В магазин я опоздал на сорок пять минут. При виде меня отец осуждающе нахмурился и поглядел на часы.
– Ты представляешь себе, который час? Знаешь же, что мне нужно ехать в Сан Кугат к клиенту, и бросаешь меня здесь одного.
– А Фермин? Его еще нет?
Отец торопливо покачал головой, он всегда спешил, когда был в плохом настроении.
– Кстати, тебе письмо. Там, у кассы.
– Папа, прости меня, но…
Он жестом дал понять, чтобы я оставил извинения при себе, взял плащ и шляпу и ушел не попрощавшись. Злиться он перестанет еще по пути на вокзал, насколько я его знаю. Удивляло отсутствие Фермина. Я его видел в маскарадном костюме священника на площади Сан Фелипе Нери, он ждал Нурию Монфорт, чтобы проследить, в какое таинственное место та направится. Моя вера в успех этой стратегии рассыпалась в прах, наверняка Фермин проследит за ней до аптеки или булочной. Отличный план. Я подошел к кассе, поглядеть, о каком письме говорил отец. На конверте, белом и прямоугольном, как могильная плита, вместо распятия была надпись, лишившая меня последних следов присутствия духа, которое еще оставалось у меня, чтобы кое-как скоротать день до вечера.

Военный комиссариат Барселоны.
Призывной пункт

– Алилуйя, – прошептал я.
Я знал, что там, внутри, даже не открывая, но все же распечатал, чтобы окончательно добить самого себя. Письмо было лаконичным, два абзаца эпистолярной прозы военного образца, по стилю нечто среднее между пламенным воззванием и опереточной арией. Меня извещали, что я, Даниель Семпере Мартин, в двухмесячный срок буду иметь честь приступить к исполнению самого святого долга любого испанского мужчины: служить Родине и носить форму национальной армии, призванной вести священную войну в защиту последнего духовного оплота Западной цивилизации. Я надеялся, что Фермин сумеет найти во всем этом хоть что-то забавное и заставит нас улыбнуться над гениальной поэмой о «падении жидомасонского заговора»[96].
Два месяца. Восемь недель. Шестьдесят дней. Я даже мог прикинуть время в секундах и получить число в километр длиной. Мне оставалось пять миллионов сто восемьдесят четыре тысячи секунд свободы. Может, дон Федерико, по словам отца, способный собрать «Фольксваген», сделает мне часы с дисковыми тормозами? Может, хоть кто-нибудь объяснит мне, как поступить, чтобы не потерять Беа навсегда? Зазвенел колокольчик на двери, и я подумал, что вернулся Фермин, осознавший наконец, что наши игры в детективов не тянут даже на захудалый анекдот.
– О, наследник на страже фамильного замка, как и должно быть, вот только с кислой физиономией. Взбодритесь, молодой человек, а то вы с вашей улыбочкой похожи на картинку с рекламы моющих средств, – сказал Густаво Барсело, облаченный в пальто из верблюжьей шерсти и потрясавший ненужной ему тростью, как папским жезлом. – Даниель, отец дома?
– Сожалею, дон Густаво. Он поехал к клиенту и вернется примерно через…
– Прекрасно. Я не к нему пришел, и то, что я тебе скажу – не для его ушей.
Он подмигнул мне, стягивая перчатки и настороженно оглядывая лавку.
– А наш Фермин? Он где?
– Пропал без вести на поле брани.
– Предполагаю, работая над делом Каракса?
– Душой и телом. В последний раз, когда я его видел, он носил сутану и благословлял всех направо и налево.
– Ого… Это я виноват, что подбил вас на эту авантюру. И кто тянул меня за язык?!
– Вы обеспокоены, что-то случилось?
– Не совсем. Ну, в какой-то степени, да…
– Что вы хотели мне сказать, дон Густаво?
Букинист мягко улыбнулся. Его обычные заносчивость и высокомерие исчезли, сменившись опасливой осторожностью и ясно читавшейся озабоченностью.
– Сегодня утром я познакомился с доном Мануэлем Гутьерресом Фонсека, пятидесяти девяти лет от роду, холостым, работником муниципального морга Барселоны с 1924 года. Тридцать лет службы на пороге тьмы, как сам он говорит. Дон Мануэль – кабальеро старой закалки, вежливый, приятный и любезный. Вот уже пятнадцать лет снимает комнату на улице Сениса, делит ее с дюжиной попугайчиков, умеющих подражать похоронному маршу. У него абонемент на галерку в Лисео, он любит Верди и Доницетти. Он сказал мне, что в его работе главное – следовать инструкции. В инструкции предусмотрено все, даже такие случаи, когда никто не знает, что делать. Однажды, пятнадцать лет назад, дон Мануэль открыл принесенный полицейскими брезентовый мешок и обнаружил голову своего лучшего друга детства. Остальные части тела лежали в другой сумке. Дон Мануэль сдержал слезы и последовал инструкции.
– Хотите кофе, дон Густаво? Вы сильно побледнели.
– Пожалуй.
Я приготовил ему чашку, положил восемь кусочков сахара, и он выпил одним глотком.
– Лучше?
– Начинаю оживать. Так я веду к тому, что дон Мануэль дежурил в тот день, когда тело Хулиана Каракса привезли в морг на вскрытие, в сентябре 1936 года. Конечно, дон Мануэль не помнил имени, но архивы и двадцать дуро в счет его пенсионных накоплений заметно освежили его память. Ты слушаешь? Я Читать далее...

– Даниель, – шепнула она, улыбаясь, стоя против света.
Голубой дым клубился вокруг ее головы, темно-карминовые влажные губы оставили красный, словно кровавый, след на сигарете, которую она держала между указательным и средним пальцами. Одних обычно вспоминаешь, а другие – снятся. Для меня Нурия Монфорт была Призрачной, как мираж: глядя на таких, не спрашиваешь себя, существует ли этот человек на самом деле, просто следуешь за ним, пока он не исчезнет или не посягнет на твою жизнь. Я последовал за ней в мрачную полутемную гостиную, к ее столу, ее книгам, ее коллекции карандашей, выложенных ровно и симметрично.
– Я думала, больше тебя не увижу.
– Жаль, что я вас разочаровал.
Она села у стола, скрестив ноги и откинувшись назад. Я отвел глаза от ложбинки на ее груди и уставился на пятно сырости на стене, потом подошел к окну и глянул на площадь. Фермина не было. Нурия Монфорт смотрела на меня, и я это чувствовал, слыша ее дыхание за спиной. Не отводя взгляда от окна, я заговорил:
– Несколько дней назад один мой друг заметил, что управляющий домом, принадлежавшим когда-то семье Фортунь-Каракс, пересылает корреспонденцию на абонентский ящик. Этот ящик зарегистрирован на имя адвокатской конторы, которой на самом деле не существует. Тот же друг установил, что человек, годами забиравший все послания из ящика, воспользовался вашим именем, сеньора Монфорт…
– Замолчи.
Я обернулся, и она тут же отпрянула – в тень.
– Ты берешься судить, хотя ничего обо мне не знаешь.
– Так помогите мне узнать.
– Кому ты об этом говорил? Кто еще знает?
– Многие, даже больше, чем надо. Полиция давно следит за мной.
– Фумеро?
Я кивнул. У нее, кажется, дрожали руки.
– Ты не представляешь, что ты наделал, Даниель.
– Так объясните мне, – настаивал я с твердостью, в глубине души сомневаясь в своем праве так поступать.
– Думаешь, если тебе попалась та книга, так ты можешь вмешиваться в жизнь людей, о которых ничего не знаешь, в то, чего не можешь понять, в то, что тебя не касается?
– Теперь касается, хотите вы этого или нет.
– Ты не знаешь, о чем говоришь!
– Я был в доме Алдайя. Я знаю, что Хорхе Алдайя скрывается там. Я знаю, что Каракса убил он.
Она долго смотрела на меня, взвешивая слова:
– Фумеро в курсе?
– Не знаю.
– А следовало бы. Он проследил за тобой до этого дома?
Жгучая ярость горела в ее глазах. Я пришел сюда обвинителем и судьей, но с каждым мгновением все больше чувствовал себя виновным.
– Не думаю. А вы знали? Что это Алдайя убил Хулиана и прячется в том доме… Почему вы мне не сказали?
Она горько улыбнулась:
– Ты совершенно ничего не понимаешь, так ведь?
– Я понимаю, что вы солгали мне, чтобы защитить человека, который убил того, кого вы называли вашим другом, и много лет покрывали преступника. А ведь речь идет о человеке, который всю свою жизнь посвятил уничтожению всех следов, оставшихся от Хулиана Каракса, который сжигает его книги. Я понимаю, что вы солгали мне насчет вашего мужа, которого нет ни в тюрьме, ни, судя по всему, в этом доме. Вот это я понимаю.
Нурия Монфорт медленно покачала головой:
– Уходи, Даниель. Уходи из этого дома и не возвращайся. Ты сделал достаточно.
Я пошел к двери, а она осталась в гостиной. На полпути я оглянулся: Нурия Монфорт сидела на полу, прислонившись к стене, от былой изысканности образа не осталось и следа.

Глядя себе под ноги, я пересек площадь Сан Фелипе Нери, мучаясь от боли, которой поделилась со мной та женщина, от той скорби, чьим невольным орудием я стал. «Ты не представляешь, что ты наделал, Даниель». Мне хотелось бежать. У перехода напротив церкви я заметил краем глаза, как тощий носатый священник, стоявший на ступеньках с требником и четками, украдкой меня благословил.

Я не спал всю ночь, просто лежал в постели при свете лампы и разглядывал свою сияющую авторучку «Монблан», которой я не писал уже много лет. Да, полезная вещь, вроде пары перчаток для безрукого. Несколько раз я собирался пойти к Агиларам и, так сказать, сдаться, но, подумав, сообразил, что мое неожиданное появление ранним утром в отчем доме Беа не улучшит ее положения. На заре, усталый и растерянный, я вернулся к своему обычному эгоизму и убедил себя, что лучшим выходом будет оставить все как есть, глядишь, само как-нибудь устаканится.
В магазине утром дел было немного, поэтому я дремал на ходу с изяществом и чувством равновесия танцора фламенко, по выражению отца. Как мы с Фермином условились, к полудню я притворился, что хочу пройтись, а Фермин якобы собрался в амбулаторию снимать швы, и отец, как мне показалось, проглотил обе эти утки с потрохами. Постоянная необходимость врать ему угнетала меня, чем я и поделился с Фермином, когда отец вышел ненадолго за покупками.
– Даниель, отношения родителей и детей основываются на тысячах маленьких невинных обманов. Подарки от волхвов[95], мышка, которая уносит молочные зубы, и так далее, и тому подобное. Считайте, что это еще один обман такого рода, и перестаньте мучиться угрызениями совести.

Соврав в очередной раз, я в урочный час отправился к дому Нурии Монфорт, чьи прикосновения и чей запах хранились в укромном уголке моей памяти. Площадь Сан Фелипе Нери оккупировала стая голубей, рассевшихся на мостовой. Я рассчитывал найти Нурию Монфорт здесь с книгой, но на площади не было ни души. Под настороженными взглядами десятков птиц я огляделся в поисках Фермина, но тщетно; тот замаскировался настолько профессионально (не раскрыв мне заранее своего замысла), что моей наблюдательности для того, чтобы отыскать его, оказалось явно недостаточно. На лестнице имя Микеля Молинера по-прежнему значилось на почтовом ящике, и я подумал, что с этого и надо начать разговор с Нурией Монфорт. Ступеньки вели наверх в полутьме. Мне почти хотелось, чтобы ее не оказалось дома: никто не сочувствует обманщику так, как другой обманщик. На лестничной площадке я остановился, чтобы собраться с духом и изобрести предлог для визита. За соседней дверью надрывалось радио, в эфире шел конкурс на лучшее знание Библии под названием «Пароль на небеса», который увлеченно слушала вся Испания по вторникам в полдень.

А теперь, вопрос на пять дуро. Скажите нам, Бартоломе, под какой личиной является нечистый мудрецам из шатра в притче об архангеле и глупце в книге Иисуса Навина: а) козленка, б) торговца глиняной посудой, в) фокусника с обезьянкой.

Под гром аплодисментов в студии «Радио насьональ» я решительно шагнул к двери Нурии Монфорт и нажал на кнопку звонка. Эхо разнеслось по квартире. Я вздохнул с облегчением и собрался уже уходить, когда за дверью послышались шаги и в глазке загорелась точечка света. Я улыбнулся, глубоко вздохнул. Ключ повернулся в замке.

Только тот, кому остается от силы неделя жизни, может так бездумно тратить время, как это делал я в те дни. Сидел, уставившись на телефон, и изводил себя, настолько порабощенный собственной слепотой, что в упор не видел вещей, уже давно предрешенных судьбой. Днем в понедельник в надежде встретить Беа я отправился на Университетскую площадь к зданию филологического факультета. Ей бы не понравилось, что я туда явился, ведь нас могли увидеть вместе, но я предпочитал ее ярость этой мучительной неизвестности.
От секретаря я узнал, где ведет занятия профессор Веласкес, и стал ждать. Через двадцать минут двери открылись и выплыл профессор, высокомерный и важный, как собственный портрет, окруженный, как водится, стайкой поклонниц. Прошло еще минут пять, но Беа так и не появилась. Я решился заглянуть в аудиторию: три девушки, похожие на учениц приходской школы, болтали и обменивались не то конспектами, не то какими-то тайными записками. Одна из них, явно главная в этом маленьком сообществе, заметила мое присутствие, замолчала и впилась в меня обвиняющим взором.
– Простите, я ищу Беатрис Агилар. Вы не знаете, она здесь?
Девушки обменялись ядовитыми взглядами и принялись сверлить меня взглядом. Одна спросила:
– Ты ее жених? Младший лейтенант?
Я неопределенно улыбнулся, они истолковали мою улыбку как утвердительный ответ. Одна из девушек улыбнулась, робко и отводя глаза, а остальные стали воинственно на меня наступать. Предводительница сказала:
– Я представляла тебя совсем другим.
– А форма где? – спросила вторая и недоверчиво меня оглядела.
– Я в увольнении. Вы не знаете, она уже ушла?
– Беатрис сегодня на занятиях не было, – заявила первая с дерзким видом.
– Не было?
– Не было, – подтвердила она, само подозрение. – Раз ты ее жених, должен бы об этом знать.
– Я – жених, а не жандарм.
– Ладно, пошли, – заключила та, заводила. – Придурок какой-то.
Две из них прошли мимо, покосившись на меня с гримасами отвращения, а третья немного задержалась и, убедившись, что подруги на нее не смотрят, прошептала:
– В пятницу она тоже не приходила.
– Ты знаешь, почему?
– Ведь ты – не ее жених, правда?
– Нет. Просто друг.
– Мне кажется, она болеет.
– Болеет?
– Это сказала одна девочка, она звонила ей домой. Все, мне пора.
Я даже не успел поблагодарить ее, девушка убежала к остальным, ожидавшим ее в конце коридора с недовольными лицами.

– Даниель, наверняка что-то произошло. Двоюродная бабушка скончалась, у попугая свинка, подхватила насморк от прогулок в короткой юбке… Бог знает что еще. Вопреки вашему твердому убеждению, Вселенная не пляшет под ту дудку, что у вас в штанах, даже если вы свято в это верите. На будущее человечества влияют другие факторы.
– Вы считаете, я не в курсе? Будто вы меня не знаете, Фермин.
– Дорогой мой, если бы Господь одарил меня бедрами пошире, я мог бы вас родить: настолько хорошо вас знаю. Послушайте меня. Перестаньте нервничать, дайте себе отдых, от ожидания душа ржавеет.
– Вы надо мной смеетесь.
– Нет. Я за вас беспокоюсь. В вашем возрасте такие вещи кажутся концом света, но всему есть предел. Сегодня вечером мы с вами пойдем кутить напропалую в одно впечатляющее местечко на улице Платерия, мне сказали, что там потрясающие девчонки-северянки, только что из Сьюдад Реаля, которые раздевают аж до скальпа. Я угощаю.
– А что скажет Бернарда?
– Девочки для вас, а я посижу в зале, почитаю газетку, полюбуюсь издали. Я теперь придерживаюсь моногамии, если не духовно, то, по крайней мере, фактически.
– Спасибо, Фермин, но…
– Парень, который в восемнадцать лет отказывается от такого предложения, просто плохо себя знает. Надо что-то с вами делать. Вот, держите.
Он покопался в кармане и протянул мне несколько монет. Я спросил себя, не этими ли дублонами он намеревался финансировать поход в роскошный гарем к нимфам с северных нагорий.
– Фермин, этого не хватит даже поздороваться.
– Вы из тех, кто, свалившись с дерева, до земли не долетает. Вы что, всерьез думали, что я отправлю вас к проституткам, а вы от них вернетесь с подарком в виде гонореи к отцу, самому святому человеку из всех, кого я знаю? Про девочек я упомянул, чтобы посмотреть на вашу реакцию, ведь я взывал к единственной работающей части вашего тела. Эти деньги для того, чтобы пойти к телефону на углу и пообщаться с вашей возлюбленной в интимной обстановке.
– Беа определенно сказала, что звонить ей нельзя.
– Она сказала, что позвонит в пятницу. Сегодня понедельник. Подумайте сами. Одно дело – верить женщине, другое дело – верить всему, что она говорит.
Его аргументы меня убедили, и я сбежал из лавки, дошел до телефона-автомата на углу улицы и набрал номер Агиларов. На пятом гудке кто-то снял трубку, но не ответил и только слушал. Пять секунд показались вечностью.
– Беа? – пробормотал я. – Это ты? Ответ был похож на удар в живот:
– Сукин сын, клянусь, я из тебя душу вытрясу к чертям собачьим!
В Читать далее...

Дома я увидел, что ужин был сервирован на двоих. Отец уже ушел к себе, и я подумал, не означает ли это, что он, наконец, решился и пригласил Мерседитас поужинать с ним. Я проскользнул к себе, не зажигая света, и вдруг понял, что в моей комнате кто-то есть и что человек этот вытянулся на моей постели, как покойник, со скрещенными на груди руками. Внутри у меня все похолодело, но тут я узнал храп и профиль с несравненным носом. Я зажег ночник и разглядел Фермина Ромеро де Торреса, похрапывавшего на покрывале с довольным видом и мечтательной улыбкой на устах. Я вздохнул, и спящий открыл глаза. При виде меня он удивился, явно ожидая увидеть кого-то другого. Он протер глаза, огляделся.
– Надеюсь, я вас не очень напугал. Бернарда говорит, что во сне я вылитый Борис Карлофф[91] на испанский лад.
– Что вы делаете в моей постели, Фермин? Он поднял взгляд с некоторым сожалением:
– Смотрю сон про Кароль Ломбард. Мы были в Танжере, в турецких банях, и я намазывал ее всю тем маслом, которое продают, чтобы смазывать детские попки. Вы когда-нибудь намазывали женщину детским маслом с головы до ног, ничего не пропуская?
– Фермин, сейчас полпервого ночи, и я на ногах не стою от усталости.
– Простите, Даниель. Просто ваш глубокоуважаемый отец настоял на ужине, и после него мне стало нехорошо, говядина действует на меня вроде наркотика. Тогда он предложил полежать тут немножко, сказал, что вы не будете против…
– Я не против, Фермин. Только слегка удивился. Оставайтесь в постели и возвращайтесь к Кароль Ломбард, она наверняка вас еще ждет. Кстати, залезайте под одеяло, сегодня жутко холодно, а не то вы что-нибудь подхватите. Я пойду в столовую.
Фермин кротко кивнул. Его синяки расцветились всеми цветами радуги, и голова с редкими волосами и двухдневной щетиной походила на упавший с дерева перезрелый фрукт. Я взял из комода одеяло, еще одно протянул Фермину, погасил свет и ушел в столовую, где меня ждало любимое кресло отца. В нем я скорчился, как мог, в полной уверенности, что глаз не сомкну. Едва закрыв глаза, я видел во тьме белые гробы, и тогда я открывал глаза и изо всех сил пытался отвлечься. Наконец мне удалось заклятиями вызвать видение нагой Беа, лежащей на одеяле в ванной комнате в мерцающем свете свечей. Затерявшись в этих счастливых воспоминаниях, я слышал отдаленный шум моря и, сам того не понимая, погружаясь в сон, плыл, должно быть, к Танжеру. Неожиданно я осознал, что это не море, а храп Фермина, но в следующее мгновение мир погас. За всю жизнь я не спал лучше и глубже, чем в ту ночь.

Утром хлынул ливень, сразу затопивший улицы и яростно барабанивший по стеклам. Телефон зазвонил в половине восьмого. Я вскочил с кресла, чтобы ответить, сердце трепыхалось где-то в горле. Фермин, в халате и шлепанцах, и отец с кофейником в руках обменялись уже традиционным взглядом.
Беа? – прошептал я в трубку, отвернувшись от них.
Мне послышался тихий вздох.
– Беа, это ты?
Никто не ответил, и через секунду связь прервалась. С минуту я смотрел на телефон и ждал, что тот снова зазвонит.
– Перезвонят, иди завтракать, – сказал отец. Она еще позвонит. Наверно, кто-то ей помешал. Не так уж просто обойти комендантский час сеньора Агилара. Нет повода для тревоги. Думая обо всем этом, я дотащился до стола и притворился, что завтракаю с отцом и Фермином. Не знаю почему, может из-за плохой погоды, но еда показалась мне совсем безвкусной.
Ливень не прекращался, и в час открытия магазина во всем районе отключили свет до полудня. Отец вздохнул:
– Только этого нам не хватало.
В три у нас протекла крыша. Фермин собрался к Мерседитас за ведрами, тазами или какими-нибудь еще емкостями, но отец категорически запретил ее беспокоить. Дождю не было конца. Чтобы немного успокоиться, я рассказал Фермину о событиях прошлого вечера, все, кроме того, что было в усыпальнице. Он слушал меня зачарованно, а затем проявил невероятную настойчивость, требуя, чтобы я описал упругость и форму груди Беа, но я оставил его требования без внимания. День угасал в струях дождя.
После ужина я сделал вид, что решил размять ноги, оставив отца за чтением, и направился к дому Беа. Спрятавшись за углом, я смотрел на окна и спрашивал себя, как описать то, чем я здесь занимаюсь. Шпионю, вынюхиваю, нелепо выгляжу – наверное, именно так. Как выяснилось, я был начисто лишен как чувства собственного достоинства, так и подобающей на ледяном ветру одежды, а потому спрятался в подъезде на другой стороне улицы. За полчаса наблюдения за окнами мне удалось разглядеть силуэты сеньора Агилара и его жены, но Беа не было и следа.
Уже к полуночи я вернулся, наконец, домой, дрожа от холода и с тяжелым сердцем. «Она позвонит завтра», – повторил я тысячу раз, пытаясь уснуть. Но Беа не позвонила и завтра. И на следующий день. И в течение следующей недели, самой длинной и самой последней в моей жизни.
Потому что через семь дней я уже не чувствовал себя живым.

Все утро я провел в подсобке, упиваясь мечтами и мысленно призывая образ Беа. Я вновь и вновь видел в своих объятиях ее обнаженное тело, ощущал нежный аромат ее дыхания. Как это ни удивительно, я картографически ясно помнил все изгибы ее тела, блеск влажных губ и бархатную, почти прозрачную светлую дорожку волосков, спускающуюся по ее животу, которую мой друг Фермин в своих импровизированных лекциях по телесной стратегии называл «дорожкой в Херес»[88].
В миллионный раз посмотрев на часы, я с ужасом понял, что еще много времени отделяет меня от того момента, когда я смогу, наконец, увидеть Беа и вновь прикоснуться к ней. Я пытался заняться счетами, накопившимися за месяц, но шорох бумаги напомнил мне звук, с которым белье соскользнуло с бедер доньи Беатрис Агилар, сестры лучшего друга моего детства.
– Даниель, ты что-то сегодня рассеян. Ты чем-то обеспокоен? Думаешь о Фермине? – спросил отец.
Я кивнул, сгорая от стыда. Мой друг всего несколько часов назад заплатил сломанными ребрами за мое спасение, а я думаю о застежке лифчика.
– Стоит нечистого помянуть, как он и сам тут как тут.
Я поднял глаза и увидел в дверях Фермина Ромеро де Торреса во плоти, одетого в лучший костюм, с дешевой сигарой, триумфальной улыбкой на губах и свежей гвоздикой в петлице.
– Боже, что вы здесь делаете? Вы должны лежать в постели!
– Я уже належался. Я – человек действия. Без меня вы тут ни одного жалкого катехизиса не продадите.
Фермин не собирался следовать рекомендациям доктора, он горел желанием вновь встать в строй. Его желтоватая кожа была усеяна кровоподтеками, он ужасно хромал и двигался, как поломанная кукла.
– Фермин, ради всего святого, немедленно в постель, – в ужасе произнес отец.
– И не подумаю. По статистике, в постели народу умирает больше, чем в окопах.
Все наши протесты были тщетны. В конце концов отец уступил, потому что, судя по глазам бедняги Фермина, его гораздо сильнее самой жуткой боли ужасала перспектива валяться в своей комнате в одиночку.
– Ладно, но только попробуйте поднять хоть что-нибудь тяжелее карандаша.
– Не то что карандаша, обещаю даже ни одного щекотливого вопроса не поднимать.
Недолго думая, Фермин облачился в свой голубой рабочий халат, вооружился тряпкой и бутылочкой спирта и устроился за прилавком. Он взялся привести в порядок обложки и корешки пятнадцати потрепанных экземпляров довольно популярной книги «Треугольная шляпа: История жандармерии, рассказанная александрийским стихом»[89]. Их доставили только этим утром. Автора, молодого бакалавра Фульхенсио Капона, наперебой расхваливали критики всей страны. Не прекращая своего занятия, Фермин косился на меня и подмигивал, как классический хромой бес из сказки.
– Даниель, у вас уши просто огнем пылают.
– Это я, должно быть, наслушался ваших глупостей.
– Или у вас играет кровь. Когда вы с ней встречаетесь?
– Не ваше дело.
– Ой, как грубо! Избегаете острого? Сосуды расширяет…
– Идите к черту.
Как обычно, день был скучный и тянулся медленно. Один покупатель, у которого все было серым, и плащ, и внешность, попросил что-нибудь из Соррильи[90], думая, что речь идет о хронике похождений малолетней проститутки из Астурии в Мадриде времен австрийской династии. Отец не нашелся что ответить, но Фермин пришел на помощь:
– Вы путаете, сеньор. Соррилья – драматург, а вас, может быть, заинтересует «Дон Жуан»? Там полно женских юбок, и главный герой путается с монашкой.
– Беру.

Вечером я приехал на метро на проспект Тибидабо. В клубах фиолетового тумана от меня удалялся синий трамвай, я решил не ждать следующего и пошел пешком. Темнело. Наконец мне удалось разглядеть очертания «Ангела тумана», я достал ключ, который дала мне Беа, и отпер калитку. Запирать дверь за собой не стал, просто прикрыл так, чтобы она казалась запертой, но Беа могла бы спокойно войти. Я нарочно пришел пораньше, зная, что Беа опоздает как минимум на полчаса, а то и минут на сорок пять. Я хотел исследовать дом в одиночестве, почувствовать его дух до того, как Беа придет и наполнит его собою. На миг я задержался у фонтана, глядя на руку ангела, выступающую из воды, залитой алым вечерним сиянием. Его палец походил на заточенный кинжал. Подойдя вплотную к краю резервуара, я увидел слепое бездушное лицо, которое дрожало у самой поверхности.
Ко входу вела небольшая лесенка. Дверь была приоткрыта на пару сантиметров, и я забеспокоился, потому что был уверен, что закрыл ее, уходя той ночью. Замок вроде был цел, и я подумал, что просто забыл его запереть. Легонько толкнув дверь, я почувствовал на своем лице дыхание дома, запах горелого дерева, сырости и мертвых цветов. Беа оставила несколько свечей, и я опустился на колени, чтобы зажечь одну из них, поскольку спички захватить из дому я не забыл. Язычок медного пламени вспыхнул в моих ладонях и бросил пляшущие тени на стены, все в слезах от сырости, на обвалившиеся потолки, растрескавшиеся двери.
Я дошел до следующей свечи, зажег и ее. Читать далее...

Густаво Барсело слушал внимательно, с мудрым видом эскулапа или папского нунция, положив подбородок на сцепленные пальцы и поставив локти на стол. Он смотрел на меня не мигая и иногда кивал так, словно замечал в моем рассказе какие-то погрешности или одному ему ведомые детали, которые позволяли составить собственное мнение на основе тех фактов, что я выкладывал. Каждый раз, когда я останавливался, букинист испытующе поднимал брови и шевелил правой рукой, побуждая меня поскорее распутать клубок моей истории, которая, казалось, его изрядно забавляла. Иногда он поднимал палец или возводил глаза к потолку, словно отмечая неувязки в повествовании. Часто на его губах появлялась сардоническая улыбка, которую я относил на счет наивности или полного идиотизма моих умозаключений.
– Знаете, если вам все кажется такой ерундой, я лучше помолчу.
– Напротив. Глупцы говорят, трусы молчат, мудрецы слушают.
– Кто это сказал? Сенека?
– Нет. Сеньор Браулио Реколонс, хозяин мясной лавки на улице Авиньон, у него талант ко всему, что касается колбасы и метких максим. Продолжай, прошу тебя. Ты говорил о той острой на язык девушке…
– Беа. Но это мое личное дело и не имеет никакого отношения ко всему остальному.
Барсело тихо рассмеялся. Я собирался возобновить рассказ, но тут в дверях появился, тяжело дыша, доктор Солдевила, очень усталый.
– Простите. Я, пожалуй, пойду. Пациент чувствует себя хорошо и, если так можно выразиться, полон энергии. Этот господин еще нас всех переживет. Он утверждает, что болеутоляющее его страшно взбодрило, и отказывается лежать в постели, при этом настаивает на разговоре с сеньором Даниелем о чем-то, чем отказался поделиться со мной, поскольку, по его словам, клятве Гиппократа, или Врунократа, как он выразился, не доверяет.
– Мы сейчас же идем к нему. И простите бедного Фермина, его грубые слова, без сомнения, – последствия травмы.
– Возможно, но я не исключаю, что он просто бессовестный тип. Постоянно щиплет медсестру за задницу и декламирует стишки о ее прекрасных полных бедрах.
Мы проводили доктора и медсестру до дверей, горячо поблагодарили их за помощь, а войдя в спальню, обнаружили, что Бернарда ослушалась-таки приказа Барсело и уснула рядом с Фермином: тревога, бренди и усталость взяли свое. Фермин, весь в повязках, примочках и гипсе, нежно приобняв, гладил ее волосы. Все его лицо было сплошным ужасным на вид кровоподтеком, на котором был заметен только огромный нос, глаза побитого мышонка и уши-локаторы. Беззубая улыбка разбитых губ выражала триумф, и он встретил нас победным жестом: поднял руку и растопырил два пальца.
– Как вы, Фермин? – спросил я.
– Двадцать лет долой, – тихо, чтобы не разбудить Бернарду, ответил он.
– Не притворяйтесь, Фермин, я же вижу, как вас отделали. Просто кошмар. Вы уверены, что все нормально? Голова не кружится? Никаких голосов не слышите?
– Раз уж вы об этом, то иногда я вроде бы слышу какой-то неблагозвучный и неритмичный шум, как будто макака пытается играть на пианино.
Барсело нахмурился: было слышно, как Клара все еще стучала по клавишам.
– Не волнуйтесь, Даниель, со мной бывало и похуже. Этот Фумеро даже свое клеймо не может поставить как надо.
– Так, значит, новое лицо у вас от самого инспектора Фумеро, – сказал Барсело. – Вы вращаетесь в высших сферах!
– До этой части рассказа я еще не дошел, – ответил я.
Фермин бросил на меня тревожный взгляд.
– Успокойтесь, Фермин, Даниель вводит меня в курс ваших похождений, и я должен признать, что история интереснейшая. Да, Фермин, а как насчет того, чтобы и вам исповедаться? Имейте в виду, я два года проучился в семинарии.
– А посмотреть на вас, так не меньше трех, дон Густаво.
– О времена, о нравы! Никто нынче греха не боится. Вы первый раз в моем доме – и уже в постели со служанкой.
– Посмотрите только на нее. Ах, бедняжка, вылитый ангел! Мои намерения чисты, дон Густаво.
– Ваши намерения – дело ваше и Бернарды, она уже не маленькая. Ну ладно. В какие авгиевы конюшни вы вляпались?
– Даниель, что вы успели рассказать?
– Мы дошли до второго акта: появление femme fatale, – уточнил Барсело.
– Нурии Монфорт? – спросил Фермин Барсело с наслаждением облизнулся:
– Ах, там еще и не одна? Просто какое-то похищение из сераля[85].
– В присутствии моей невесты попрошу говорить о таких вещах потише.
– У вашей невесты в крови полбутылки бренди «Лепанто». Ее сейчас из пушек не разбудишь. Ну же, пусть Даниель расскажет остальное. Три головы лучше, чем две, особенно если третья – моя.
Фермин, несмотря на повязки, попытался пожать плечами.
– Я не возражаю, Даниель, решайте сами.
Смирившись с тем, что дон Густаво Барсело оказался с нами в одной лодке, я довел рассказ до момента, когда Фумеро со своими людьми встретили нас на улице Монкада несколько часов назад. Когда я закончил, Барсело встал и принялся расхаживать по комнате, размышляя. Мы с Фермином осторожно наблюдали за ним, а Бернарда храпела, как Читать далее...

Той ночью я вновь оказался в доме на Королевской площади, хотя когда-то поклялся, что в жизни не переступлю этот порог. Двое завсегдатаев «Шампаньет» наблюдали сцену избиения, стоя в дверях кафе, и теперь вызвались помочь дотащить Фермина до стоянки такси на улице Принсеса, а официант позвонил по номеру, который я ему дал, и предупредил о нашем приезде. В такси мы ехали, казалось, вечно. Фермин потерял сознание еще до того, как машина тронулась с места, я прижимал его к себе и пытался согреть. Моя одежда пропитывалась его теплой кровью. Я шептал ему, что мы скоро приедем, что все будет хорошо, и голос мой дрожал. Таксист поглядывал на меня в зеркало.
– Слушайте, мне неприятности ни к чему! Если этот тип отдаст концы, я вас высажу.
– Помалкивайте и езжайте быстрее.
Когда мы добрались до улицы Фернандо, Густаво Барсело, Бернарда и доктор Солдевила уже ждали у дверей. Увидев нас, в крови и грязи, Бернарда в панике запричитала. Доктор нащупал пульс Фермина и заверил нас, что пациент жив. Вчетвером мы сумели втащить его на верхний этаж, в комнату Бернарды, где медсестра, которую привел с собой врач, уже приготовила все, что нужно. Как только больной оказался на кровати, она стала его раздевать, а доктор Солдевила приказал нам выйти и не мешать сестре заниматься делом. Он захлопнул двери у нас перед носом с лаконичным «он выживет».
В коридоре Бернарда безутешно рыдала и кричала, что стоит встретить хорошего мужчину, вмешивается Бог и просто выдергивает его из рук. Дон Густаво Барсело увел ее на кухню и так накачал бедняжку бренди, что она едва держалась на ногах. Когда речь бедной горничной стала совсем неразборчивой, он налил себе и залпом выпил.
– Извините, – начал я. – Я не знал, куда идти…
– He переживай, ты все правильно сделал. Солдевила – лучший травматолог в Барселоне, – ответил он, как будто ни к кому конкретно не обращаясь.
– Спасибо, – пробормотал я.
Барсело вздохнул и налил мне добрую порцию бренди. Я отказался, стакан перешел в руки Бернарды, и в одно мгновение от бренди ничего не осталось.
– Иди-ка прими душ и переоденься в чистое, – сказал Барсело. – Если ты явишься домой в таком виде, перепугаешь отца до смерти.
– Не надо, со мной все в порядке.
– Тогда прекрати дрожать. Давай, иди, в моей ванной есть горячая вода, дорогу ты знаешь. А я пока позвоню твоему отцу и скажу… Не представляю, что я ему скажу. Ладно, что-нибудь придумаю.
Я кивнул.
– Это все еще твой дом, Даниель, – произнес Барсело мне вслед. – Здесь по тебе скучают.
Ванную Густаво Барсело я нашел, а вот выключатель – не смог, и решил мыться в потемках. Сбросив заляпанную грязью и кровью одежду, я залез в роскошную ванну. Через огромное окно с внутреннего двора лился неясный жемчужный полумрак, который едва обрисовывал контуры предметов и узор, выложенный кафельной плиткой на полу и стенах. Вода обжигала и лилась с таким напором, что по сравнению с нашей скромной ванной на улице Санта-Ана здесь я чувствовал себя как в роскошном отеле, хоть и не был в таких никогда. Я замер под горячими струями в клубах пара.
Эхо ударов, падавших на Фермина, все еще отдавалось у меня в ушах. Я не мог забыть ни слов Фумеро, ни лица того полицейского, который меня держал, возможно, для того, чтобы уберечь от побоев. Вода становилась все холоднее, наверное, запас кипятка в водонагревателе гостеприимного хозяина иссяк. Я дождался последних капель и закрыл кран, пар поднимался от моей кожи, как шелковые нити. Через занавеску я вдруг заметил неподвижный силуэт в дверях, невидящие глаза сверкали, как у кошки.
– Выходи, Даниель, не бойся. При всей моей испорченности, видеть тебя я все равно не в состоянии.
– Здравствуй, Клара.
Она протянула в мою сторону чистое полотенце, я взял и завернулся в него с тщательностью школьницы. Даже в темноте, наполненной паром, я видел, как Клара улыбается, догадываясь о том, что я делаю.
– Я не слышал, как ты вошла.
– Я не постучалась. Почему ты моешься в потемках?
– А откуда ты знаешь, что свет не горит?
– Лампочка не жужжит, – сказала она. – Ты исчез и даже не зашел проститься.
«Зайти-то я зашел, – подумал я, – только ты была очень занята». Слова замерли на губах, горечь и обида вдруг показались смешными.
– Да, ты права. Извини.
Я вышел из душа и встал на мохнатый коврик. Капельки воды сияли серебром, свет из окна набрасывал белую вуаль на лицо Клары. Она осталась такой же, как я ее помнил. Четыре года, кажется, прошли для меня почти даром.
– Голос у тебя изменился, – сказала она. – А ты сам тоже изменился, Даниель?
– Я такой же глупец, как раньше, если тебя это интересует.
«Но вдобавок к тому еще и трус», – добавил я про себя. С той же бепомощной улыбкой, от которой даже в полумраке становилось больно, она, как десять лет тому назад, в Атенее, протянула руку, и я сразу все понял. Я поднес ее руку к своему мокрому лицу и почувствовал, как ее пальцы вновь знакомятся со мной, пока губы рисовали в тишине слова:
– Я Читать далее...

– И что вы наобещали этому мафусаилу?
– Вы слышали.
– Надеюсь, вы пошутили.
– Я не лгу старцам на последнем издыхании, какими бы беспутными они ни были.
– Это делает вам честь, Даниель, но как вы собираетесь протащить шлюху в святую обитель?
– Заплатив втрое, наверное. Детали я оставляю вам. Фермин пожал плечами, сдаваясь.
– Ну ладно, уговор дороже денег, придется выполнять, а как – там видно будет. Кстати, когда вы в следующий раз затеете переговоры подобного рода, лучше позовите меня.
– Согласен.
Как и обещал мне старый пройдоха, Хасинту Коронадо мы нашли в мансарде, куда можно было добраться, только поднявшись по лестнице с третьего этажа. По сведениям похотливого старикашки, в этой мансарде находили приют те немногие, кого судьба не соблаговолила лишить рассудка. Впрочем, она, как правило, довольно быстро меняла гнев на милость. Кажется, в этом потайном крыле когда-то располагались комнаты Балтазара Дьюлофью, он же Ласло де Вичерни, откуда тот руководил деятельностью «Тенебрариума», практикуя искусство любви, только что явившееся с Востока вместе с благовониями и ароматическими маслами. От прежнего сомнительного великолепия остались лишь ароматы, хотя и несколько другой природы.
Хасинта Коронадо полулежала в плетеном кресле, закутанная в одеяло.
– Сеньора Коронадо? – громко спросил я, опасаясь, что несчастная глуха, не в своем уме или и то и другое сразу.
Старушка внимательно и слегка настороженно на нас посмотрела. Глаза ее были будто засыпаны песком, редкие волосы свисали седыми прядями. Я заметил, что она смотрит на меня как-то странно, будто раньше видела и не может вспомнить где. Я испугался, что Фермин представит меня как сына Каракса или выдумает еще какую-нибудь уловку, но он опустился на колени рядом со старушкой и взял ее дрожащую, увядшую руку.
– Хасинта, я – Фермин, а этот паренек – мой друг Даниель. Нас прислал ваш друг, отец Фернандо Рамос. Сам он не смог сегодня прийти, потому что ему надо отслужить двенадцать месс, ну, вы знаете, каково это у них в церкви, но он передает вам большой привет. Как вы себя чувствуете?
Старушка мягко улыбнулась Фермину. Мой друг погладил ее по лицу, а она наслаждалась его прикосновением, как ласковая кошка. Я ощутил комок в горле.
– Глупый вопрос, правда? – продолжил Фермин. – Вам бы хоть сейчас танцевать мазурку. Ведь у вас ножки балерины, всякий скажет.
Я никогда не видел, чтобы он с кем-нибудь говорил так ласково, даже с Бернардой. Слова были чистой лестью, но тон и выражение лица – искренние.
– Какие славные вещи вы говорите, – прошептала она тем глухим голосом, какой бывает у людей, которым не с кем и не о чем разговаривать.
– И вполовину не такие славные, как вы, Хасинта. Ничего, если мы зададим вам несколько вопросов? Как в радиовикторине, знаете?
Вместо ответа старушка опустила веки.
– Согласны? Вы помните Пенелопу, Хасинта? Пенелопу Алдайя? О ней мы и хотели узнать.
У Хасинты внезапно загорелись глаза, она кивнула и прошептала:
– Моя девочка, – казалось, она сейчас разрыдается.
– Именно. Помните, а? Мы друзья Хулиана. Хулиана Каракса. Того, что писал страшные истории, вспоминаете, правда?
Глаза у старушки блестели, было такое впечатление, что Фермину несколькими словами и прикосновениями удалось вернуть ее к жизни.
– Отец Фернандо из школы Святого Габриеля нам сказал, что вы очень любили Пенелопу. Он тоже вас очень любит и каждый день о вас вспоминает. Если он не приходит чаще, так это только из-за нового дятла-епископа, который завалил его таким количеством месс, что он скоро голос потеряет.
– Вы хорошо едите? – вдруг обеспокоенно спросила старушка.
– Глотаю не жуя, Хасинта, у меня мощный обмен веществ и все сгорает. Под одеждой я весь из мускулов, потрогайте. Как Чарльз Атлас[83], только более волосатый.
Хасинта успокоилась. Она смотрела только на Фермина, обо мне забыла совершенно.
– Что вы можете рассказать нам о Пенелопе и Хулиане?
– Они у меня ее отняли. Мою девочку.
Я шагнул вперед, чтобы вмешаться, но Фермин бросил на меня взгляд, говоривший: молчи.
– Кто отнял у вас Пенелопу, Хасинта? Вы помните?
– Он, – сказала она, поднимая глаза со страхом, будто кто-то мог нас слышать, и это ее пугало.
Фермин задумался над выразительным жестом старушки и проследил за ее взглядом.
– Вы имеете в виду Господа всемогущего, властелина небесного или же отца сеньориты Пенелопы, дона Рикардо?
Старушка спросила:
– Как Фернандо?
– Священник? Распрекрасно. Когда-нибудь он станет папой, и вы окажетесь в Сикстинской капелле. Он передавал вам большой привет.
– Понимаете, он – единственный, кто ко мне приходит. Он знает, что у меня больше никого нет.
Фермин покосился на меня, и мы оба подумали об одном и том же. Хасинта Коронадо была гораздо более в своем уме, чем это можно было предположить по ее виду. Тело угасало, но нетронутые разложением разум и душа продолжали мучиться в этом убогом приюте. Я спросил себя, Читать далее...

Гнилые деревянные ворота пропустили нас во внутренний дворик, где газовые фонари отбрасывали блики на горгулий и ангелов со стертыми от старости каменными лицами. Ступеньки крыльца вели к туманному прямоугольнику света – главному входу в приют. Вместе с желтовато-красным газовым светом оттуда смутной дымкой сочились миазмы, и кто-то разглядывал нас, стоя в дверях. В полумраке можно было различить угловатый хищный силуэт, ядовитый взгляд; в руке у человека была деревянная бадья, которая дымилась и издавала непередаваемое зловоние.
– Радуйся-Дева-Мария-Непорочно-Зачавшая, – с готовностью на едином дыхании выпалил Фермин.
– А гроб? – кратко ответил глухой голос сверху.
– Гроб? – в один голос переспросили мы с Фермином.
– Вы разве не из похоронной конторы? – Голос монашки звучал устало.
Мне стало интересно: был ли это комментарий по поводу нашего внешнего вида или собственно вопрос. А Фермин посветлел лицом от такой неожиданной удачи.
– Гроб в фургоне. Сначала мы хотели бы осмотреть клиента. Профессиональная необходимость.
Меня затошнило.
– Я думала, сеньор Кольбато сам приедет, – сказала монашка.
– Сеньор Кольбато просит прощения, но в последнюю минуту его задержало очень сложное бальзамирование. Силач из цирка.
– Вы работаете в похоронной конторе с сеньором Кольбаго?
– Мы – его правая и левая руки соответственно. Вильфредо Вельюдо к вашим услугам, а это мой помощник, бакалавр Самсон Карраско.
– Очень приятно, – добавил я.
Монашка еще раз окинула нас оценивающим взглядом и, видимо не найдя ничего подозрительного в двух огородных пугалах, стоявших перед ней, кивнула.
– Добро пожаловать в приют Святой Лусии. Я – сестра Ортенсия, это я вас вызвала. Следуйте за мной.
Мы молча шли за сестрой Ортенсией по коридору, похожему на пещеру, здешний дух напомнил мне запах тоннелей метро. По обе стороны зияли дверные проемы, за которыми угадывались освещенные свечами помещения. Там, у стен, рядами стояли кровати, покрытые москитными сетками, колышущимися наподобие саванов. Слышались стоны, через сетчатые занавеси угадывались силуэты тел.
– Сюда, – указала сестра Ортенсия, опережавшая нас на несколько шагов.
Мы вошли в просторный подвал, в котором я без особого труда представил себе интерьер «Тенебрариума», описанного Фермином. Полутьма скрывала то, что на первый взгляд казалось коллекцией восковых фигур, рассаженных по углам и забытых, с мертвыми стеклянными глазами, которые блестели при свете свечей, как латунные монеты. Я подумал, что это, наверное, куклы или остатки экспонатов старого музея, но потом заметил, как они двигаются: медленно, осторожно. У них не было ни пола, ни возраста, полуистлевшее тряпье прикрывало их тела.
– Сеньор Кольбато сказал, чтобы мы ничего не трогали и не вытирали, – сказала сестра Ортенсия извиняющимся тоном. – Мы только положили несчастного в один из ящиков, потому что он начал подтекать, только и всего.
– Вы правильно поступили. Предосторожность никогда не повредит, – согласился Фермин.
Я бросил на него отчаянный взгляд. Он спокойно покачал головой, давая мне понять, чтобы я положился на него. Сестра Ортенсия довела нас до конца тесного коридора, где было помещение вроде кельи, без света и вентиляции, взяла одну из ламп со стены и протянула нам.
– Вы долго тут пробудете? У меня еще есть дела.
– Не задерживайтесь из-за нас. Ступайте по своим делам, а мы уж его приберем. Будьте спокойны.
– Хорошо. Если вам что-то нужно, найдете меня в подвале, в палате для лежачих. Если нетрудно, вынесите его через заднюю дверь, чтобы остальные не видели. Это плохо сказывается на пациентах.
– Мы позаботимся об этом, – сказал я треснувшим голосом.
Сестра Ортенсия на миг посмотрела на меня с любопытством. Вблизи она оказалась женщиной пожилой, почти старой. Остальные обитатели дома были ненамного ее старше.
– Послушайте, не слишком ли молод помощник для такого дела?
– Правда жизни не различает возраста, сестра, – произнес Фермин.
Монашка кивнула и улыбнулась мне доброй улыбкой. Во взгляде ее не было подозрительности, была только печаль. Она прошептала:
– Да, конечно.
И удалилась во тьму со своей бадьей, а тень тянулась за ней, как свадебная фата. Фермин втолкнул меня в келью. Это было крохотное кубическое пространство, зажатое гноящимися от сырости стенами, с потолка свисали цепи с крюками, а на растрескавшемся полу виднелась решетка стока. В центре, на столе из посеревшего мрамора, стоял деревянный промышленный упаковочный ящик. Фермин поднял фонарь, и мы увидели силуэт покойного в охапке соломы. Пергаментные черты, неподвижные, заостренные, безжизненные. Отечная кожа пурпурного цвета, открытые глаза, похожие на скорлупу разбитого яйца.
У меня ком подкатил к горлу, и я отвернулся.
– Ну, за дело, – приказал Фермин.
– Вы с ума сошли?
– Я имею в виду, что нам надо найти эту Хасинту до того, как наша хитрость раскроется.
– Как?
– Зададим пару вопросов, как же еще?
Мы Читать далее...

Уже ночью мы вышли на улицу, в море синих теней. Гроза разрешилась холодной моросью. Я хотел вернуть ключ, но Беа взглядом велела оставить его себе. В надежде найти такси или автобус мы шли по бульвару Сан-Хервасио молча, взявшись за руки и не глядя друг на друга.
– Я не смогу увидеться с тобой до вторника, – сказала Беа дрожащим голосом, будто сомневаясь в моем желании видеться с ней.
– Буду ждать тебя здесь, – ответил я.
Было как-то само собой понятно, что нам следует встречаться только в этом старом особняке, потому что весь остальной город нам не принадлежал. Мне казалось, что, по мере того как мы удалялись оттуда, наша близость становилась все более эфемерной, что наши сила и тепло угасали с каждым шагом. Дойдя до бульвара, мы заметили, что улицы практически безлюдны.
– Тут мы ничего не найдем, – сказала Беа. – Лучше пойдем вниз по Бальмес.
Мы шли по улице Бальмес ровным шагом, прячась под кронами деревьев от дождя и по-прежнему стараясь не глядеть друг на друга. Порой Беа ускоряла шаг, словно желая оторваться от меня. На миг я подумал, что, стоит мне отпустить ее руку, Беа бросится бежать. Я все еще ощущал вкус ее тела, и больше всего на свете мне хотелось прижать ее в углу какой-нибудь скамьи, зацеловать, наговорить кучу смешных глупостей. Но Беа уже была не со мной. Что-то словно подтачивало ее изнутри, и тишина на самом деле была немым криком…
Я прошептал:
– Что с тобой?
В ответ она криво улыбнулась, испуганная, одинокая. Я увидел себя ее глазами; мальчишка, который считает, что завоевал весь мир за час и еще не знает, что может потерять его за минуту. Я не стал ждать ответа. Кажется, я, наконец, начал приходить в себя. Понемногу стал слышен шум улиц, клубы пара вокруг уличных фонарей и светофоров словно обтекали невидимые стены.
– Нам лучше расстаться здесь, – сказала Беа, отпуская мою руку.
Огни стоянки такси светились на углу чередой светлячков.
– Как хочешь.
Беа наклонилась и коснулась моей щеки губами. Ее волосы пахли воском.
– Беа, – начал я еле слышно, – я люблю тебя… Она молча покачала головой и приложила пальцы к моим губам, словно эти слова ее ранили. Сказала:
– Во вторник в шесть, хорошо?
Я кивнул и долго смотрел, как она уходит, такая неожиданно незнакомая, как ее фигурка скрывается от моего взгляда в такси. Еще один таксист, который с любопытством наблюдал за нами, подрулил ко мне:
– Ну что? Домой, командир?
Я покорно сел к нему в машину. Таксист разглядывал меня в зеркало, а я провожал глазами машину, увозившую Беа, два огонька в омуте тьмы.

Я так и не смог заснуть, пока заря не окрасила окно комнаты в сотни оттенков серого, один мрачнее другого. Разбудил меня Фермин, который бросал камушки мне в окно с площади перед церковью. Натянув на себя что-то не глядя, я спустился, чтобы открыть ему дверь. Фермин лучился невыносимым энтузиазмом, несмотря на то что на дворе был понедельник и час довольно ранний. Мы подняли решетки и повесили табличку «Открыто».
– Ну и круги у вас под глазами, Даниель. Прямо котлованы. Похоже, вы за ночь горы своротили.
Я прошел в подсобку, обернулся синим фартуком и протянул ему еще один, точнее сказать, с яростью швырнул. Фермин, хитро улыбаясь, поймал его на лету. Я отрезал:
– Скорее горы сами на меня обрушились.
– Все эти красивости оставьте дону Рамону Гомесу де ла Серна, а то у него самого не слишком здорово получается. Ну, рассказывайте.
– О чем?
– О чем хотите. О том, сколько раз тореро поразил быка шпагой, о кругах почета вокруг арены.
– Мне не до шуток, Фермин.
– Молодо-зелено. Ладно, не обижайтесь, есть свежие новости о вашем Хулиане Караксе.
– Я весь внимание.
Он скорчил интригующую физиономию: одна бровь вверх, другая вниз.
– Ну, вчера я доставил Бернарду домой в целости и сохранности, с незапятнанной честью, но парой синяков на ягодицах. Спать все равно не хотелось, как всегда случается после длительной и бесплодной вечерней эрекции, и я зашел в один из информационных центров барселонского дна, а именно в заведение Элиодоро Саль-Фумана по прозвищу Хрен Холодный. Заведение расположено в нездоровой, но весьма колоритной местности на улице Сант-Жерони, в самом главном и достославном месте квартала.
– Ради Бога, Фермин, короче.
– Так я к чему? Воспользовавшись давним расположением ко мне некоторых местных завсегдатаев, бывших моих товарищей по несчастью, я, едва войдя, приступил к расспросам об известном нам Микеле Молинере, супруге вашей Маты Хари, – Нурии Монфорт, якобы пользующемся гостеприимством одного из муниципальных пенитенциарных отелей.
– Якобы?
– Лучше не скажешь, ибо в данном случае слово с делом разошлись дальше некуда. Опыт показывает, что мои информаторы из забегаловки Хрена Холодного по части сведений о численности и составе тюремного населения заслуживают куда большего доверия, чем кровососы из Дворца правосудия; и смею вас уверить, друг мой Даниель, что никто слыхом не слыхивал ни о каком Микеле Читать далее...

В тот вечер, пока я отогревался, Беа кратко пересказала мне историю того, как «Ангел тумана» оказался в руках семьи Алдайя. Рассказ походил на малопристойную мелодраму, которая вполне могла принадлежать перу Хулиана Каракса. Дом был построен в 1899 году компанией архитекторов «Наули, Марторель и Бергада» по заказу преуспевающего и экстравагантного каталонского финансиста по имени Сальвадор Жауза, которому предстояло прожить в нем лишь год. Владелец дома был скромного происхождения, в шесть лет он осиротел, а разбогател по большей части на Кубе и в Пуэрто-Рико. Поговаривали, будто он приложил руку к кубинскому заговору и разжиганию войны с Соединенными Штатами, в ходе которой были утеряны последние колонии. Из Нового Света он привез себе не только состояние: его сопровождали жена-американка, бледная, хрупкая дамочка из высшего филадельфийского общества, ни слова не знавшая по-испански, и служанка-мулатка, которая была с ним с первых лет на Кубе и путешествовала с семью баулами багажа и разодетой арлекином макакой в клетке. Пока они устроились в нескольких комнатах отеля «Колумб» на площади Каталонии, в ожидании момента, когда можно будет занять дом, более подобающий образу жизни и вкусам Жауза.
Никто не сомневался в том, что служанка – эбеновая красавица, чьи взгляд и фигура заставляли замирать сердца горожан, – была на самом деле его любовницей и наставницей в мире греховных наслаждений. Вдобавок ко всему, она явно была ведьмой и колдуньей. Звали ее Марисела – по крайней мере, так ее называл Жауза. Ее присутствие и загадочный вид тут же стали излюбленной скандальной темой для обсуждения на сборищах, которые дамы из высшего общества устраивали душными осенними вечерами, чтобы полакомиться сладкими булочками и убить время. На сборищах ходили неподтвержденные слухи, что эта африканская самка, по прямому адскому наущению, предавалась распутству в мужской позе, то есть оседлав Жауза, словно течную кобылу, что стоило по меньшей мере пяти-шести смертных грехов. Нашлись такие, кто даже обратился в епископат с убедительной просьбой оградить лучшие дома Барселоны от тлетворного влияния, благословить их и защитить от подобной нечисти. Будто назло, Жауза имел наглость в воскресенье по утрам выезжать в экипаже на прогулку с женой и Мариселой, являя всякому невинному отроку, который оказывался на бульваре Грасия, направляясь на одиннадцатичасовую мессу, зрелище вавилонского, в буквальном смысле слова, разврата. Даже в газетах появлялись отклики на высокомерный и гордый взгляд негритянки, созерцавшей барселонскую публику так, как могла бы «королева джунглей смотреть на толпу пигмеев».
В то время вирус модерна уже проник в Барселону, но Жауза четко дал понять, что его подобные вещи не интересуют. Он хотел чего-то иного, а в его лексиконе слово «иной» было лучшим из эпитетов. Жауза много лет прогуливался вдоль неоготических особняков, построенных великими американскими магнатами индустриальной эры на участке Пятой авеню, между 58 и 72 улицами, перед Центральным парком. Верный своей американской мечте, финансист отказался слушать какие бы то ни было аргументы в пользу чего-то более современного и модного. Отказался он и от обязательной ложи в Лисео[76], обозвав его вавилонским столпотворением для глухих и ульем для презренных.
Он хотел построить себе дом вдали от города, в те времена таким местом как раз и был проспект Тибидабо. Говорил, что хочет созерцать Барселону издали. Вокруг дома он желал видеть сад со статуями ангелов, которые, согласно его указаниям (в действительности исходившим от Мариселы), должны были быть расположены в навершии семиконечной звезды, и никак иначе. Сальвадор Жауза был полон решимости осуществить свои планы и достаточно богат для этого. Он послал архитекторов на три месяца в Нью-Йорк для изучения бредовых конструкций, сооруженных в качестве жилища для коммодора Вандербильта[77], семье Джона Джейкоба Астора, Эндрю Карнеги и другим пятидесяти золотым семействам. Он приказал перенять стиль и архитектурные приемы Стэнфорда, Уайта & Мак-Кима и предупредил, чтобы они даже не пытались появляться ему на глаза с проектом во вкусе тех, кого он называл «колбасниками и пуговичными фабрикантами».
Год спустя в роскошные покои отеля «Колумб» вошли три архитектора, готовые представить свой проект, Жауза, в компании мулатки Мариселы, выслушал их молча, а по окончании презентации спросил, во сколько ему обойдется строительство, если работы будут проведены в течение полугода. Фредерик Марторель, главный архитектор, прочистил горло, из деликатности написал на листке бумаги цифру и протянул заказчику. Тот немедленно, не моргнув глазом, подписал чек на всю сумму и рассеянно попрощался.
Через семь месяцев, в июле 1900 года, Жауза, его супруга и служанка Марисела въехали в дом. В августе того же года обе женщины были обнаружены мертвыми, а Сальвадор Жауза, обнаженный и прикованный наручниками к креслу в своем кабинете, едва не испустил дух. В докладе сержанта, который вел это дело, говорилось, что Читать далее...

Гроза не стала дожидаться ночи. Не успел я сесть в автобус, как засверкали молнии. Когда мы объезжали площадь Молина и двигались вверх по Бальмес, дома уже терялись за занавесом жидкого бархата, а я вспомнил, что не озаботился даже такой малостью, как зонтик.
– Смелый вы человек, – проговорил водитель, когда я попросил остановиться.
Было уже десять минут пятого, когда автобус оставил меня на милость непогоды у последнего звена оборванной цепочки в конце улицы Бальмес. Проспект Тибидабо таял впереди, будто влажный призрак под свинцовым небом. Я досчитал до трех и бросился бежать под дождем. Через пару минут, промокший до костей и дрожащий от холода, я спрятался под навесом у какого-то подъезда, чтобы отдышаться, и прикинул, как идти дальше. Ледяное дыхание грозы растянуло серое полотно, маскирующее призрачные контуры вилл и особняков, похороненных в тумане. Меж ними неподвижно возвышалась темная главная башня особняка Алдайя, кругом волнами ходили кроны деревьев. Я откинул мокрые волосы с лица и побежал туда через пустынный проспект.
Калитка решетчатой изгороди раскачивалась на ветру, за ней просматривалась извилистая дорожка, ведущая к дому. Я проскользнул за ограду и вошел в сад. Среди зарослей угадывались пьедесталы безжалостно разрушенных статуй. Одна из них, изваяние карающего ангела, лежала прямо посреди фонтана, служившего когда-то главным украшением сада. Силуэт из почерневшего мрамора призрачно светился под толщей воды, переполнившей резервуар. Рука огненного ангела выступала из воды, и его палец, как острие кинжала, обвиняющим жестом указывал на главный вход. Я толкнул приоткрытые двери из резного дуба и осторожно сделал несколько шагов по холлу, похожему на пещеру, где стены, казалось, колебались в пламени свечи.
– Я думала, ты не придешь, – сказала Беа.
Ее силуэт вырисовывался в полумраке коридора, очерченный мертвенным светом из галереи. Она сидела на стуле у стены, у ее ног горела свеча.
– Закрой дверь, – приказала она, не поднимаясь. – Ключ в замке.
Я повиновался. Ключ провернулся с каким-то зловещим погребальным эхом. Я услышал шаги Беа за спиной и почувствовал прикосновение к мокрой одежде.
– Ты дрожишь. От страха или от холода?
– Еще не решил. Зачем мы здесь?
Она улыбнулась в темноте и взяла меня за руку.
– Не знаешь? Мог бы догадаться…
– Это был дом Алдайя, вот и все что я знаю. Как ты вошла и откуда?..
– Пойдем, зажжем огонь, тебе надо согреться.
Она провела меня по коридору до галереи над внутренним двором особняка. В зале с мраморными колоннами кровля осыпалась кусками. Отпечатки на голых стенах подсказывали, что когда-то на них висели картины и зеркала, на мраморном полу тоже виднелись следы от мебели. У дальней стены зала находился очаг, заполненный дровами, рядом с кочергой лежала стопка старых газет. От камина пахло недавно потухшим огнем и углем. Беа встала на колени перед очагом и начала рассовывать газетные листы между поленьями, достала спички и подожгла их. Тут же вспыхнуло пламя. Руки Беа ловко и уверенно управлялись с дровами. Она наверняка считала меня умирающим от любопытства и нетерпения, но своим флегматичным видом я решил дать ей понять: если Беа хочет поиграть со мной в тайны, она заведомо проиграет. Она улыбалась с видом победителя. У меня дрожали пальцы, и это, кажется, не вязалось с тем образом, которому я хотел соответствовать.
– Ты часто здесь бываешь? – спросил я.
– Сегодня впервые. Заинтригован?
– Слегка.
Она присела перед камином и расстелила чистое, пахнущее лавандой одеяло, которое достала из брезентовой сумки.
– Давай-ка, садись сюда, поближе к огню, не хватало еще, чтобы ты по моей вине подхватил воспаление легких.
Тепло очага вернуло меня к жизни. Беа завороженно смотрела на пламя и молчала.
– Ты поделишься со мной своим секретом? – спросил я, наконец.
Она вздохнула и села на один из стульев. Я не мог оторваться от огня, наблюдая за паром, который поднимался от моей одежды, словно ускользающая из тела душа.
– То, что ты называешь особняком Алдайя, имеет собственное имя. Дом называется «Ангел тумана», но почти никто об этом не знает. Фирма моего отца вот уже пятнадцать лет безуспешно пытается сбыть с рук эту недвижимость. Когда ты рассказал мне историю Хулиана Каракса и Пенелопы Алдайя, я вначале не придала этому значения. Потом, уже дома, ночью, кое-что сопоставила и вспомнила, что как-то слышала, как отец рассказывал о семействе Алдайя и об этом доме. Вчера я пришла к отцу на работу, и его секретарь Касасус рассказал мне историю особняка. Ты знаешь, что на самом деле это не основная резиденция, а только один из летних домов?
Я покачал головой.
– Главным домом Алдайя был дворец, который снесли в 1925-м, чтобы построить многоэтажный дом на пересечении улиц Брук и Мальорка. Проект разработал Пуж-и-Кадафальк[75] по заказу деда Пенелопы и Хорхе, Симона Алдайя, в 1896 году, когда тут были только поля и оросительные каналы. Старший сын главы рода Симона, дон Читать далее...

Ближе к полудню мы добрались до бульвара Бонанова. Каждый думал о своем. Я не сомневался, что Фермину не дает покоя зловещее появление инспектора Фумеро, и, взглянув на него искоса, увидел, что он озабочен и обеспокоен не на шутку. По небу растекалась пелена темных облаков, как лужа пролитой крови, а за ними мелькали всполохи цвета сухой листвы.
– Если мы не поторопимся, попадем под ливень, – сказал я.
– Вряд ли. Эти облака – ночные, похожие на кровоподтек. Они из тех, что по небу не носятся.
– Только не говорите, что разбираетесь еще и в облаках.
– Жизнь на улице дает тебе больше, чем ты хотел бы знать. Да, кстати, от одной мысли о Фумеро на меня нападает зверский голод. Что скажете, если мы зайдем в бар на площади Саррья и уговорим по бутерброду с тортильей[71] и луком?
Мы направились к площади, где несколько старичков заискивающе сыпали перед местными голубями хлебные крошки, словно вся их жизнь состояла в этом немудреном занятии и в ожидании, когда голуби отведают их угощение. Мы заняли столик у двери бара, и Фермин отдал должное двум тортильям, своей и моей, бокалу пива, двум шоколадкам и чашке кофе с молоком и ромом[72]. На десерт он взял карамельку «Сугус». Человек за соседним столиком поглядывал на Фермина поверх газеты, думая, возможно, о том же, о чем и я.
– И как в вас все это помещается, Фермин?
– Наша семья всегда отличалась ускоренным обменом веществ. Моя сестра Хесуса, земля ей пухом, могла перекусить тортильей из шести яиц с кровяной колбасой и чесночным соусом в середине дня и после этого за ужином наесться до отвала. Ее называли Душная, у бедняжки так воняло изо рта… Она была вылитая я, представляете? С такой же физиономией и тощим, даже костлявым телом. Доктор Касерес сказал однажды моей матери, что мы, Ромеро де Торрес – промежуточное звено между человеком и рыбой-молотом, поскольку девяносто процентов нашего организма – это хрящ, сконцентрированный главным образом в носу и ушных раковинах. Хесусу часто принимали в деревне за меня, потому что у несчастной так и не выросла грудь, а бриться она начала раньше меня. Умерла она от туберкулеза в двадцать два, безнадежной девственницей, тайно влюбленной в ханжу-священника, который при встрече всегда ей говорил: «Привет, Фермин, ты уже совсем возмужал». Ирония судьбы.
– Вы по ним скучаете?
– По семье?
Фермин пожал плечами с ностальгической улыбкой:
– Не знаю… Мало что обманывает так, как воспоминания. Взять, к примеру, того же священника… А вы? Скучаете по матери?
Я опустил глаза:
– Очень.
– Знаете, что я лучше всего помню о своей? – спросил Фермин. – Ее запах. Она всегда пахла чистотой, свежим хлебом, даже если проработала весь день в поле или носила одни и те же лохмотья целую неделю. Она всегда пахла всем самым лучшим, что есть в мире. А до чего неотесанная была! Ругалась, как грузчик, но пахла, как сказочная принцесса. По крайней мере так мне казалось. А вы? Что вам запомнилось о вашей матери, Даниель?
Я поколебался мгновение:
– Ничего. Уже много лет я вообще не могу ее вспомнить. Ни лицо, ни голос, ни запах. Все это исчезло в тот день, когда я узнал о Хулиане Караксе, и не вернулось.
Фермин смотрел на меня, подыскивая слова:
– У вас нет ее фотографий?
– Может, и есть, только нет желания на них смотреть.
– Почему?
Я ни разу никому не говорил этого, даже отцу и Томасу.
– Потому что мне страшно. Я боюсь увидеть на портрете своей матери чужую женщину… Вам, наверно, это покажется глупостью.
Фермин покачал головой.
– И вы думаете, что, если сумеете разгадать тайну Хулиана Каракса и вырвать его из забвения, лицо матери вернется к вам?
Я молча смотрел на него. Ни иронии, ни осуждения не было в его взгляде. На один миг Фермин Ромеро де Торрес показался мне самым проницательным и мудрым человеком в мире.
– Может быть, – ответил я не раздумывая.
В полдень мы поехали на автобусе в центр. Сели впереди, за водителем, и Фермин, воспользовавшись этим, немедленно вступил с ним в дебаты по поводу небывалого развития, как в техническом отношении, так и в смысле комфорта, которое пережил общественный транспорт с тех пор, как он им пользовался в последний раз в сороковом году; особый интерес Фермина вызвало предупреждение на стенке: «Запрещено плевать и грубо выражаться». Он покосился на табличку и решил воздать должное писаным правилам, смачно харкнув на пол, чем заслужил испепеляющие взгляды трио благочестивых старушонок, ехавших на задних сиденьях с толстыми требниками в руках.
– Дикарь, – прошипела святоша с восточного фланга, удивительно напоминавшая официальный портрет генерала Ягуэ[73].
– Ну вот, – сказал Фермин. – Три святых у моей Испании: святая Досада, святая Ханжа и святая Жеманница. Ничего удивительного, что о нас рассказывают анекдоты.
– Правильно, – вмешался водитель, – с Асаньей[74] было лучше. А что на улицах творится? Движение просто кошмарное.
Человек сзади засмеялся, прислушиваясь к обмену мнениями. Я узнал его – он Читать далее...

Манера, в которой отец Фернандо принялся излагать свои воспоминания, слегка напоминала проповедь. Он тщательно обдумывал каждое слово и выстраивал фразы со щепетильностью и строгостью учителя, произнося их так, будто каждая содержала скрытую мораль, пусть и не высказанную прямо. Понятно, что годы преподавания выработали в нем этот уверенный и назидательный тон, каким говорят люди, не сомневающиеся в том, что их слышат, но постоянно спрашивающие себя, слушают ли их.
– Если мне не изменяет память, Хулиан Каракс поступил в школу Святого Габриеля в 1914 году. Мы быстро сошлись с ним, так как оба принадлежали к небольшой группе учеников из небогатых семей. Нас называли командой «Голодуха». У каждого из нас была своя история. Я получил стипендию и место благодаря отцу, который двадцать пять лет проработал на школьной кухне. Хулиан же был принят по ходатайству сеньора Алдайя – клиента шляпной мастерской, принадлежавшей отцу Хулиана, сеньору Фортуню. То были совсем другие времена, и власть тогда еще сосредотачивалась в руках богатых семей и династий. Это была иная, навсегда исчезнувшая эпоха, остатки которой унесла с собой Республика, и мне думается, что к лучшему. Теперь же все, что осталось от того старого мира, – лишь забытые имена, которые до сих пор еще печатают на бланках банков, предприятий и безликих концернов. Как и любой старинный город, Барселона – коллекция руин. Великая слава тех, кто слишком ею кичился, дворцы, конторы и памятники, знаки, с которыми мы себя отождествляем, – все это не более чем останки, реликвии, прах навсегда исчезнувшей цивилизации.
Дойдя до этого момента своего повествования, отец Фернандо выдержал торжественную паузу, словно ожидая ответа своей паствы: какого-нибудь латинского изречения или цитаты из требника.
– Скажите «аминь», преподобный отец. Великая правда заключена в ваших словах! – не растерялся Фермин, пытаясь спасти положение и заполнить неловкую паузу.
– Вы начали рассказывать о первых годах учебы моего отца в школе, – мягко напомнил я.
Отец Фернандо кивнул.
– Уже тогда он требовал, чтобы его называли Каракс, хотя первая его фамилия Фортунь[68]. Вначале некоторые подшучивали над ним из-за этого, ну и, разумеется, из-за того, что Хулиан был из команды «Голодуха». Смеялись и надо мной, ведь я был всего лишь сыном повара. Вы же знаете, какими бывают дети. Бог наполнил глубины их сердца добротой, но они, по простоте своей, повторяют все то, что слышат дома.
– Ангелочки, – заметил Фермин.
– А что вы помните о моем отце?
– Столько лет прошло… Лучшим другом вашего отца в те времена был не Хорхе Алдайя, а другой ученик, его звали Микель Молинер. Микель принадлежал почти к столь же богатой семье, как и Алдайя, и осмелюсь заметить, он был самым странным и эксцентричным учеником, когда-либо учившимся в нашей школе. Ректор считал, что Микель одержим дьяволом, потому что тот во время мессы цитировал на немецком Маркса.
– Самый верный признак одержимости, – подметил Фермин.
– Микель и Хулиан были неразлейвода. Иногда мы все втроем собирались во дворе во время перемены, и Хулиан принимался рассказывать нам всякие истории или говорил о своей семье, об Алдайя…
Священник, казалось, в чем-то сомневался.
– Даже окончив школу, мы с Микелем в течение долгого времени поддерживали связь. Хулиан в ту пору уже уехал в Париж. Микелю его очень не хватало, он часто и много говорил о Караксе, вспоминая их беседы и признания, сделанные ему когда-то Хулианом. Потом, когда я поступил в семинарию, Микель часто шутил, говоря, что я перешел на сторону врага, однако мы и в самом деле несколько отдалились друг от друга.
– Вы знали, что Микель был женат на некоей Нурии Монфорт?
– Микель? Женат?
– Вас это удивляет?
– Наверное, не должно бы, но все же… Не знаю. Честно говоря, я уже много лет ничего не знаю о судьбе Микеля. Еще до войны я потерял его след и…
– Но он когда-нибудь упоминал при вас имя Нурии Монфорт?
– Нет, никогда. Тем более не говорил, что собирается жениться или что у него есть невеста… Послушайте, я не совсем уверен, что могу и должен рассказывать вам все это. Ведь речь идет о личных вещах, которые Хулиан и Микель доверили мне, полагая, что все это останется между нами…
– И вы способны отказать сыну в единственной для него возможности обрести память об ушедшем отце? – спросил Фермин.
Отец Фернандо разрывался между сомнениями и, как мне показалось, желанием вспомнить, возродить навсегда утраченные дни своей юности.
– Я предполагаю, ведь прошло уже столько лет, что вряд ли это теперь имеет какое-нибудь значение. Я все еще очень хорошо помню тот день, когда Хулиан рассказал нам, как познакомился с семьей Алдайя, и как это окончательно и бесповоротно изменило его жизнь, а он сам даже не заметил этого…

…Однажды октябрьским вечером 1914 года огромный автомобиль, который многие принимали за фамильный склеп на колесах, остановился перед шляпной мастерской Фортуня на улице Сан-Антонио. Из машины гордо выплыла Читать далее...

Мы встретились в воскресенье в половине восьмого утра в кафе Каналетас, куда Фермин пригласил меня на завтрак. Нам подали кофе с молоком и булочки, которые, даже густо намазанные маслом, имели некоторое сходство с пемзой. Нас обслуживал официант с эмблемой «Фаланги» на лацкане пиджака и с тонкими аккуратно подстриженными усиками. Он что-то напевал, не переставая, и когда мы поинтересовались причиной его хорошего настроения, ответил, что накануне стал отцом. Мы с Фермином искренне поздравили его, а он настоял на том, чтобы преподнести нам в подарок по сигаре и просил нас выкурить их за здоровье его первенца. Мы заверили счастливого папашу, что так и сделаем, Фермин, нахмурив брови, искоса поглядывал на официанта, и я начал подозревать, что он что-то замышляет.
Во время завтрака Фермин положил начало трудовому дню доморощенных детективов, в общих чертах обрисовав проблему.
– Итак, вначале завязывается искренняя дружба между двумя мальчишками, Хулианом Караксом и Хорхе Алдайя, одноклассниками, как дон Томас и вы. Несколько лет все идет хорошо, они неразлучны, и впереди у них целая жизнь. Но в какой-то момент между ними возникает конфликт, положивший конец этой дружбе. Выражаясь языком салонных драматургов, этот конфликт предстает в обличье женщины, и имя ему – Пенелопа. Совсем как у Гомера. Вы следите за моей мыслью, Даниель?
Но в моей голове в этот момент звучали только последние слова Томаса Агилара, произнесенные накануне вечером: «Не вздумай причинить вред моей сестре». Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота.
– В 1919 году Хулиан Каракс отправляется в путешествие в Париж, ну ровно как всем известный Одиссей, – продолжал свой рассказ Фермин. – Судя по письму, подписанному рукой Пенелопы, которое Хулиан так и не получил, девушка в это время находится под домашним арестом в своем собственном доме по не совсем понятным мне причинам, а дружба между Караксом и Алдайя приказала долго жить. Более того, как становится понятным из письма Пенелопы, ее брат Хорхе поклялся, что убьет своего старого друга Хулиана, если снова встретит его. Прекрасные слова, чтобы подвести итог столь долгой и крепкой дружбе, не правда ли? Не нужно быть Пастером[63], чтобы понять: ссора и разрыв между друзьями – прямое следствие любовных отношений, возникших между Пенелопой и Хулианом.
Мой лоб покрылся холодным потом. Я чувствовал, как кофе с молоком и какая-то закуска, которую я только что проглотил, встали у меня поперек горла.
– Таким образом, нам остается предположить, что Каракс так и не узнал, что случилось с Пенелопой, ведь ее письмо не попало в его руки. Его след теряется где-то в туманном Париже, где Хулиан влачит призрачное существование, работая пианистом в варьете и одновременно терпит крах как романист, чьи произведения так и не были оценены по достоинству ни критиками, ни публикой. Годы, которые Каракс провел в Париже, покрыты завесой тайны. Все, что от них осталось, – это забытые и предположительно уничтоженные произведения. Нам известно, что в какой-то момент Хулиан решается на брак с загадочной богатой дамой, которая в два раза старше его. Этот брачный союз, если верить свидетельствам, представляется скорее актом милосердия или дружбы со стороны смертельно больной женщины, нежели романтической авантюрой. Богатая покровительница Каракса, тревожась за неопределенное финансовое будущее своего протеже, решает оставить ему все свое состояние и покинуть этот бренный мир, окруженная ореолом славы меценатства и любви к искусству. Эти парижане – они все такие.
– Возможно, это была истинная, чистая любовь, – попытался возразить я прерывающимся от волнения голосом.
– Послушайте, Даниель, вы хорошо себя чувствуете? Вы так внезапно побледнели, и пот катится градом…
– Все в порядке, – солгал я.
– Ну, так вернемся к нашей истории. Вот что я скажу вам, Даниель. Любовь – она как колбаса: бывает филейная, а бывает и вареная. Это уж кто какую предпочитает, как говорится, дело вкуса. Каракс заявляет, что не достоин ничьей любви, и за все те годы, что он провел в Париже, нам не известно ни об одной его интрижке или любовной связи. Конечно, мы не можем отрицать, и это кажется вполне очевидным, что раз уж ты работаешь в доме терпимости, наверняка первобытные инстинкты с лихвой покрываются сестринской взаимопомощью со стороны работниц данного заведения, знаете, что-то вроде бонусов или рождественской лотереи. Но это лишь чистой воды предположения. Итак, вернемся к тому дню, когда официально объявляют о бракосочетании Каракса и его покровительницы. Именно тогда среди этого запутанного действа вновь появляется Хорхе Алдайя. Нам известно, что он связывается с издательством в Барселоне, чтобы выяснить местонахождение романиста. Спустя некоторое время, в утро своей предполагаемой, но так и не состоявшейся свадьбы, Каракс дерется на дуэли с неизвестным на кладбище Пер-Лашез, а потом бесследно исчезает. С этого момента все запутывается окончательно.
Фермин выдержал драматическую паузу, посмотрев на Читать далее...

Всю субботу я провел словно во сне, застыв за прилавком и не отрывая взгляда от двери, в ожидании, что вот-вот, как по волшебству, на пороге появится Беа. Каждый раз, когда звонил телефон, я сломя голову бросался к нему, вырывая трубку у отца или Фермина. После обеда, ответив на несколько десятков звонков от покупателей, терзаемый неизвестностью, я почти смирился с мыслью, что мое жалкое существование, как и существование всего мира, близятся к концу. Отец уехал оценивать коллекцию книг в Сан Хервасио, и Фермин воспользовался представившейся возможностью, чтобы преподать мне еще один из своих многочисленных уроков о тайнах и перипетиях любовных интриг, опираясь на собственный весьма обширный в делах сердечных опыт.
– Вы должны успокоиться, иначе заработаете камни в печени, – посоветовал он. – Ухаживать за женщинами – все равно что танцевать танго: сплошной абсурд и чистой воды фантазии да причуды. Но раз уж мужчина вы, то инициатива должна исходить от вас.
Дело начинало приобретать неожиданно мрачный оборот.
– Инициатива? От меня?
– А вы как думали? Приходится чем-то платить за преимущество справлять малую нужду стоя.
– Но ведь Беа ясно дала понять, что сама все скажет, когда придет время.
– Вы совсем не разбираетесь в женщинах, Даниель. Держу пари, что эта цыпочка сидит сейчас дома и с тоской смотрит в окно, будто дама с камелиями, ожидая, что вы придете и спасете ее от этого деспота папаши, чтобы увлечь в головокружительный водоворот страсти и греха.
– Вы уверены?
– Да это же чистая наука!
– А если она больше не хочет меня видеть?
– Послушайте, Даниель, женщины, за редким исключением, вроде этой вашей соседки Мерседитас, гораздо умнее нас, мужчин. По крайней мере, они более честны сами с собой насчет того, чего они хотят, а чего нет. Другое дело, говорят они об этом всем вокруг или кому-то в частности, например, самому счастливцу. Перед вами настоящая загадка природы, Даниель. Женщина – это вавилонская башня и лабиринт Минотавра в одном лице. Стоит только позволить ей задуматься – пиши пропало. Запомните хорошенько: горячее сердце и холодный рассудок – вот главное правило кодекса настоящего соблазнителя.
Фермин как раз посвящал меня во все особенности и секреты техники соблазнения прекрасного пола, когда звякнул колокольчик входной двери и в лавку вошел мой друг Томас Агилар. Сердце чуть не выскочило у меня из груди. Провидение по каким-то своим мотивам решило вместо Беа послать мне ее брата. Вот он, роковой вестник, подумал я. Томас, казалось, был чем-то озабочен, и на его хмуром лице застыло выражение некоторого смятения.
– Уж больно похоронный вид у вас, дон Томас, – заметил Фермин. – Но вы по крайней мере выпьете с нами чашечку кофейку, не так ли?
– He откажусь, – как всегда очень сдержанно сказал Томас.
Фермин поспешил налить ему из своего термоса чашку какой-то бурды, от которой подозрительно попахивало хересом.
– Что-нибудь случилось? – спросил я. Томас пожал плечами.
– Все как всегда. Отец сегодня целый день дома и сильно не в духе, поэтому я и решил выйти и немного проветриться.
Я судорожно сглотнул.
– Что это с ним?
– Поди узнай. Вчера Беа явилась домой далеко за полночь. Отец, разумеется, не спал и ждал ее. Он был малость не в себе. Впрочем, это его обычное состояние. Беа отказалась сообщить, где и с кем провела все это время. Отец впал в бешенство. Он кричал как сумасшедший до четырех утра, поливал ее грязью, клялся, что отправит в монастырь и даже пообещал вышвырнуть на улицу к шлюхам, где ей, по его словам, самое место, если только он узнает, что она беременна.
Фермин встревожено посмотрел на меня. Я почувствовал, как пот, катившийся градом у меня по спине, вдруг стал на несколько градусов прохладнее.
– Сегодня утром, – продолжал свой рассказ Томас, – Беа закрылась в своей комнате и не выходила оттуда весь день. Отец расположился в гостиной и уткнулся в свою «Абеце»[61], включив на полную громкость радио, где как раз передавали сарсуэлы[62]. В антракте «Луисы Фернанды» я был вынужден уйти из дома, потому что почувствовал, что начинаю сходить с ума.
– Должно быть, ваша сестра гуляла со своим женихом, – язвительно предположил Фермин. – Это было бы вполне естественно.
Я пнул его под прилавком ногой, но Фермин с кошачьей ловкостью увернулся.
– Ее жених сейчас в армии, – уточнил Томас. – Он приедет в отпуск через пару недель. Кроме того, когда Беа с ним, она возвращается домой самое позднее в восемь.
– И у вас нет никаких соображений на тот счет, где была ваша сестра и с кем?
– Он же сказал, что не знает, Фермин, – прервал его я, пытаясь сменить тему разговора.
– А у вашего отца? – продолжал настаивать Фермин, которому, казалось, все происходящее доставляло непередаваемое удовольствие.
– Нет, но он поклялся все выяснить и, когда узнает, кто этот тип, переломать ему ноги и оторвать голову.
Я побелел как полотно. Фермин быстро налил мне чашку своего пойла, и я проглотил ее одним Читать далее...

Когда я поравнялся с витриной, в нашей лавке все еще горел свет. Я подумал, что отец засиделся допоздна, разбирая свою корреспонденцию или же придумывая какой-нибудь новый предлог, чтобы дождаться моего прихода и расспросить о свидании с Беа. Сквозь стекло я заметил чей-то силуэт, раскладывающий книги в стопки, и узнал худощавый и нервный профиль Фермина, сосредоточенно занимавшегося привычным делом. Я постучал по стеклу. Фермин поднял голову, приятно удивленный, и махнул мне рукой, приглашая зайти.
– Все еще работаете, Фермин? Ведь уже так поздно.
– На самом деле я пытался скоротать время, чтобы потом зайти к бедняге дону Федерико и подежурить у него. Мы с Элоем из оптики договорились дежурить по очереди. Я ведь сплю очень мало, самое большее часа два-три. А вы, как я посмотрю, парень не промах, Даниель. Уже за полночь, из чего могу сделать вывод, что ваше свидание с той малышкой прошло с оглушительным успехом.
Я пожал плечами.
– Честно говоря, не знаю, – признался я.
– Вам удалось ее обнять?
– Нет.
– Добрый признак. Никогда не доверяйте тем, кто охотно позволяет себя лапать на первом же свидании. Но тем более остерегайтесь тех, кому для этого требуется разрешение священника. Самые лакомые кусочки ветчины – простите за грубое сравнение – всегда посредине. Ну, если, конечно, подвернулась возможность, не будьте ханжой и пользуйтесь случаем. Однако если ищете серьезных отношений, как, например, я с моей Бернардой, запомните это золотое правило.
– У вас все так серьезно?
– Более чем. У нас духовная связь. А как у вас с этой красоткой Беатрис? То, что она пальчики оближешь, сразу бросается в глаза, но суть вопроса вот в чем: она из тех, в кого влюбляешься, или из тех, кто пленяет, пробуждая наши природные инстинкты?
– Понятия не имею, – сказал я. – По-моему, и то, и другое.
– Смотрите, Даниель, тут все просто. Это как с несварением желудка. Чувствуете что-нибудь здесь, в самой середине? Ну, как если бы проглотили кирпич? Или же ощущаете только общий жар?
– Скорее, похоже на кирпич, – сказал я, впрочем, ощущая и некоторый жар тоже.
– Ну, значит, дело серьезное, берегитесь. Присядьте-ка, а я заварю вам липовый цвет.
Мы уселись за стол в подсобке, окруженные сотнями книг и тишиной. Город спал, и наша лавка казалась дрейфующим кораблем в океане тьмы и покоя. Фермин протянул мне дымящуюся чашку и смущенно улыбнулся. Какая-то мысль явно не давала ему покоя.
– Я могу задать вам вопрос личного характера, Даниель?
– Разумеется.
– Только умоляю ответить на него со всей откровенностью, – сказал он и откашлялся. – Как вы считаете, я мог бы стать отцом?
Должно быть, на моем лице отразилось такое замешательство, что он тут же поторопился добавить:
– Я не имею в виду биологическое отцовство, пусть с виду я и кажусь тщедушным и худосочным, Провидению было угодно наградить меня необычайной мужской потенцией и силой боевого быка из Миуры[58]. Я говорю о другом типе отцовства. Смог бы я быть хорошим отцом, понимаете?
– Хорошим отцом?
– Ну да, как ваш, например. Человек с головой, сердцем и душой. Тот, кто способен слушать, направлять и уважать свое чадо, а не душить в нем собственные недостатки. Тот, кого сын будет любить не только за то, что он – его отец, а еще и восхищаться им как человеком. Тем, на кого он будет равняться, стремиться всегда и во всем на него походить.
– Почему вы спрашиваете об этом меня, Фермин? Я думал, вы не верите в брак, семью и прочие вещи. Ярмо и все такое, помните?
Фермин кивнул:
– На самом деле это для дилетантов. Брак и семья будут тем, что мы сами из них сделаем. А без этого они превращаются в хлев, полный лицемерия. Хлам и пустое словоблудие, ничего более. Но если есть истинная любовь, не та, о какой кричат на всех углах, а любовь, которую надо уметь доказывать и проявлять…
– Вас просто не узнать, Фермин.
– Да, я другой человек. Благодаря Бернарде мне захотелось стать лучше, чем я есть.
– Почему это?
– Чтобы быть ее достойным. Вам этого сейчас не понять, потому что вы слишком молоды. Но со временем вы заметите, что самое главное – это не то, что даешь кому-то, а то, чем поступаешься. Мы о многом говорили с Бернардой. Она по характеру истинная мамаша, уж вы-то знаете. Она никогда об этом не говорит, но мне кажется, что самое большое счастье, которое могло бы быть в ее жизни, это материнство. А мне эта женщина нравится даже больше, чем персики в сиропе. Ради нее я готов пойти в церковь и вознести молитвы Святому Серафиму или кому там ей надо, и это после тридцати двух лет клерикального воздержания.
– А вы не слишком торопитесь, Фермин? Вы ведь едва с ней знакомы…
– Знаете, Даниель, в моем возрасте либо уже знаешь наперед все ходы, либо ты пропал. Эту жизнь стоит прожить ради трех-четырех вещей, а все остальное – удобрения. Я наделал много глупостей, признаю, но сейчас единственное, чего хочу, это сделать счастливой Бернарду и однажды умереть у нее на руках. Я хочу снова стать Читать далее...

Вечер подступил незаметно, подул холодный ветер, и закат ярко-красным покрывалом опустился на город, скользя в просветах улиц и домов. Я ускорил шаг и через двадцать минут фасад университета вынырнул передо мной из полумрака, словно корабль цвета охры, севший нынешней ночью на мель. Привратник филологического факультета сидел в своей будке, наслаждаясь чтением лучших современных авторов, золотых перьев нынешнего века в спортивном выпуске «Эль Мундо». Студенты, похоже, все уже разошлись. Мои шаги гулким эхом раздавались в пустых коридорах и галереях, ведущих во внутренний двор, где желтовато-красный свет двух фонарей едва нарушал вечерние сумерки. У меня промелькнула мысль, что Беа, возможно, подшутипа надо мной, назначив встречу здесь в такой поздний час, и сделала это, чтобы посмеяться над моей излишней самонадеянностью. Листья апельсиновых деревьев во дворе университета трепетали серебристыми каплями, а шум фонтана расползался под сводами, проникая во все уголки. Я разочарованно и, быть может, с некоторым трусливым облегчением окинул взглядом двор. Она была там, сидела на скамье, и ее взгляд скользил по сводчатым стенам. Ее силуэт четко выделялся на фоне фонтана. Я задержался у входа, чтобы рассмотреть ее, и на мгновение мне показалось, что я увидел отражение Нурии Монфорт, мечтательно смотрящей в никуда на своей скамейке на площади. Я заметил, что у Беа не было с собой ни папки, ни книг, и подумал, что, возможно, у нее в тот день нет занятий. Получается, она пришла специально, чтобы встретиться со мной. Проглотив комок в горле, я двинулся вперед. Беа услышала мои шаги по брусчатке, которой был выложен двор, и подняла на меня глаза, улыбаясь, словно не ожидала встретить меня.
– Я думала, ты не придешь, – сказала Беа.
– То же самое я подумал про тебя.
Она продолжала сидеть на скамье, напряженно выпрямившись, сжав руки на коленях. Я спрашивал себя, как получается, что я чувствую ее такой далекой, читая каждую складочку ее губ.
– Я пришла, чтобы сказать тебе, что ты сильно заблуждаешься в том, что сказал мне тогда, Даниель. Я выйду замуж за Пабло и, что бы ты ни показал мне этим вечером, уеду с ним в Эль Ферроль, как только он вернется из армии.
Я смотрел на нее, как смотрят на быстро уходящий поезд, понимая, что последние два дня блуждал в высях собственных фантазий, а теперь реальность со всей своей неумолимостью обрушилась на меня.
– А я-то думал, ты пришла, потому что захотела меня увидеть, – в отчаянии я попытался улыбнуться.
Мое замечание заставило ее покраснеть.
– Я пошутил, – солгал я. – Мне действительно хотелось показать тебе ту Барселону, какую ты ни разу не видела. Так, по крайней мере, у тебя будет повод вспоминать обо мне и о Барселоне, куда бы ты ни уехала.
Беа грустно улыбнулась и отвела глаза.
– Я чуть было не пошла в кино. Чтобы только не встречаться с тобой, понимаешь? – сказала она.
– Почему?
Беа молча посмотрела на меня. Потом пожала плечами и посмотрела куда-то вверх, словно пыталась на лету поймать ускользающие слова.
– Потому что боялась: вдруг ты окажешься прав, – наконец произнесла она.
Я вздохнул. Нас окружали сумерки, тишина и ощущение заброшенности, которые всегда объединяют малознакомых людей. Я почувствовал, что способен произнести вслух все, что взбредет в голову, даже зная наперед, что после этого нам не доведется больше разговаривать.
– Ты его любишь?
Она взглянула на меня с сердитой улыбкой:
– А вот это не твое дело.
– Ты права, – ответил я. – Это только твое дело. Ее взгляд стал холодным.
– А тебе какая разница?
– А вот это не твое дело.
Она больше не улыбалась. У нее дрожали губы.
– Все знают, что я очень ценю Пабло. Моя семья и все…
– Но я для тебя почти незнакомец, – прервал ее я. – И мне хотелось бы услышать это от тебя.
– Что услышать?
– Что ты его любишь на самом деле. И что ты не выходишь замуж только для того, чтобы вырваться из дома и уехать подальше от этого города и твоей семьи, туда, где они не причинят тебе боль. Что ты уезжаешь, а не бежишь.
В ее глазах заблестели слезы ярости.
– Ты не имеешь права говорить со мной так, Даниель! Ты меня не знаешь.
– Скажи, что я ошибаюсь, и я уйду. Ты его любишь?
Мы долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова.
– Я не знаю, – прошептала она наконец. – Не знаю.
– Однажды кто-то сказал: в тот момент, когда ты задумываешься о том, любишь ли кого-то, ты уже навсегда перестал его любить.
Беа безуспешно пыталась разглядеть иронию на моем лице:
– Кто это сказал?
– Некий Хулиан Каракс.
– Твой друг?
– Что-то вроде, – сказал я, сам удивляясь этим словам.
– Ты должен обязательно нас познакомить.
– Сегодня же вечером, если хочешь.
Мы вышли из университета под небом, истерзанным воспаленными ссадинами. Шли бесцельно, сами не зная куда, скорее чтобы привыкнуть к шагам друг друга, стараясь говорить на единственную тему, которая нас сближала: о ее брате и моем друге Томасе. Беа Читать далее...

Квартира, в которой жила Нурия Монфорт, была погружена во мрак. Узкий коридор вел в столовую, служившую одновременно кухней, библиотекой и рабочим кабинетом. Проходя по квартире, я также заметил скромную спальню без окон. Это было все. Впрочем, имелась еще крохотная ванная комната, в которой не было даже душа и сквозь стены которой в квартиру проникали всевозможные запахи: от ароматов кухни из бара внизу до дыхания канализационных и водосточных труб, которым перевалило уже за сотню лет. Квартиру заполняли бесконечные сумерки, она была словно пятно тени между выцветших стен. В ней пахло крепким табаком, холодом и разлукой. Нурия Монфорт наблюдала за мной, пока я старательно делал вид, будто не замечаю ветхости ее жилища.
– Я всегда спускаюсь на улицу почитать, ведь здесь почти нет света, – сказал она. – Муж обещал подарить мне настольную лампу, когда вернется домой.
– Он в отъезде?
– Микель в тюрьме.
– Простите, я не знал…
– Вам и незачем было бы знать. Мне не стыдно говорить об этом, потому что мой муж не преступник. В этот раз его забрали за то, что он печатал листовки для профсоюза металлургов. Это было два года назад. Соседи думают, что он уехал по делам в Америку. Отец тоже ни о чем не подозревает, и я не хотела бы, чтобы он узнал…
– Не беспокойтесь. От меня он ничего не узнает, – заверил ее я.
Воцарилась напряженная тишина, и я подумал, что Нурия, возможно, приняла меня за человека, подосланного ее отцом.
– Должно быть, тяжело вести хозяйство и дом одной, – сказал я первое, что пришло в голову, чтобы хоть как-то заполнить неловкую паузу.
– Да, нелегко. Я кое-что зарабатываю переводами, но, когда муж в тюрьме, расходов много. Почти все уходит на адвокатов, и я вся в долгах как в шелках. Работа переводчика почти так же мало оплачивается, как работа писателя.
Она смотрела на меня, словно ожидая ответа. Я лишь покорно улыбнулся:
– Вы переводите книги?
– Уже нет. Сейчас я стала переводить формуляры, договоры, таможенные документы, это выгоднее. Перевод книг приносит гроши – правда, это все же несколько больше, чем платят за их написание. Товарищество жильцов уже несколько раз пыталось выселить меня. То, что я задерживаю квартплату, еще полбеды. Я, такая-разэдакая, владею иностранными языками, ношу брюки. Некоторые вообще вообразили, будто у меня здесь дом свиданий. Эх, да разве так бы я жила…
Я надеялся, что темнота скроет мое смущение.
– Простите. Не знаю, почему я вам все это рассказываю. Я совсем вас сконфузила.
– Это я виноват, все расспрашиваю…
Она нервно засмеялась. Одиночество, исходившее от этой женщины, обжигало.
– Вы чем-то напоминаете мне Хулиана, – вдруг сказала она. – Взгляд, жесты… Он вел себя, как и вы сейчас: молча смотрел на тебя, а ты никак не могла угадать, о чем он думает, и чувствовала себя полной дурой, принимаясь рассказывать то, о чем следовало помолчать… Могу предложить вам что-нибудь… Может, кофе с молоком?
– Ничего, спасибо, не беспокойтесь,
– Но меня это нисколько не затруднит. Я как раз собиралась сварить себе чашечку.
Что-то мне подсказывало, что чашка кофе с молоком – весь ее обед, и я вновь отказался. Нурия направилась в угол комнаты, где стояла маленькая электрическая плитка.
– Располагайтесь поудобнее, – сказала она, повернувшись ко мне спиной.
Я оглянулся вокруг, прикидывая, как это возможно сделать. Рабочий кабинет Нурии символизировал письменный стол в углу у балкона. Пишущая машинка «ундервуд», керосиновая лампа и полка с учебниками и словарями – вот все, что там было. Никаких семейных фотографий, только стена над столом вся увешана одинаковыми почтовыми открытками с изображением какого-то моста. Мне показалось, я его уже где-то видел, но не мог точно вспомнить где: то ли в Париже, то ли в Риме. Письменный стол содержался в поразительном, почти маниакальном порядке. Карандаши были идеально зачинены и сложены, бумаги и папки разобраны и выстроены в три ровных ряда. Повернувшись, я заметил, что Нурия молча наблюдает за мной с порога комнаты, как обычно смотрят на незнакомцев в метро или на улице. Она закурила сигарету и так и стояла, пряча лицо за клубами синеватого дыма. Я подумал, что, помимо ее воли, в Нурии были черты роковой женщины, из тех, какие когда-то воспламеняли Фермина, возникая в тумане какой-нибудь берлинской станции, словно в нимбе, в сиянии неонового света, и что, возможно, собственная красота ее раздражала.
– Рассказывать особенно нечего, – начала она. – Я познакомилась с Хулианом более двадцати лет назад в Париже. В то время я работала в издательском доме Кабестаня. Сеньор Кабестань по дешевке приобрел права на издание всех романов Хулиана. Я начинала работать в административном отделе, но когда Кабестань узнал, что я владею французским, итальянским и немного немецким, он сделал меня своим личным секретарем, передав мне полномочия на приобретение заказов для нашего издательства. В мои обязанности входила также переписка с авторами и иностранными издателями, с Читать далее...