Давай это будет город. Приморский, южный, в котором начало осени незаметно, в котором свободно, поскольку уже не нужно себе объяснять привязанность к километрам, зависимость от дороги и направлений, желание стать раскованным и крылатым… Давай это будет город блаженной лени, осеннего солнца, горького шоколада, спокойных прогулок, тропинок, любимых песен, играющих кошек, целующих небо чаек… Давай это будет город как – будто – вместе, такой долгожданный, странный, необычайный, чтоб все – до детали – вписалось в его окружность - ворчанье прибоя, листва на скамейке в сквере…

Давай это будет город. Приморский, южный. В который ты тоже уже начинаешь верить.

(c) Кот Басё

Это цитата сообщения Mikki_Mike Оригинальное сообщение

[314x228]
Оказывается вызывать удивление и шок могут не только британские ученые, но и британские писатели. Ну как писатели, скорее «писатели». Вот например один британец по имени Шеридан Симов «написал», а точнее напечатал книгу под названием «О чем все мужчины думают помимо секса» в оригинале называется она так «What Every Man Thinks About Apart From Sex». И как вы уже догадались, в этой книге все страницы пустые. Но не смотря на пустоту, книга стала бестселлером.

Это цитата сообщения ImaginaryOne Оригинальное сообщение

На крови, на измороси, на росе, следы чернил пропитали бумагу, рви, не рви. Доктор, я устал и хочу быть таким, как все. Доктор, вылечите меня от любви.

Моя бессонная тема полна ночей, как вокзалы - сутолокой, как поезд - купе и стука. Доктор, я давно уже сам не свой и неважно, чей. Доктор, вылечите, пусть будет и мне наука. Не оборачиваться, не засматриваться, не вдумываться ни во что: просто ходить, излучая спиною спешку. А в округе любая лошадь тебе сразу и конь в пальто. Любая фигура - обязательно ферзь, и куда же вы, пешки. Прорываться в ферзи, наверное, нехорошо: лучше свистеть себе в небо, валяясь во ржи. Доктор, не останавливайте меня, я пошёл. У меня есть ещё время, а я боюсь успеть не дожить.

Где-нибудь там, в переулке, я снова споткнусь и осяду, и какая-то девочка бегом принесёт воды. И мне на голову будут спускаться плети огуречной рассады, и опять на пальцах моих проступят чернил следы. Можно, конечно, отказываться от себя и своих попыток, можно даже прикидываться вместо болота зелёной лужайкой. Но даже самый последний нищий, прося монет, не должен терпеть убыток: даже усталому нищему не пристало выглядеть попрошайкой.

На росе, на измороси, на крови, пальцами, глазом, ладонью, рукой, плечом. Доктор, а вы правда лечите от любви? Да не лечу я ни от какой любви, ты о чём.

(c) Виктория Райхер

Знаешь, хороший мой,
кажется, всё - зима:
Я третий день
не выхожу из дому,
Сплю на листках
сказок твоих неизданных,
Тех, от которых - помнишь?-
я без ума.

Тех, где герои
не доживают до...
Тех, где любовь -
не прототип слабости.
Я и сама не дожила бы
с радостью...
Знаешь, сегодня утро
ажурным льдом

Окна зашторило...
Тёплые свитера,
Шарфы, носки,
пледы, чаи с травами...
Мне бы ещё...
так, пустячок - право на
Роль в той, что мне
подушкой была вчера...

Я на последней страничке бы:
«ЭПИЛОГ:
Жили они недолго.
И фиг там счастливо.
Но по ночам рвался
[всё к ней] на части он...
Ей - в его сказках зимних
спалось тепло...»

(c) Темнокрылая

Вот так просыпаешься в пятом часу октября,
Сползаешь с кровати, идёшь на корму босая
И щупаешь море пасмурное глазами,
И вдруг понимаешь: оборваны якоря,
А ты – далеко,
далеко,
далеко
от земли…
В подзорную даже не виден тот остров безлюдный.
Все ветры, ломавшие мачты, отныне – попутны.
…под рваной тельняшкой уже ничего не болит.

(c) Темнокрылая

Его никто не ждал – ни город, ни страна,
лишь кофе на столе, как отповедь немая,
крепчал о том, что, будь единственной она,
он понял бы всё то, чего не понимает
теперь, когда она задумала побег:
/случайное такси, разбросанные вещи/
Он ощущал спиной, не поднимая век,
свой сон в один конец, до исступленья, вещий:
ему приснился мир. Мир лёг к её ногам
в естественности поз поверженного мага.
Он усмехнулся сну. Зачем он ей солгал?
Он усмехнулся лжи. Сожженная бумага
истлела вслед за сном. Она достигла дна
кофейной чашки, и, вверху за облаками,
его никто не ждал – ни город, ни страна…
Он допивал любовь короткими глотками.

(c) Татьяна Ткачева-Демидова

Я буду землёй, что тебя исторгнет, и той, что примет твои останки. Я буду едой, что тебя накормит, скупой слугой, что доест остатки. Пойдём со мною в мой древний город, где каждый камень - источник силы; смотри, как я для тебя красива! Твой дом - у меня внутри. Погаснет солнце людской эпохи, исчезнут храмы Тецкатлипоки, и мир тряпичный, по швам распорот, умрёт. А пока - смотри. В неверном свете фигуры в масках сплетутся в дикой бесстыдной пляске, а после с неба вода польётся, завьётся река-змея. Не спорь с ветрами, не спорь с другими - плыви один по теченью Иня, к земле священной, где я - богиня, Бог Иня, и я - твоя.

(c) Настя Романькова

нужно сказать но забыла слова да и нахуй тебе моё
кожа изодрана в кружево видишь какое на мне бельё
странный мой маленький принц если бы знала я who you are
боль алкоголь мы проспали наш новый год наступил в ЮАР
я никому ничего не должна у меня есть манера жить
если ты хочешь добраться до дна набери меня и держи
буду хрипеть не закусывать спирт и закусывать удила
чтобы моих лошадиных хватило до твоего угла
стану одной из твоих магдалин строй свой храм на моей крови
я не пытаюсь спастись видит бог я хотела такой любви
буду послушной твоею юродивой буду носить рваньё
лишь бы твой новый соломенный нимб не склевало моё вороньё
сводишь с ума водишь за руку сводишь мои беспределы к нулю
к черту десерты позволь мне слизнуть с твоего языка люблю
это бывает лишь раз благословенный смертельный бой
всё что сломает раздавит убьет не ебёт пока я с тобой

(c) Настя Романькова

Люди работали много и тяжело
Но дочери бога, мне было все суждено и так
Стать доброй матерью, быть прилежной женой
Все золото мира лежало в моих руках

Была такой нежной, рожденной из пены дней
Кого-то ждала над книжкой в чужом дворе
А сердце всегда выбирало не тех парней
Надменных, как дети, что все короли в игре

Отец вечерами сердился - ты к ним не ходи
Но лето смеялось, сминая страницы книг
Они проходили сквозь жизнь мою, как один
И я была рада казаться одной из них

+++

Теперь мое тело высохло, как я хотела
В яму ключицы могу положить яйцо
Колени, лопатки под кожей, и волосы белые
И вряд ли отец узнает меня в лицо

Последние двадцать лет я на Кипре, в Ларнаке
На рынке едой торговала и всем давала
Пока не закончился цикл. Муж рыбак и дурак
Сын купил мотоцикл и катается на мотоцикле

И в этих гостиницах, где я была богиней
Нет места любви, что отцу проиграла в споре
Я верила, все, кто приникнет ко мне, погибнут
Но все они живы, они ничего не поняли

Лишь волны, ликуя, восславили Афродиту
Зарытую в серый песок городского пляжа
Поверхностную, как пена, что породила
Любовь, и тяжелую, словно любовь, что ляжет
Однажды, как море, между двумя людьми

(c) Настя Романькова

Как Лускерия шла хоронить своего мертвеца, как она шла!
Старухи сердились ей вслед, негодуя, бурчали себе под нос:
"Почему её ноги босы, и почему голова светла?
С ума ли она сошла, да ты посмотри, как она одета!"
Как Лускерия шла хоронить своего мертвеца, вы видели это?

Как Лускерия пела, когда его тело, забрав, сожрала земля,
И смерть его - чёрные вихри - прошла завитками до вешних гроз.
Как её голос его провожал навек, и застывший взгляд
Был обращён вовнутрь; кровь как будто сочилась из головы...
Как терзает корона из роз - вы не знаете - слишком довольны вы!

Только что ты поёшь, Лускерия, сбрендила верно, ведь он был хром!
Он был пуст, как бутыль, он в себя заливал текилью, грошовый ром,
Он к тебе присосался пиявкой, и песни он пел - за твои долги!
Лускерия, слушай же, жалок он был, и не жалко, что он погиб.
От чужого ножа, среди ночи, кому его мелочь была нужна?

Как Лускерия пела о муже своём - так, как будто была пьяна.
Не было в голосе слабости, не было в сердце её тоски!
И у женщин сжимались влагалища, а у мужчин налились кулаки.
Пела, будто пребудет он вечно, а вы же - до времени до поры.
Пела, был он собою, и был, кем хотел, и манера его игры
была безупречна...

(c) Настя Романькова

...Люди скажут тебе: печаль, и ты чувствуешь их печаль.
Люди скажут тебе: сестра - ты становишься к ним добра.
И всё горе твоё - от ума, и все страхи твои - в зеркалах,
Ты была бы сильней, если б знала, кто ты сама...

Сквозь певучее горло струится мольба о любви,
заунывная жалоба сердца. Тоскует сиеста.
Мне приходится ждать - слишком жарко. Но спустится вечер,
и мы вместе отправимся к дому, где пыльные вещи
никогда не снимаются с мест, где в соломенном кресле
спит старуха Маат, вещий сон её мир проницает.
За пятнадцать монет она скажет мне всё обо мне.

"Ты бываешь груба, тебя портит твоё выражение лба.
Твой живот никогда не набьёт ни еда, ни беда.
Ты жуёшь даже мякоти щёк, чтоб втянуть их в себя.
Кто тебе рассказал, что ты станешь красивей, скорбя?
Но когда ты наполнишь себя, то познаешь и счастье:
будет собрано в целое то, что разбито на части,
если выльется боль, что кишки повязала узлом,
если ты поспешишь и не сдашься. Тебе повезло."

...Ветер, ветер, морщины испортят моё лицо.
Голос, голос, набьётся по горло в тебя песок.
Милый, милый, я так неумело тебя любила,
но теперь я сильнее, теперь я умею всё...

Ночь готовится к танцам, в подол собирает огни,
украшает прохладные пальцы. И пальмы стоят,
как диковинные пауки,
листья острые тянутся к сердцу. Мой муж под навесом
неподвижно лежит. Расчленённое тело срослось.
Тело светлое, то, над которым страдала и пела.
Тело мёртвое, то, что и горе моё, и любовь...
Так сказала Маат - я сумею зачать от убитого бога.
Оголяя колени, я накрываю его собой.

(c) Настя Романькова

просыпаясь, привычно сложу поцелуем губы
но что раньше звучало "люблю", застывает ложью
неподвижное небо всё так же лежит на трубах
новый день, как конвойный, подходит ко мне с изножья

новый день. замирая, лопатками в стену впиться
ноги азом раскинув, рассиживать на полу
вспоминать, как сводил к переносице брови в птицу
тёмный рыцарь, носивший под веками злую мглу

я хотела уплыть к тебе, брёвна вязала в плот
но хозяин воды свои реки замкнул в кольцо
и у ног - берег осени, переходящий в лёд
и зимою я под руку буду гулять - с отцом

ворожить по ночам - может, враг наложил заклятье
убеждать себя - может, не так уж ты был хорош
а в чулане мышином на вешалке виснет платье
что хотела надеть, когда ты наконец придёшь

***
я внутри колеса, и всё это однажды было
никого не спасти, никого не дано сберечь
я сто тысяч имён носила, но все забыла
ради этих чудесных волос и сутулых плеч

отлетев к потолку, я смотрю, как она не сводит
с отражения в зеркале умных упрямых глаз
и на ней, как по мерке, то платье, что вечно в моде
платье мёртвой старухи. оно ей опять как раз

улетая, подумаю: хватит уже игрушек
ножек-ручек, напрасно поломанных божьих дочек
а потом посижу на ветвях, где другие души
и так скучно становится. боже. ещё разочек.

***
я хотела песен, но камни дерут гортань
я хотела смысла, да мысли как вшивый клок
я хотела крыльев - лопатки вспороли ткань
сказочка про небо, и в извести потолок

красною охрою покроют моё лицо
крупными стежками отец полотно зашьёт
и уложит в землю, головушкой на восток
поутру по кругу за солнцем душа пойдёт

жить и умирать
жить и умирать

(c) Настя Романькова

Тот, кто первым опустит вальтер, может быть, уцелеет и разрядит
Обстановку или два оставшихся поднятых пистолета.
Любой исход лучше, чем приставив стволы, любить
И ждать когда же и чем закончится это лето.
Тот, кто первым опустит вальтер, станет мишенью. Морщины на лбу
Соединятся в месте, где будет "десять" по всем законам.
То есть, готовься и к поцелую, и к огнестрельному,
Потому что и то, и то обещает если не вечную жизнь, то кому.

Тот, кто первым опустит вальтер, скажет потом: "Я почти их спас".
\Там больше нечего делать - только байки, собаки и городки\
Двое останутся здесь, чтобы осень начать - сейчас,
Немедленно.
Дождь пойдет. Шаги его будут легки.

(c) Марчелкин

Смилла - гренландка, она знает все про небо, зиму и лед. Там, откуда пришла и куда вернется, нет тюрем и нет судов, только белое, синее, черное в море без берегов, уверена: боги плачут, тогда у нас снег идет. Если она в пути, то читает след, слушает, что нашепчет наст, не боится замерзшего моря, потому что сама из того же рода. Попадешь под нее - припадай губами в поисках кислорода, ищи, может имеет трещину где безупречный каркас. Кажется, что она не живет, а просто и прямо ведет каяк, считает, что скорбь - это дар и поди его заслужи. Переплетает пальцы с твоими, руки немеют и кожаные тяжи вместо них падают по бокам, хоть амулеты из них вяжи. Ты уверен: хоть и не твой, но какой-никакой маяк.
Смилла - гренландка и знает все про небо, зиму и лед, про таких, как ты, носящих меж ребер глетчер. У нее в глазах всегда бесконечный полярный вечер и она не ждет, что кто-то ее поймет.

"Слушай, - она говорит, - пришел, что с тобою делать, как говорить с таким горячим, буйным и скоротечным? Вот тебе льдинки, сложи что ли слово "вечность", раз надоело писать "я люблю" на асфальте мелом".

У тебя когда-нибудь выйдет, тогда и настанет лето. Она останется между белым, синим и черным совсем пустая, но раз скорби не заслужила, разве будет урон от Кая? Она просто ведет каяк, полный кожаных амулетов.


(c) Марчелкин

Элли за тридцать. Она готовит бульон, салат и пирог.
Изумрудный город отдал ключи не тому, но менять это вышел срок.
Она вытирает руки о фартук, идет на звонок,
Открывает дверь: дровосек опять задержался со смены.
Это просто игра и ей достаются: кот, сапоги, мешок.

- Знаешь, конечно же, я стальной, неизнашиваемый и вечный,
Но мое сердце, кажется, больше не безупречно.
Ледокол, на который мы делали ставки, дал течь и
Что-то не то теперь льется по венам.
Хватит играть в "небольно" и "хорошо" -
Знаешь, ты милая, верная и святая,
Но не железная. Где твой предел, где же он истекает?
Даже снежная королева в бедняжке кае
Нашла не то, что искала, но сделала то,
А потом оказалось, что проиграла.

- Знаешь, пирог остыл, бульон еще остывает,
Я застряла между апрелем и маем,
Но верю, что правы были разве что летописцы майя.
У нас осталось время только надеть пальто
И замереть у вечного колеса - штурвала.
Знаешь, я тебя проиграла, но получила более, чем хотела:
Ты теперь сердце, душа - не тело,
Звонкое, тонкое акапелло
Взлетевшее под мозаичный свод,
Ты теперь можешь гораздо больше, чем кто-либо раньше мог.

Он поправляет стальные суставы, связки,
В пахнущем масле машинном вязнет,
Она навсегда остается под темным вязом,
А вместе с ней бульон, салат и пирог.
Проходит всего лишь год,
И мир за окном уже - цирковой мирок.


- Знаешь, да, правы лишь летописцы майя,
Все из просто тайны становится еще большей тайной.
Что происходит дальше и ты ли вчера случайным
Ветром за мною закрыла дверь,
Ты ли дернулась занавескою в коридоре?
Каким за тобою следовать маршрутом?
Страшила и Лев налакались и расползлись под утро.
А завтра в полдень нас ожидает великий-ужасный Гудвин,
Он обещал показать, как ты и где теперь.
Взамен, правда, хочет ум, бесстрашие и "любови" -
Все равно ведь не знаю что это и с какой стороны едят,
Так что буду, конечно, отпарывать и менять.
Да и потом, разве что-нибудь здесь может стоить тебя?
Ты не волнуйся, вряд ли это ухудшит список потерь,
Мне уже даже совсем не больно.

(c) Марчелкин

Я все знаю, мой справедливый Бог –
От короткой ломки, до адских мук.
Я иду, покорная, за тобой,
Понимая заранее, что к чему.
Больше нет ни имен, ни времен, ни мест.
Я иду возрождаться в глухую боль.
Мои бесы живут у меня в уме,
Я держу их. Пока не приходит Бог.

(c) Кот Басё

Его кочевое племя разбило стан. Ее кочевое племя ушло на юг. Он сросся с седлом за месяцы, он устал, как странники и бездомные устают от вечных скитаний. Его небольшой народ готовился к ночи, сбрую снимал с коней. Костры разгорались. Он чувствовал, что живет на древней земле, в границах ее огней. Он чувствовал, как становится невесом, огромные звезды плыли над головой. Он спал у костра и видел чудесный сон о том, что отныне не было ничего. Он видел другое племя, иная речь звучала напевно, будто бы наяву, но он не успел запомнить и уберечь в себе ее имя - льющийся долгий звук. Наутро он встретил старейшину и спросил, о чем этот сон и что он ему сулит. Старейшина молвил: тебе не хватило сил почувствовать силу этой чужой земли.

Здесь море ночами тихое, и звезда следит, как эпохи из глубины встают.

Его кочевое племя разбило стан.

Ее кочевое племя ушло на юг.


(c) Кот Басё

Дай бог слепцам глаза вернуть
и спины выпрямить горбатым.
Дай бог быть богом хоть чуть-чуть,
но быть нельзя чуть-чуть распятым.

Дай бог не вляпаться во власть
и не геройствовать подложно,
и быть богатым — но не красть,
конечно, если так возможно.

Дай бог быть тертым калачом,
не сожранным ничьею шайкой,
ни жертвой быть, ни палачом,
ни барином, ни попрошайкой.

Дай бог поменьше рваных ран,
когда идет большая драка.
Дай бог побольше разных стран,
не потеряв своей, однако.

Дай бог, чтобы твоя страна
тебя не пнула сапожищем.
Дай бог, чтобы твоя жена
тебя любила даже нищим.

Дай бог лжецам замкнуть уста,
глас божий слыша в детском крике.
Дай бог живым узреть Христа,
пусть не в мужском, так в женском лике.

Не крест — бескрестье мы несем,
а как сгибаемся убого.
Чтоб не извериться во всем,
Дай бог ну хоть немного Бога!

Дай бог всего, всего, всего
и сразу всем — чтоб не обидно...
Дай бог всего, но лишь того,
за что потом не станет стыдно.

(c) Евгений Евтушенко

... и такое простое осознание истины, мои дорогие друзья - Я ВАС БОЛЬШЕ НЕ ЛЮБЛЮ.

Я поджигаю сны и аэропорты. Дезинформирую осень. В последних двух
точках отсчета тебя Бог меня испортил: нас стало меньше. И мир переводит дух.
Город озлоблен: ему не нужны чужие. Строки привыкли к отсутствию лишних ласк.
Нет той эпохи, в которой бы мы не жили. Нет той постели, которой бы я сдалась.

Жизнь по приметам. Подстрочники лихорадит. Имя ложится бессмертием на плечо.
Чтобы убить твою память, я рву тетради: сотый постскриптум, который ты не прочёл.
Всё познается в сравнении? Нет, в утрате. Полночь скользит по улыбке. Целуя прядь,
помни о том, кто тебе за меня заплатит. Я обрету тебя. Было бы что терять.

(c) Татьяна Ткачева-Демидова