меня кричать! Как могу, так и загружаю! А не нравится, берите тоже лопату, а кнопки будем вместе нажимать». Регулировщица заткнулась. Тапки мои отсырели. Я чувствовала, что на этом «фронте работ» я погибну. К концу дня я прибежала к координатору работ.
—Дедушка, мне тяжело! И меня по тапкам током стукнуло!
«Дедушка» неожиданно растрогался: «Ладно, деточка, завтра определю тебя на другой фронт работ».
Назавтра работа была значительно полегче и гораздо веселей. В старом корпусе классы были высотой метров 5. На высоких лестницах, стоявших шалашиком, сидели ловкие студенты. Они мыли высокие окна и швыряли мне вниз грязные тряпки. Я полоскала тряпку в ведре и подбрасывала ее вверх. Мойщик ловил тряпку и продолжал мытье. А в это время вниз летела тряпка с соседней лестницы.
Потом я в компании двух ребят с факультета художественного конструирования красила полы на мансарде. Сапожные щетки были прибиты к длинным палкам. Пол красился легко, поверхность получалась гладкая, блестящая.
Вскоре в институт заглянул Певнев –преподаватель, готовивший меня к вступительным экзаменам. Мы договорились, что завтра я принесу показать ему свои новые работы – иллюстрации, сделанные в Феодосии. Он рассматривал принесенные перовые рисунки и шумно восхищался. Студенты, присутствующие при этой сцене, заметно прониклись уважением ко мне. Мне было очень приятно, а похвалы Певнева казались хоть и приятными, но чрезмерными.
Один из моих новых друзей — Исай— приехал в Харьков из Кишинева, где окончил художественное училище. Второй — Славик— из Донецка. Он, как и я, поступил сразу после школы. Славик был похож на комичного Тони из оперетты Кальмана «Принцесса цирка»: кучерявые волосы, нос картошкой, круглые
Поздравляю всех своих друзей и ПЧ с женским праздником!
Я благодарна вам всем за то, что имею возможность общаться с вами. Желаю вам здоровья, счастья и сил, чтобы преодолеть все трудности.
[502x591]
Готовится к печати очередной том Современной Украинской Энциклопедии. Там будет статья и обо мне. В Харькове издан большой том-справочник о художниках Харькова. На каждого художника отведена страница. Моя страница там тоже имеется. Это уже третий сборник, в котором представлены в числе прочих и мои работы. Сборники стали библиографической редкостью.
В воскресенье случайно наткнулась на передачу, подготовленную Харьковским телевидением и посвященную моей выставке в Художественном музее. Эту передачу записывали в мае 2008 года, а сейчас извлекли и повторили. Говорят, что интервью получилось интересным. Вот, похвасталась! Значит, все хорошо!
Эта обстановка военного братства, которая окружала меня с детства, была неотъемлемой частью нашего быта. И позже, когда мы переехали в Харьков, мама писала всем бывшим соседям непременные поздравления ко всем значимым праздникам. В ответ мы тоже получали красочные открытки-поздравления, которые хранятся у меня до сих пор.
Да и отношения с новыми харьковскими соседями складывались по той же схеме: если можешь, помоги, а если не можешь, все-таки постарайся помочь.
Я помню, как пришло письмо из Черкасс от соседа – инвалида войны. Он просил отца достать для него лекарства. Безрезультатно побегав по аптекам, отец написал письмо в министерство здравоохранения: «Ко мне обратился мой бывший фронтовой товарищ с просьбой купить лекарства, которые ему очень необходимы. Но я не смог ему помочь- лекарств этих в продаже нет. Прошу вас помочь ветерану - инвалиду»
Всего-то делов! Вскоре нам позвонил сосед и благодарил отца: лекарства принесли прямо домой. Аптекоуправление расстаралось. Как, оказывается, легко быть Человеком!
В школе я подружилась с двумя мальчишками-близнецами – Сашей и Вовой Пироговскими. Пироги жили в соседнем доме и стали частенько наведываться в гости. Отец непременно встречал их вопросом - приглашением: «Ты кто: Саша или Вова? Заходи!» После 8 класса пришлось перейти в другую школу, чтобы закончить десятилетку. Пироги учились похуже, и пошли доучиваться в другую школу. Однако мы продолжали дружить. В 9 классе Пироги осиротели: у них умер отец. Их мама пришла к нам с просьбой: помочь мальчишкам поступить в военное училище, в котором преподавал мой отец. Папа обещал сделать все, что можно, но до окончания школы еще было года полтора.
Однажды Пироги явились в гости одновременно. Я пригласила их в маленькую комнату, где обитали мы с сестрой. Рядом, в смежной комнате отец смотрел телевизор.
—А мы сейчас в школу не ходим!— радостно объявили братья.
—Почему?
— А нас выгнали! Директор сказал, чтобы мы больше не приходили.
—А где же вы ходите?
— А нигде. Просто гуляем.
На пороге комнаты тут же возник отец.
—А ну-ка, рассказывайте, что происходит? Как это вы не учитесь?
Пироги с дурацким смехом поведали, что они шкодили на уроке и учительница отправила их к директору.
Отец серьезно выслушал юных оболтусов, и велел им назавтра подойти утром к подъезду. Он отправился с мальчишками в школу, в кабинет директора, где принялся выяснять, как же он мог выгнать двух мальчишек, безотцовщину из школы. А куда они пойдут? А вдруг свяжутся с какой-нибудь шпаной? Разве можно так относиться к детям? Он оставил директору свой телефон и попросил звонить ему в случае возникновения проблем. С тех пор директор здоровался с Пирогами за ручку, а братья благополучно окончили 10 классов.
Отец приложил максимум усилий, чтобы помочь Пирогам поступить в военное училище. Начальник училища пообещал, что возьмет мальчишек, даже если они сдадут экзамены на тройки. Но тут Пироги принялись фокусничать. Вова сдавал экзамены за себя, а потом за брата. На этом они погорели и были изгнаны с экзаменов. Не судилось Пирогам стать танкистами.
В институте со мной училась женщина, которая казалась мне, 17-летней, очень старой. Ей было лет 30. Алла была родом из Славянска. Родители присылали ей деньги, а в институте она получала стипендию (26 рублей!). Так и жила. У Аллы были навыки хорошего исполнительского мастерства, а у меня этого мастерства не хватало. Зато хорошо работала фантазия. Для создания плакатов фантазия и выдумка просто необходима. Вот мы с Аллой и подружились: я могла придумать, а Алла могла выполнить задуманное. Характер у нее был тяжелый. Алла не терпела критики в свой адрес, всегда норовила сцепиться с преподавателем, при этом ее речь была пересыпана украинскими поговорками и сомнительными афоризмами. У нас дома Аллу всегда встречали радушно, родители старались всегда покормить мою подругу, расспрашивали о жизни.
Мы учились уже на четвертом курсе, когда у Аллы умер отец. Она поехала на похороны. Вернувшись, старалась нагнать упущенные часы рисунка и живописи. Прошло месяца полтора, и в Славянске умерла мать Аллы. Короче, из-за всех этих событий на очередном просмотре Алла выставилась неважно, получила тройки, и ее лишили стипендии. Сидя в аудитории, Алла сказала, что, скорее всего, ей придется бросить учебу: жить без стипендии невозможно. Сокурсники равнодушно выслушали ее слова. Никто не собирался хоть чем-то помочь женщине. Пока, на каникулах, Алла уехала в Славянск.
Дома я рассказала родителям о проблемах сокурсницы, посокрушавшись, что ей придется бросить институт. Отец ничего не сказал, просто на следующий день он отправился в институт на прием к ректору. Он рассказал о проблемах, с которыми столкнулась
Война окончилась. Родители встретили ее в Чехословакии. Радость была безмерной. Мама демобилизовалась: она была беременна. Вернувшись в Ленинград, мама оказалась в подвешенном состоянии. Ей уже 35 лет, она хотела иметь ребенка, но брак с отцом не зарегистрирован. В апреле 46 –ого родилась сестра. Голодные фронтовые годы, пережитые родителями, сказались на здоровье малышки. Наташа росла с многочисленными проблемами. Мама в статусе иждивенки получала какой-то мизерный паек, продавала свои довоенные платья, чтобы купить продукты. Отец вел себя как мальчишка. Приезжая на побывку, забывал продуктовые карточки. Мама жила у сестры в Ленинграде. Бабушка, мамина мама, помогала ей растить ребенка. У сестры было трое детей. Мама упрекнула его, что детям нужно было что-то привезти. 46 год был голодным. Отец отправился в коммерческий магазин, где можно было купить что-нибудь съестное за деньги, и накупил для мальчишек шоколаду. Маленькая Наташа, которая не шла ни к кому на руки, вдруг потянулась к папе. Не знаю, может быть, отцовский инстинкт тогда только начинал созревать у него.
Вскоре отца отправили служить в Богодухов - небольшой городишко под Харьковом. Папа снял комнату у сапожника, с земляным полом, сырость по стенам напоминала по высоте панели, нанял женщину, которая обмазала пол смесью глины с соломой, купил кроватку из лозы для Наташи и дал телеграмму в Ленинград: «Приезжай». Мама в шляпке, в туфельках на каблуках, с Наташей, завернутой в одеяльце, пошитое из крепдешинового платья, с чемоданчиком прибыла в Богодухов. Здесь пришлось бегать с коромыслом на реку за водой, пока дочка, сидя рядом с сапожником на полу, перебирала кусочки кожи.
Затем последовало очередное направление на новое место службы в Черкассы. Отец пошел в часть получать подъемные. «А на семью?»— поинтересовался он.
— На какую семью? Ты ведь не расписанный!
Отец прибежал домой, схватил маму, Наташку, квартирную хозяйку в качестве свидетельницы, и вся компания помчалась в загс. Такое вот бракосочетание.
Во время службы в Черкассах отец учился на заочном отделении военной академии имени Фрунзе в Москве. Это было начало 50-х. Борьба с космополитизмом, дело врачей, разгул антисемитизма. Сидя на лекциях, он выслушивал речи тех, кто отсиделся в военные годы в тылу. Они, распаляясь, клеймили «проклятых сионистов», прятавшихся в годы войны в теплом Ташкенте и продававших Родину всем, кто готов был ее купить.
В 1953 году умер Сталин. Все искренне плакали, не зная, как будут жить без мудрого вождя. А между тем, были уже готовы эшелоны, которые должны были вывезти евреев из европейской части СССР на Дальний Восток. И только кончина любимого вождя спасла всех наших близких от депортации.
Летом в Черкассах военных вывозили в лагеря. Там, в самую жару, в суконной форме, в сапогах, в раскаленном танке отец участвовал в очередных учениях. Он приезжал измученный, ступни ног болели и «горели». Я помню, как он мылся под краном и падал, разувшись, на казенную кушетку.
Своей мебели у нас не было. Позже было куплено у кого-то старое шредеровское пианино с клавишами из слоновой кости и остатками креплений от медных канделябров. Потом тоже у каких-то отъезжающих служак была приобретена никелированная кровать с шарами на спинках и с панцирной сеткой. Следующим приобретением стал раздвижной овальный стол, на который приходили любоваться все соседи.
С соседями родители жили дружно. Пока мужья служили, военные жены активно помогали друг другу. В квартире, где мы занимали две комнаты, третью комнату занимала семья Смирновых. Когда Смирновы – дядя Ваня, тетя Дуся и их сынок Колька прибыли в Черкассы, тетя Дуся была «на сносях». С квартирой были проблемы. Тогда тетя Дуся со своим огромным животом явилась к командиру дивизии и заявила, что, если ее семье немедленно не предоставят жилье, она родит в кабинете у комдива. Тот не на шутку испугался и тут же выделил Смирновым эту самую комнату. Расположившись в новом жилище, тетя Дуся, как само собой разумеющееся, оставила Кольку на мою маму и отправилась в роддом. А мама, как само собой разумеющееся, принялась обихаживать соседского ребенка. Телевизоров тогда не было, поэтому по вечерам соседи ходили друг к другу в гости, разговаривали, что-то вспоминали, делились опытом выживания.
Отопление было печное. Мама, наколов поленья, разжигала печку, и соседки стояли, прижавшись спиной к теплой печке, беседовали о жизни.
Вскоре в одной семье появился телевизор. Теперь каждый вечер соседи отправлялись в эту квартиру, рассаживались перед телевизором и комментировали все передачи, которыми потчевали зрителей. Бедные владельцы телевизора! Представляете себе эту жизнь? Изо дня в день тебе нету ни места и покоя в собственном доме. Изо дня в день гости сидят на всех стульях, на