[170x269] [165x218]В глубине двора, в здании, напоминающем старинную конюшню, ты уженесколько дней записываешь свою первую заграничную пластинку. Договорились вдва счета. Ты отдал им авторские права на двадцать пять песен, а фирма "Шандю Монд" берет на себя всю техническую организацию дела - и, надо сказать,это было достаточно смело с ее стороны, потому что она выпускает пластинкисоветских артистов, и за подобный шаг на нее, конечно же, могли посыпатьсяупреки. Фирма берет на себя абсолютно все - от записи песен до продажипластинки.Мы не спим ночей, и оба - в состоянии крайнего возбуждения. Наш другКостя Казанский, который перевел твои песни и пел их, - артист, оченьпопулярный в Болгарии, позже вынужденный уехать из своей страны, - с любовьюзанялся аранжировкой. Приглашены лучшие: Клод Пави - гитара и Пьер Морейон -бас. Вы записываете двадцать две песни. Звукооператор Робер Прюдон работаетточно и талантливо. Впервые твой голос не заглушается оркестром, а даженаоборот, гитары подчеркивают твой особый речитатив, и проигрыши удивительноподходят к словам. Эти музыканты, не зная ни единого слова по-русски,аккомпанируют так, как если бы они сами пережили все, о чем ты поешь. Онивсе поняли.Мы проводим несколько дней, не выходя из студии. Это настоящее счастье.Редко твое воодушевление до такой степени передавалось всем остальным.Вероника - Костина жена, певица с волнующим глубоким голосом, - тоже здесь,мы по очереди выполняем обычную работу поклонниц - подаем кофе, бегаем засандвичами и сигаретами и всегда оказываемся под рукой, чтобы аплодироватьудачно записанной песне. Работа у вас тяжелая, но такая приятная, что этинесколько дней пролетают галопом, и долгожданная пластинка наконец готова.Фотографии на внутренней стороне обложки были сделаны во время записи. Ты иКостя - оба бородатые - похожи на потерпевших кораблекрушение. Глаза у васпокраснели от усталости, но вы блаженно улыбаетесь. Тексты перевела нашаподруга Мишель Кап, она десять лет жила в СССР и знает все твои песни. Мывоспользуемся этими переводами, чтобы через некоторое время устроить твойсольный концерт в Элизе-Монмартр. К нашему крайнему удивлению, этот зал,представлявшийся нам слишком большим, потому что мы никак не рассчитывали,что народ повалит толпами, оказался вдруг тесным. Здесь собралась всясоветская колония Парижа с женами и детьми и довольно много студентов,изучающих русский. Но что самое удивительное, сюда пришли и обычные зрители,быть может привлеченные русским именем на афише. Мы так никогда и не узнаем,кто они, но, судя по аплодисментам, концерт им понравился.Я поднимаюсь на сцену вместе с тобой и попадаю в пятно света, покачитаю французский перевод твоих песен. Потом мое световое пятно исчезает, ивидно только тебя. Меня всю трясет. Я страшно волнуюсь за тебя и чувствую,что мы так близки с тобой сейчас! Впервые мы вместе на сцене. Ты играешь, нежалея сил, и, когда после многочисленных исполнений на бис ты скрываешься закулисами, у тебя в кровь сбиты пальцы.Потом ты поешь несколько песен в большом концерте в Сен-Дени. В другойраз ты участвуешь в спектакле на большом помосте на празднике газеты"Юманите". Здесь творится что-то невообразимое. Двести тысяч человекрасположились на газоне. Все ждут рок-группу, и, когда ты появляешься один сгитарой, толпа свистит. Но ты начинаешь с "Охоты на волков", и твой голосгремит через усилители. По толпе проносится короткий шепот, и черезнесколько минут наступает внимательная тишина, лишь в отдалении шумитярмарка.Закончив выступление, ты кланяешься под гром аплодисментов и идешь вглубину сцены, ко мне. У тебя за спиной волнуется человеческое море. Тыдоволен и с гордостью говоришь мне: "Я мог бы петь сколько угодно - им былоинтересно слушать меня".Максим Лефорестье - наш друг, который познакомился с тобой во времяпоездки в СССР и написал предисловие к твоей первой пластинке, - приглашаетнас пообедать к себе домой. С лукавым видом взяв гитару, он поет нам твоипесни по-французски. Он перевел тексты, чтобы устроить нам сюрприз. Ты тутже начинаешь работать и, многократно повторяя слова, наконец вполне сноснопроизносишь французский текст. С твоим слухом и чувством ритма ты быстровыучиваешь французский настолько, чтобы объясняться без переводчика. РаботаМаксима Лефорестье не пропадет даром, и твоя третья пластинка, записанная сПариже при помощи моего старого приятеля Жака Уревича, будет начинаться скаждой стороны с песни на французском.Твои концерты в США будут еще более удивительными. Ты даже произнеснесколько фраз на ломаном английском к великой радости американскихзрителей.В Москве ты часто вынимаешь свои пластинки из укромного места, где ониспрятаны (потому что их у нас тащили десятками), раскладываешь

[165x218] Ты писал мне в семидесятом году: "Я позвонил матери, оказалось, чтосегодня она ночевала у одной из моих знакомых с радио. Могу представить себеих разговор!... Идея все та же, чтобы люди знали, "какая она исключительнаямать" и т.д. Она могла пойти как минимум в- пять мест - к родственникам, ноона пошла к моим "друзьям", бог с ней!... Я сегодня злюсь, потому что к томуже она снова рылась в моих бумагах и читала их".Исчезли также около полутора тысяч моих писем, которые, безусловно,грешили преувеличенной влюбленной восторженностью, так же как и сотнителеграмм - голубых бабочек нашей жизни, летевших к тебе со всех концовсвета, чтобы поддержать, успокоить, рассказать тебе о моей любви. К счастью,остались твои песни. В них сохранятся эти сокровища.Иногда ты просыпаешься, шепча бессвязные слова, встаешь с постели, и явижу, как ты стоишь раздетый, переминаясь с ноги на ногу на холодном полу,вырисовываясь в бледном проеме окна, словно одноногая цапля. Ты долгоостаешься в такой позе, пишешь на всем, что тебе попадает под руку, потомхолодный как ледышка ныряешь под одеяло, а утром мы вместе разбираемскачущие строчки. А бывает, что ты, кажется, задремал, но по тому, как тыворочаешься с боку на бок, я понимаю, что сейчас ты начнешь говорить. Тылежишь с закрытыми глазами и едва успеваешь скороговоркой описывать все, чтомелькает в твоем воображении, - цветные картины с шумами, запахами имножеством персонажей, характер и внешность которых тебе удается передать внескольких словах. Мы называем это "снами наяву". Обычно они предшествуютбольшому стихотворению, в котором почти всегда речь идет о России. "Конипривередливые", "Купола", "Дом", "Как но Волге-матушке" были написаны подвпечатлением таких видений.При Сталине за такие песни тебя бы, наверное, просто расстреляли, нотебе повезло - ты не только жив, родившись в тридцать восьмом году, но еще иможешь пользоваться магнитофоном, о чем не могли мечтать поэты, жившие дотебя. Без этого чудесного изобретения твои произведения остались бынеизвестными широкой публике. Благодаря магнитофону текст, прочитанный раноутром, спетый вечером в театре, а потом - у друзей, через несколько днейподхватывают в глубине Сибири, на борту кораблей, которые плавают по всемумиру, в русских и советских общинах, во всех уголках планеты. С одинаковымпылом старики, молодые, немного позже - студенты, изучающие русский язык,слушают и комментируют твои песни. Па концертах в стране и за границей ты согромным интересом обнаруживаешь, что песни, предназначенные для несколькихблизких друзей, всем известны, нравятся и каждый раз их просят на бис.Иногда ты забываешь слово, и публика подсказывает тебе. В Париже,Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Венгрии, Болгарии и Советском Союзе переднепрерывно растущей аудиторией ты всякий раз получаешь полное подтверждениеуспеха твоей работы. А ведь ты поешь один, не имея никакой другой техники,кроме обычного концертного микрофона! Сколько зрителей побывало на твоихконцертах? Сколько людей слушали твои записи?.. Невозможно сосчитать.Последние годы ты будешь готовиться перейти на прозу, ты напишешьнесколько рассказов и сценариев, ты мечтаешь работать над дорогими тебетемами. Может быть, ты чувствуешь уже, что поэзия в той форме, которую тыопределил для себя с самого начала, - текст, поющийся под гитару, -сталатесна тебе. И захочешь выйти за пределы этой формы.Все чаще станет появляться в наших беседах вопрос о смерти. Многихблизких уже нет в живых. Ты серьезно подумываешь провести несколько месяцевво Франции, чтобы писать там в свое удовольствие, ты поговариваешь о том,чтобы уйти из театра, режим которого тебя все больше тяготит. Я решаю сновапереехать в свой большой дом под Парижем, чтобы ты мог там спокойноработать.Начало 1979 года. Я ремонтирую виллу в Мезон-Лаффите, откуда уехалашесть лет назад, и с радостью возвращаюсь туда. А ты продолжаешь писать,раскладывать, отдавать в перепечатку и исправлять рукописи. Я всегдаудивляюсь той бережности, с которой ты относишься к тому, что пишешь. Всамом плохом состоянии, когда все в доме может быть разбито, отдано,испачкано, разорвано и даже выброшено в окно, никогда ни листочка неисчезнет с твоего письменного стола. Все бумаги заботливо уложены вразноцветные картонные папки и даже то, что, кажется, в беспорядке валяетсято там, то здесь, никогда не пропадает. Ты, щедро разбазаривающий вещи, силыи жизнь, ни разу не потерял и не испортил ни одной страницы рукописи.Однажды вечером ты возвращаешься поздно, и по тому, как ты хлопаешьдверью, я чувствую, что ты нервничаешь. Я вижу тебя из кухни в концекоридора. Ты бросаешь пальто, кепку и большими шагами направляешься ко мне,потрясая какой-то серой книжкой. "Это слишком! Ты представляешь, этот тип,этот француз - он все у меня тащит! Он пишет, как я, это чистый

[165x218]Эта имплантация, проведенная на кухонном столе одним изприятелей-хирургов, которому я показываю, как надо делать, - первая издлинной серии. Эспераль. В этом слове есть иллюзия надежды. Запрет не всостоянии решить элементарных главных проблем. Это не более чем подпорка. Ноблагодаря ей тебе на шесть с лишним лет удается отодвинуть роковую дату,предначертанную судьбой. Ты отвоевываешь эти годы у нависшего над тобойпроклятья. Иногда ты не выдерживаешь и, не раздумывая, выковыриваешь капсулкуножом. Потом просишь, чтобы ее зашили куда-нибудь в менее доступное место,например в ягодицу, но уже через несколько дней ты уговариваешь знакомогохирурга снова вынуть ее. Тебе ничто не мешает просто отказаться от этогопринуждения, но после очередного срыва ты каждый раз возвращаешься кпринятому решению. Периоды затишья длятся от полутора лет - в первый раз - до несколькихнедель после последнего вшивания. Ты больше в это не веришь, хуже того, тыначал сам себя обманывать. Через несколько дней после имплантации тыпробуешь немного пить, реакция слабая, ты увеличиваешь дозу, и, видя твоесостояние, врач решает удалить препарат. Дальше - свободное падение вплотьдо срочной госпитализации. Реанимация, домашняя процедура отнятия отбутылки, тревога и отчаяние... Дьявольский круг завертелся, все прибавляяобороты. Десять лет у нас был ангел-хранитель - Люся. Нежный голосок,обладательницу которого я увидела лишь много лет спустя. Все началось снашей первой ссоры. Я застегнула чемоданы и уехала из Москвы после долгого итяжелого периода твоего этилового безумия. В то время терпения у меня былоне так много, и, смертельно устав, не зная еще никакого средства, чтобызаставить тебя прекратить весь этот кошмар, я сбежала, оставив записку: "Неищи меня". Это, конечно, было наивно. Я к тому времени недавно стала твоейзаконной женой, и свидетельство о браке, по твоему мнению, обязывало менябезропотно терпеть все твои выходки. Я ушла в работу - это единственное известное мне отвлекающее средство.Уже несколько недель я в Риме. Однажды утром меня зовут к телефону прямо впарикмахерской. Звонят из-за границы. Я пугаюсь, думаю о детях - очевидно,случилось что-нибудь серьезное! "Вызывает Москва. Вас спрашивает Высоцкий".Я успеваю только сказать: "Алло!" - и слышу твой голос: - Наконец, наконец я нашел тебя, мы нашли тебя, спасибо, мои дорогиетелефонисточки, благодаря вам я нашел мою жену! Теперь все хорошо, я объяснютебе, я все объясню тебе! Необходимо, чтобы ты вернулась! Ты одна можешь мнепомочь! Правда, дорогие мои, я правильно говорю? Скажите ей, что она нужнамне, скажите ей это! И я слышу чьи-то смущенные смешки, накладывающиеся на твой голос. - Ну, расскажите ей, что вы сделали, чтобы ее найти! И, не дожидаясь ответа телефонистки, ты сам начинаешь рассказывать: - Мы обзвонили все гостиницы Рима. Наконец нашли ту, где тыостановилась, но в номере тебя не было. Сказали - в парикмахерской.Оставалось узнать, в какой. За этим дело не стало. Мы позвонили в несколькопарикмахерских - и вот нашли тебя! По твоему возбужденному тону я чувствую, что ты не совсем в порядке. Ипрямо говорю тебе о моих подозрениях. Но прежде чем ты успеваешь возразить,вмешивается все тот же звонкий голосок: "Не беспокойтесь, он уже несколькодней разыскивает вас, он больше не пьет, просто он очень-очень счастлив!" Мы многим обязаны ей, потому что, живя в разлуке несколько месяцев вгоду, мы должны были бы, если бы не она, ждать писем, которые так долгоидут, что получается диалог глухих. Или нам пришлось бы часами ждатьмаловероятного телефонного разговора. Этой женщине удавалось соединить насне только проводом, но часто прямым вмешательством. Сколько раз, слыша, какя рычу от бешенства, она говорила мне: "Успокойтесь, подумайте, это не таксерьезно. Я вас вызову через час". Сколько раз, выполняя свою функцию"контролера" международных переговоров, она прерывала твой нечленораздельныймонолог, сказав только: "Я разъединяю. Мы позвоним завтра, когда будем лучшесебя чувствовать..." Сколько раз, когда я в отчаянии искала тебя в другомконце страны, мне наконец удавалось связаться с нашей доброй знакомой! Онауспокаивала меня, и через несколько минут я знала, где ты находишься, кактебя найти и привезти домой. Но главное - мы обязаны ей тем, что в течениевсей нашей с тобой жизни мы имели возможность: каждый день разговариватьсколько хотим, где бы я ни была. Я знала, что могу связаться с тобой изглубины Полинезии из Нью-Йорка, из Афин, откуда угодно. Она была той тонкойнитью, которая связывала нас с тобой и в горе, и в радости, до самогопоследнего разговора. Ее лицо, опухшее от слез, я видела только потом, когдаее участие уже не могло помочь нам отыскать друг друга. Песня "07" - это песня о Люсе. Для меня эта ночь вне закона. Я пишу - по ночам больше