У человека, который  придумал, что утро вечера  мудреней, наверняка был при  себе  полный  комплект  конечностей  и   устойчивая  психика.

М.Велер "Самовар"

 

В стране,  которой  больше нет,  под названием Союз  Советов.  Это была  самая большая  и грозная империя  в  мире, которая  просуществовала всего семьдесят лет, провела несколько огромных войн и уничтожила четверть своего населения.У нее была самая могущественная в мире армия, самые лучшие танки и автоматы, и самые красивые женщины.

М.Велер "Самовар"

Меняя марку сигарет, переезжая в другой район, подписываясь на новую газету, влюбляясь и теряя любовь - мы легкомысленно и всерьез восстаем против неизбывной скуки повседневного существования.

(с) Трумен Капоте. Летний круиз

 

Женщины устали во всем быть лучше. Надоело пояснять мужчинам, почему вот так – больно, так – страшно, так – подло. И что черное с белым вместе не стирают. И по встречной полосе не ездят. Черные ботинки с бежевыми штанами не носят.

Надоело, что мужчины этого не ценят. Считают, что если женщина смотрит карту вверх ногами, значит, она безнадежно глупа и несамостоятельна. Но ведь так удобнее, честное слово.

© Арина Холина "Письма на воде"

 

– Я пришел к тебе, Ольга, проститься.
– Проститься? Гога, не пугай меня.
И Ольга трагически ломает бровь над смеющимся глазом.
– Куда же ты отбываешь?
– На Дон.
– В армию генерала Алексеева.
Ольга смотрит на своего брата почти с благоговением:
– Гога, да ты…
И вдруг – ни село, ни пало – задирает кверху ноги и начинает хохотать ими, как собака хвостом.
Гога – милый и красивый мальчик. Ему девятнадцать лет. У него всегда обиженные розовые губы, голова в золоте топленых сливок от степных коров и большие зеленые несчастливые глаза.
– Пойми, Ольга, я люблю свою родину.
Ольга перестает дрыгать ногами, поворачивает к нему лицо и говорит серьезно:
– Это все оттого, Гога, что ты не кончил гимназию.
Гогины обиженные губы обижаются еще больше.
– Только подлецы, Ольга, во время войны могли решать задачки по алгебре. Прощай.
Он протягивает мне руку с нежными женскими пальцами. Даже не пальцами, а пальчиками. Я крепко сжимаю их:
– До свидания, Гога.
Он качает головой, расплескивая золото топленых сливок:
– Нет, прощайте.
И выпячивает розовые, как у девочки, обиженные губы. Мы целуемся.
– До свидания, мой милый друг.
– Для чего вы меня огорчаете, Владимир Васильевич? Я был бы так счастлив умереть за Россию.
Бедный ангел! Его непременно подстрелят, как куропатку.
– Прощайте, Гога.

© Анатолий Мариенгоф. Циники

Местные жители рассказывают поучительную притчу о великом святом, который жил в ашраме, окруженный преданными учениками. Каждый день святой и его последователи часами медитировали, обращаясь к Богу. Единственная неприятность заключалась в том, что у святого был котенок, весьма надоедливое существо. Он гулял по храму, мяукал, урчал и мешал всем медитировать. И вот мудрый и практичный святой приказал привязывать котенка к столбу на улице на несколько часов в день во время медитации, чтобы тот никому не мешал. Так родилась привычка - сначала кота привязывали к столбу и лишь потом начинали медитацию. Однако с годами привычка превратилась в религиозный ритуал. Люди уже не могли медитировать, предварительно не привязав кота. Но вот кот умер. Ученики святого пришли в панику. Наступил глобальный религиозный кризис: как же теперь медитировать, когда нельзя привязать кота? Как достучаться до Бога? В сознании учеников кот превратился в средство религиозного общения.

Так будьте же осторожны, учит притча, не увлекайтесь повторением религиозных ритуалов лишь с целью их исполнения. Особенно это справедливо в нашем раздираемом распрями мире, где "Талибан" и христианская коалиция не прекращают свою войну, уже напоминающую борьбу торговых марок за то, кому принадлежит копирайт слова "бог" и чьи ритуалы для общения с этим "богом" правильнее.

(с) Элизабет Гилберт. Есть. Молиться. Любить.

Толстой и сам говорил в этом роде: 

-- Люди, ненавидящие существующий строй и правительство, представляют себе какой-то другой порядок вещей и даже никакого себе не представляют и всеми безбожными, бесчеловечными средствами -- пожарами, грабежами, убийствами -разрушают этот строй... Но дело не в перемене правительств. Разве жизнь станет лучше, если вместо Николая II будет царствовать Петрункевич?

Он ждал, говорит Александра Львовна, что после японской войны в России будет революция: настроение рабочих, солдат, крестьян он чувствовал не только из разговоров с ними, но и по бесконечным письмам, стекавшимся к нему со всех концов России. Но для него было совершенно ясно, что революция не улучшит положения народа; каждая власть основана на насилии, и каждая власть поэтому дурна, говорил он: "Новое правительство будет также основано на насилии, как и старое. Как Кромвель, как Марат давили своих противников, так и у нас новое правительство давило бы консерваторов..."

Он писал "Правительству, революционерам и народу":

-- Для того, чтобы положение людей стало лучше, надо, чтобы сами люди стали лучше. Это такой же труизм, как то, что для того, чтобы нагрелся сосуд воды, надо, чтобы все капли ее нагрелись. Для того же, чтобы люди становились лучше, надо, чтобы они все больше и больше обращали внимание на себя, на свою внутреннюю жизнь. Внешняя же, общественная деятельность, в особенности общественная борьба, всегда отвлекает внимание людей от внутренней жизни и потому всегда, неизбежно развращая людей, понижает уровень общественной нравственности. Понижение же уровня общественной нравственности делает то, что самые безнравственные части общества все больше и больше выступают наверх и устанавливается безнравственное общественное мнение, разрешающее и даже одобряющее преступления. И устанавливается порочный круг: вызванные общественной борьбой худшие части общества с жаром отдаются соответствующей их низкому нравственному уровню общественной деятельности, деятельность же эта привлекает к себе еще худшие элементы общества...

 

(с) И.А.Бунин "Освобождение Толстого". Париж, 7.VII.37 

— Делай, конечно, что хочешь, но не теряй это создание, — сказала мне Касильда. — Нет горше несчастья, чем умереть одному.

 

(с) Габриэль Гарсия Маркес "Вспоминая моих грустных шлюх" 

Дом возрождался из пепла, а я купался в своей любви к Дельгадине, любви такой полной и счастливой, какой никогда раньше не знал. Благодаря ей я первый раз за девяносто лет жизни встретился лицом к лицу с самим собой. И обнаружил, что маниакальная страсть к тому, чтобы каждая вещь имела свое место, каждое дело — свое время, каждое слово— свой стиль, вовсе не была заслугой упорядоченного ума, но наоборот — придуманной мною системой для сокрытия беспорядочности моей натуры. Я обнаружил, что дисциплинированность — вовсе не мое достоинство, но всего лишь реакция на собственную бесшабашность; что я выгляжу щедрым, чтобы скрыть свою мелочность, что слыву осторожным, потому что таю зломыслие, что умиротворитель я не по натуре, а из боязни дать волю подавляемым порывам бешенства, и что пунктуален лишь затем, чтобы не знали, как мало я ценю чужое время. И наконец, я открыл, что любовь — вовсе не состояние души, но знак Зодиака.

(с) габриэль Гарсия Маркес "Вспоминая моих грустных шлюх" 

— Потому что большинство людей пошлые и глупые, а те, кто не пошлый и не глупый, уроды в другом смысле.

© Арина Холина "Письма на воде"

С выбором можно помочь, но его нельзя навязать — то есть можно, но надо точно знать, что ты ломаешь чужую жизнь.

© Арина Холина "Письма на воде"

Психов развелось чрезвычайное количество. Скоро уже от этого начнутся повальная импотенция и боязнь открытых пространств – это когда людям так не нравится окружающий мир, что они из дому не выходят.

© Арина Холина "Письма на воде"

...ваша недотрога ещё и святоша, притом у неё, словно у женщин из простонародья, набожность, обрекающая на вечное детство. Может быть, вам и удастся преодолеть это препятствие, но не льстите себя надеждой, что сможете его уничтожить: победив в ней любовь к богу, вы не справитесь со страхом перед дьяволом. И когда, держа любовницу в объятиях, вы ощутите трепет её сердца, это будет дрожь не любви, а страха.

(с) Шодерло де Лакло. Опасные связи

Он мне долго рассказывал, что все памятные ему места снесены или изменены до неузнаваемости, но кое-что он отыскал и вывез. Показал футляр, в котором хранилась пленка, банальная фотопленка. Вот так, в миниатюрном виде, мой дядя вывез остатки своей родины. Больше ему она не нужна. У него она есть – то, что осталось. Родина, запечатленная на нескольких десятках сантиметров пленки. Много места не занимает. Каких-нибудь три сантиметра в шкафчике... Граммов двадцать пять родины... Вполне достаточно такому маленькому человеку, как мой дядя.

(с) Андрей Иванов "Мой датский дядюшка"

– Они думают, – говорил он, тряся сигариллой в воздухе, – что мы там за «занавесом» жили, как в романе 1984-й! Но ведь это не так! Роман-то утопический и примитивный, малоинтересный! Еще хуже Мы… Вообще читать невозможно. Все это карикатурно. Дивный новый мир – ужас! Я о Совке с благодарностью вспоминаю. Я терпеть не могу ханжей, которые занимаются орруэллизацией прошлого. И еще больше не выношу, когда датчане, какие-то датчане, занимаются орруэллизацией моего – моего – прошлого! Да кто они такие вообще, чтобы судить того же Брежнева или Сталина?! Это же личности! Какие бы уродливые и тупые ни были, но личности! На весь мир известные! А кто знает их премьеров?.. А?.. Кто о них что знает?.. Викинги?.. Вот и все. А ведь сами ничего не знают. Войну для них выиграли американцы с англичанами, союзники, которые четыре – четыре – года ждали, прежде чем открыть второй фронт, и вступили в войну, когда Германия, в принципе, была уже сломлена той роковой зимой. И под Сталинградом... Ждали, пока все лагеря протопят как следуют свои печи еврейскими косточками, ждали, а теперь они – герои, которые сломили фашизм, освободители, евреям дали Израиль. А они – датчане, которые к этой войне не имели вообще никакого отношения, – они меня начинают переучивать, они мне говорят, что я не знаю историю, что меня не так в школе учили, что мои мозги были промыты. Ага! Не русский народ выиграл войну, а союзники. А русские – постольку поскольку, вот как! Нас неправильно учили в школе... Они мне это говорят. Они орруэллизируют мое прошлое. Они хотят, чтобы я согласился, потому что я – беженец, потому что я им обязан, и я должен соглашаться, должен кивать, должен быть благодарен. Теперь ты понимаешь, почему я просто ни с кем из них вообще не общаюсь? Они просто суррогатные люди, понимаешь?! Они не живые, а половинчатые. Как и их образование. Если математик, так только математика. Если садовник, так только по яблоням и грушам. Если рисует, так ничего не читает. И такими их сделала их система, которая еще более деспотичная, еще более страшная, чем сталинская. Пусть она не уничтожает и не гноит, зато она делает их уродцами, перекошенными уродцами. Да, они карлики, карлики, как и их государство. Такими их делает система образования. Тут такие люди, что эстонцы – я с уважением к ним, к эстонцам, отношусь, они – люди, а эти, эти просто механизмы, которых делают такими, чтобы удобней подчинять и контролировать. И они мне будут говорить о зомбировании. Такими штампами, такими карикатурами на нас забиты их головы, что волосы встают. Таких простых вещей они не знают! Они ничего о нас не знают, ничего! И довольны. Им достаточно того, как они воображают нас. Они довольствуются теми жирными красными красками, которыми их представления о нас намалеваны. Поэтому тут так трудно пробиваться, здесь бюрократия такая, что самый железный человек, прошедший даже нашу бюрократию, может сломаться!

(с) Андрей Иванов "Мой датский дядюшка"

– Ведь они ничего не знают о нас, – сокрушался он, когда я у него поселился. – Они думают, что мы – необразованные идиоты. Что ж, если мы живем за «занавесом», так и по-английски не понимаем и медведи какие... Эх, даже досадно за датчан. Такие продвинутые, многого достигли, такие свободные, а простых вещей о такой стране, как Эстония, не знают. Советский Союз, Сталин, Брежнев, Горбачев, Перестройка... – это все, что они знают! И самое страшное, что ничего больше они и не хотят знать. Вот в чем суть невежества: не в том, что ты не знаешь, а в том, что не силишься понять, узнать! Как можно думать, что ты знаешь о людях все, если знаешь, что там правитель Брежнев или Горбачев, что там был тоталитаризм, диктатура, коммунизм, а теперь Перестройка. Для многих этих продвинутых ребят это все. Ну и в чем же их продвинутость? В чем продвинутость? В том, что они запросто могут купить новейший диск группы, которая у нас запрещена? Или Сальмана Рушди, которого у нас не переводят? В чем крутость парней, которые могут на развес купить травку и покурить совершенно открыто в кафе-шопе в Амстердаме, куда могут доехать за несколько часов на своей машине?.. Нет, я считаю, что наш народ, которому все запрещалось, которого ограждали, в клетке держали, которого морозили холодной войной, промывали мозги и все такое, наш народ достоин большего уважения. Потому что мы знаем о них намного больше, чем они о нас, хотя нам о них знать запрещалось, а им о нас – нет!

(с) Андрей Иванов "Мой датский дядюшка"

"А когда Лилиан окажется у себя в комнате, у нее за спиной вдруг вырастут два крыла, и она выпорхнет на улицу; она полетит не к часовне Сен-Шапель, о которой сегодня рассказывала, а прямо в Вальпургиеву ночь, сидя на весьма элегантном помеле - изделии Баленсиага или Диора. Все черти там будут во фраках, сплошь рекордсмены-гонщики, которые к тому же свободно изъясняются на шести языках, изучили всех философов от Платона до Хейдеггера и вдобавок еще виртуозы-пианисты, мировые чемпионы по боксу и поэты."

(с) Э.М. Ремарк "Жизнь взаймы".

"Дышите глубже, любуйтесь горами, благодарите Бога за свое спасение и думайте о том, что людям, гораздо более лучшим, чем вы, пришлось умереть".

(с) Э.М. Ремарк "Жизнь взаймы".

Самый верный способ избавиться от любви к женщине - время от времени спать с ней.

(с) Эрих Мария Ремарк. Триумфальная арка

Злость и вожделение — главное топливо любой серьезной президентской кампании.

(с) Хантер С. Томпсон. Лучше, чем секс