Когда я вышел из метро, на город уже успели опуститься сумерки. Пустынный проспект Тибидабо рисовал на сером небе картину бесконечного бегства кипарисов прочь от погребенных в мертвенном кладбищенском свете особняков. Вдали на остановке я увидел силуэт голубого трамвая, ветер донес звук колокольчика кондуктора. Я прибавил шагу и успел вскочить на площадку, когда трамвай уже почти тронулся. Кондуктор, старый знакомый, протянул мне билет в обмен на мелочь, что-то бормоча себе под нос. Я занял место в середине вагона, чтобы хоть немного укрыться от снега и холода. Темные дома медленно проплывали за замерзшими окнами. Кондуктор искоса наблюдал за мной со смесью дерзости и опасения, как бы примерзшими к его лицу.
– Номер тридцать два, молодой человек. Обернувшись, я увидел призрачный силуэт дома Алдайя, медленно, словно темный корабль, выплывающий из тумана нам навстречу. Трамвай, дернувшись, остановился. Я вышел, старательно избегая взгляда кондуктора.
– Удачи, – пробормотал он мне вслед.
Я смотрел, как трамвай исчезает в тумане, пока от него не осталось только эхо колокольчика. Плотная тьма сгустилась вокруг меня. Я поспешил обойти каменную ограду в поисках отверстия, проломленного в стене за домом. Когда я перебирался через ограду, мне на минуту показалось, будто я услышал хруст приближающихся шагов по покрытому снегом тротуару напротив. Я замер на несколько мгновений, вглядываясь в темноту ночи, но звук шагов уже растворился в порывах ветра. Я спрыгнул на другую сторону и углубился в сад. Под ногами хрустела покрытая льдом мертвая трава. Рухнувшие статуи ангелов покоились под снежным саваном. Фонтан превратился в черное блестящее зеркало, над поверхностью которого словно обсидиановый меч возвышалась каменная рука затонувшего ангела. На указательном пальце повисла ледяная капля. Обвиняющая ангельская десница указывала прямо на приоткрытую дверь главного входа.
Я поднимался по ступенькам, не обращая внимания на громкий звук своих шагов, надеясь в душе, что пришел не слишком поздно. Толкнув дверь, вошел в прихожую. Вереница зажженных свечей на полу уходила куда-то вглубь. Это были свечи Беа, почти догоревшие до основания. Я последовал за ними и остановился у подножия лестницы. Светящаяся дорожка вела по ступеням на второй этаж. Я поднимался наверх, следуя за собственной тенью, странно изломанной в дрожащем пламени свечей. Дойдя до лестничной площадки второго этажа, я заметил, что еще две свечи горели в глубине коридора, а третья мерцала возле бывшей комнаты Пенелопы. Я подошел к двери и тихо постучал.
– Хулиан? – послышался дрожащий голос. Открыв дверь, я медленно вошел в комнату, уже не зная, кто ждет меня с другой стороны. В углу комнаты, завернувшись в одеяло, сидела Беа. Я бросился к ней и, не говоря ни слова, крепко прижал к себе. Она расплакалась.
– Я не знала, куда идти, – прошептала она. – Я столько раз звонила тебе, но никто не отвечал. Я испугалась…
Беа вытерла слезы и внимательно посмотрела на меня. Я кивнул. Все было понятно без слов.
– Почему ты назвала меня Хулианом?
Беа бросила взгляд на полуоткрытую дверь.
– Он здесь. В этом доме. То приходит, то уходит. Он встретил меня, когда я пыталась войти. Как будто знал, что я приду. Он знает, кто я. Он знает, что случилось, а ведь я ему ничего не рассказывала. Он устроил меня в этой комнате, принес одеяла, еду. Сказал, чтобы я ждала. Что все будет хорошо. Что ты придешь за мной. По ночам мы часами говорили. Он рассказал мне о Пенелопе, о Нурии… Но больше всего он говорил о тебе, о нас двоих. Он сказал, что я должна заставить тебя забыть о нем.
– Где он сейчас?
– Внизу, в библиотеке. Он предупредил, что ждет кое-кого, и просил меня не выходить из комнаты.
– Кого он ждет?
– Я не знаю. Он сказал, что этот человек придет с тобой, что ты его приведешь.
Когда я выглянул в коридор, на лестнице уже слышались шаги. Я узнал эту бесплотную тень, паутиной расплывшуюся по стенам, черное пальто, натянутую на глаза шляпу и револьвер, блеснувший в темноте, как коса старухи Смерти. Фумеро. Он всегда мне кого-то напоминал, вернее, что-то. Но только сейчас я понял, что именно.
Сделав Беа знак молчать, я быстро затушил свечи. Она вцепилась в мою руку и заглянула мне в глаза. На лестнице послышались медленные шаги Фумеро. Я затащил Беа обратно в комнату и знаком показал ей, чтобы она спряталась за дверью.
– Не выходи отсюда, чтобы ни произошло, – шепнул я.
– Не оставляй меня одну, Даниель, пожалуйста.
– Я должен предупредить Каракса.
Беа умоляюще посмотрела на меня, но я уже выскользнул в коридор, не оставляя себе пути к отступлению. Я осторожно пробрался к главной лестнице. Там уже не было Фумеро, и шаги его стихли. Судя по всему, он затаился где-то в темноте и терпеливо ждал. Я вернулся в коридор и сквозь галерею комнат добрался до центральной части дома. Сквозь замерзшее окно просвечивали четыре мутных, как стоячая вода, синеватых луча света: внизу, у главных ворот, стоял черный автомобиль. Я Читать далее...

Я уже подходил к перекрестку улицы Бальмес, когда заметил, что вдоль тротуара за мной медленно едет машина. Головная боль сменилась сильным головокружением, и я едва шел, шатаясь, как пьяный, опираясь рукой о стены. Машина остановилась, из нее вышли двое мужчин. В ушах у меня стоял звон, и я уже не слышал ни шума мотора, ни криков тех двоих в черном, которые подхватили меня под руки с двух сторон и поволокли к машине. Я упал на заднее сиденье, голова все кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Свет то появлялся, то исчезал, ослепляя меня яркими волнами. Я почувствовал, что автомобиль движется. Чьи-то руки ощупали мое лицо, голову, ребра. Наткнувшись на рукопись Нурии Монфорт в кармане пальто, один из мужчин вытащил ее. Непослушными руками я попытался остановить его. Второй человек наклонился ко мне, я понимал, что он мне что-то говорит, но не слышал слов, ощущая только его дыхание на своем лице. Я решил, что сейчас увижу торжествующую физиономию Фумеро и почувствую острое лезвие ножа, приставленного к горлу. Кто-то внимательно посмотрел мне в глаза, и, прежде чем сознание покинуло меня, я узнал усталую щербатую улыбку Фермина Ромеро де Торреса.

Я очнулся весь в поту. Чьи-то руки с силой удерживали меня за плечи, укладывая обратно на раскладушку, вокруг которой, как мне показалось, стояли зажженные свечи, как во время заупокойного бдения. Я увидел лицо Фермина. Он улыбался, но даже в полном бреду я заметил, как он встревожен. Рядом с Фермином стоял дон Федерико Флавиа, часовщик.
– Кажется, он уже приходит в себя, Фермин, – сказал дон Федерико. – Что скажете, если я приготовлю ему чашку горячего бульона, чтобы восстановить силы?
– Вреда не будет. И уж заодно не сочтите за труд навернуть и мне пару бутербродиков с чем найдется. Из-за всех этих напастей я проголодался как собака.
Дон Федерико с готовностью направился к двери, оставив нас одних.
– Где мы, Фермин?
– В надежном месте. Точнее, мы находимся в одной маленькой квартире в новом квартале, принадлежащей добрым друзьям сеньора Флавиа, которому мы обязаны жизнью и не только ею. Многие сплетники назвали бы эту квартиру холостяцкой берлогой, но для нас это святое место.
Я попытался приподняться. Пульсирующая боль в ухе стала нестерпимой.
– Я останусь глухим?
– Глухим не глухим, но наполовину дауном вы и впрямь едва не стали. Этот бесноватый сеньор Агилар вам чуть не оставил от мозгов мокрое место.
– Это не сеньор Агилар меня избил, а Томас.
– Томас? Ваш друг-изобретатель? Я кивнул.
– И что же вы такого натворили?
– Беа ушла из дома… – начал я. Фермин нахмурился.
– Продолжайте.
– Она беременна.
Фермин смотрел на меня, как громом пораженный. Его лицо вдруг приняло непроницаемое, суровое выражение.
– Ради бога, Фермин, не смотрите на меня так!
– А что вы хотите, чтобы я сделал? Предложил вам сигару?
Я попытался встать, но сильная боль и Фермин помешали мне.
– Я должен ее найти, Фермин.
– Спокойно, спокойно, не горячитесь. Сейчас вы не в состоянии никуда идти. Скажите мне, где девушка, и я приведу ее.
– Я не знаю, где она.
– Не могли бы вы немножко поконкретнее…
В дверях показался дон Федерико с чашкой дымящегося бульона в руках. Он тепло мне улыбнулся.
– Как ты себя чувствуешь, Даниель?
– Спасибо, дон Федерико, мне уже гораздо лучше.
– Выпей-ка эти таблетки с бульоном.
Они с Фермином переглянулись, и тот кивнул.
– Это снимет боль.
Я проглотил таблетки, запив их бульоном, у которого был терпкий привкус хереса. Дон Федерико вышел из комнаты, тактично прикрыв за собой дверь. Только сейчас я заметил, что на коленях у Фермина лежит рукопись Нурии Монфорт. Часы на туалетном столике показывали час. «Час дня», – предположил я.
– Снег все еще идет?
– Это слишком мягко сказано – на улице настоящая снежная буря.
– Вы это уже прочли? – спросил я, указывая на рукопись.
Фермин молча кивнул.
– Я должен найти Беа, пока не стало слишком поздно. Мне кажется, я знаю, где она.
Я сел в постели и огляделся. Стены почему-то качались, словно водоросли в пруду, а потолок все время уплывал куда-то вверх. Голова так сильно кружилась, что встать на ноги я уже не смог. Фермин снова уложил меня на раскладушку.
– Вы никуда не пойдете, Даниель.
– Что это были за таблетки?
– Пилюли дядюшки Морфея. Будете спать как убитый.
– Нет, мне сейчас нельзя…
Кажется, я бормотал что-то еще, но веки словно налились свинцом, и я провалился в пустоту, забывшись тяжелым, пустым, бесконечным, как туннель, сном. Сном виновных.
Уже подкрадывались сумерки, когда наконец тяжкий сон, давивший мне на грудь бетонной плитой, растаял, и я открыл глаза в темной комнате, где только две оплывшие свечи, мигая, несли вахту на тумбочке. В углу Фермин, развалившись в кресле, храпел так громко, будто был в три раза крупнее, чем на самом деле. На полу у его ног, словно пролитые бумажные слезы, валялись разбросанные листки рукописи Нурии. Боль уже не разрывала Читать далее...

Забрезжило утро, когда я дочитал рукопись Нурии Монфорт. Это была моя история. Наша история. В затерянных в прошлом следах Каракса я узнавал свои уже невозвратимые следы. Снедаемый беспокойством, я метался по комнате как раненый зверь. Все мои сомнения, подозрения и страхи казались теперь такими мелкими, незначительными. Я страшно устал, меня терзали угрызения совести и страх, но я больше не мог оставаться здесь, скрываясь от последствий всего того, что натворил. Надев пальто, я сунул сложенную вдвое рукопись в карман и бегом спустился по лестнице. Выйдя из подъезда, я заметил, что пошел снег. Небо рассыпалось медленно падающими искрящимися хлопьями, которые таяли у меня на губах. Я ускорил шаг. На площади Каталонии не было ни души, только в самом центре стоял седовласый старик в громоздком сером пальто. Кто это был – ангел-дезертир?.. Этот владыка рассвета стоял, устремив взгляд в небо, и тихо смеялся, тщетно пытаясь поймать снежинки рукой. Когда я поравнялся с ним, старик посмотрел на меня и серьезно улыбнулся, словно знал, что творилось у меня на душе. У него были золотистые глаза, сверкавшие, как волшебные монетки на дне колодца,
– Удачи, – послышалось мне.
Без конца повторяя про себя его благословение, я почти бежал, моля небеса, чтобы не было слишком поздно и чтобы Беа, та Беа из моей истории, все еще ждала меня.
Задыхаясь от бега, почти не чувствуя горла, обожженного холодом, я наконец добрался до дома, где жило семейство Агилар. У подъезда, прислонившись спиной к двери, стоял дон Сатурно Мольеда, консьерж и, по рассказам Беа, тайный поэт-сюрреалист. Дон Сатурно, закутанный в несколько шарфов, в высоких сапогах, с метлой в руке, вышел полюбоваться снежным спектаклем.
– Перхоть Господа, – произнес он, зачарованно глядя на снегопад, видимо черновую строку очередного стихотворения.
– Я к сеньорам Агилар, – торжественно объявил я.
– Всем известно: кто рано встает, тому Бог подает, но вы, молодой человек, словно хотите попросить у него повышенную стипендию.
– Дело очень срочное. Меня ждут.
– Отпускаю тебе твои грехи, – возгласил он, жестом благословляя меня.
Я бросился вверх по ступенькам. Поднимаясь, я с тревогой взвешивал свои возможности. Если повезет, мне откроет одна из горничных, в этом случае я не стану с нею церемониться и ворвусь в квартиру, как бы она ни пыталась меня удержать. Если повезет меньше, а это весьма вероятно в такой ранний час, откроет отец Беа. Мне хотелось верить, что дома, во всяком случае до завтрака, он не ходит вооруженным. Я на секунду замер перед дверью, переводя дыхание и собираясь с мыслями, подыскивая слова, которые, как назло, не находились. В конце концов это уже не имело значения. Я решительно взялся за ручку дверного молотка и громко постучал. Через несколько секунд я постучал снова, потом еще и еще, не чувствуя, как бешено колотится сердце, а по лицу струится холодный пот. Когда дверь наконец распахнулась, я все еще держал дверной молоток в руке.
– Что тебе нужно?
Передо мной стоял мой старый приятель Томас, сверля меня холодным, полным скрытой ярости взглядом.
– Я пришел к Беа. Можешь избить меня, если хочешь, но я не уйду отсюда, не поговорив с ней.
Томас смотрел на меня, не мигая. Я судорожно сглотнул, чувствуя, что он готов разорвать меня на части прямо сейчас, без предисловий.
– Моей сестры нет дома.
– Томас…
– Беа ушла.
В его голосе слышались отголоски боли и одиночества, которые он тщетно пытался скрыть под маской гнева.
– Ушла? Но куда?
– Я надеялся услышать это от тебя.
– От меня?!
Не обращая внимания на сжатые кулаки и угрожающее выражение лица Томаса, я ворвался в квартиру.
– Беа!!! – кричал я. – Беа, это я, Даниель! Добежав до середины коридора, я остановился. Пустой дом гулким презрительным эхом отразил звук моего голоса. Никто не вышел на мои крики: ни сеньор Агилар, ни его супруга, ни слуги.
– Я же сказал тебе: здесь никого нет, – прозвучал за моей спиной голос Томаса. – А теперь убирайся отсюда и никогда больше не возвращайся. Мой отец поклялся убить тебя, и я ему мешать не намерен.
– Ради бога, Томас, где твоя сестра?
Он смотрел на меня так, будто не знал, плюнуть ли мне в лицо или пройти мимо.
– Беа ушла из дома, Даниель. Родители уже два дня как безумные разыскивают ее по всему городу. Полиция тоже.
– Но…
– В ту ночь, когда она вернулась от тебя, отец уже ждал ее. Он надавал ей столько пощечин, что разбил ей губы в кровь, но ты не волнуйся, она не назвала твоего имени. Ты не стоишь моей сестры.
– Томас…
– Молчи. На следующий день родители отвели ее к врачу.
– Зачем? Беа больна?
– Тобою больна, идиот. Моя сестра беременна. Не вздумай сказать, что ты этого не знал.
У меня задрожали губы. Внезапный холод охватил мое тело, глаза заволокло пеленой, голос пропал. Ноги не слушались меня, но я кое-как поплелся к выходу, однако Томас схватил меня за плечо и отшвырнул к стене.
– Что ты с ней сделал?!
– Томас, я…
От Читать далее...

В одной из книг Хулиан написал, что случайности – это шрамы на теле судьбы. Но случайностей не бывает, Даниель. Все мы – марионетки в руках собственного бессознательного. Долгие годы я хотела верить, что Хулиан все тот же, кого я когда-то полюбила, или что это хотя бы пепел того прежнего человека. Я хотела верить, что мы сможем хоть куда-то выплыть на волнах нищеты и надежды, что Лаин Кубер умер или вернулся на страницы книги. Мы готовы верить чему угодно, кроме правды.
Узнав об убийстве Санмарти, я словно прозрела. Я вдруг поняла, что Лаин Кубер все еще здесь, более живой, чем когда-либо. Он поселился внутри обезображенного огнем тела человека, лишенного даже своего прежнего голоса, и подпитывается его воспоминаниями. Я обнаружила, что он нашел способ уходить и возвращаться в квартиру на Сан-Антонио через слуховое окно, ведь входную дверь я по-прежнему запирала на ключ. Лаин Кубер в облике Хулиана Каракса бродил по городу, заходил в заброшенный особняк Алдайя. Однажды, спустившись в склеп, в приступе безумия он разбил надгробия и вытащил на поверхность гроб с останками Пенелопы и своего сына. «Что же ты наделал, Хулиан?»
Дома меня уже поджидала полиция, чтобы допросить по делу об убийстве издателя Санмарти. Меня доставили в участок, где пять часов я провела в темном кабинете в ожидании допроса. Наконец дверь открылась и на пороге появился Фумеро, как всегда одетый в черное. Он предложил мне сигарету.
– Мы могли бы стать хорошими друзьями, сеньора Молинер. Мои люди сказали, что вашего мужа нет дома.
– Мой муж меня бросил. Я не знаю, где он. Сильный удар по лицу сбросил меня со стула на пол.
В испуге я забилась в угол, не смея поднять глаза. Фумеро, опустившись рядом на колено, схватил меня за волосы.
– Запомни, дрянь: я все равно найду его, а когда найду, убью вас обоих. Сначала тебя, чтобы он увидел, как твои кишки вываливаются наружу, потом его – после того, как расскажу ему, что та, еще одна потаскуха, которую он отправил в могилу, была его сестрой.
– Прежде он убьет тебя, мерзавец.
Фумеро плюнул мне в лицо и отпустил мои волосы. Я крепко зажмурилась, думая, что сейчас он до полусмерти изобьет меня, но вдруг услышала в коридоре его удаляющиеся шаги. Дрожа от страха, я поднялась, вытирая кровь с лица. На щеке еще горел след от руки сеньора главного полицейского инспектора. Странно, но мне показалось, что от него исходил слабый, едва различимый запах страха.
Меня продержали взаперти в той комнате без воды и света еще шесть часов. Когда я вышла на улцпу, было уже темно. Лило как из ведра, и от горячего асфальта валил пар. После обыска моя квартира превратилась в свалку. Стервятники Фумеро поработали на славу: вся мебель была перевернута, ящики и книжные полки разбиты, моя одежда изрезана в клочья, книги Микеля порваны. На кровати я обнаружила кучу дерьма, а на стене им же было выведено «Шлюха».
Я бегом бросилась к дому на улице Сан-Антонио: по дороге я старалась выбирать обходные пути и несколько раз возвращалась обратно, чтобы никто из шпионов Фумеро не смог проследить за мной до улицы Хоакина Коста. Пробравшись по мокрым от дождя улицам, я незаметно проскользнула в подъезд. Дверь в квартиру была по-прежнему заперта. Я на цыпочках вошла, и мои шаги эхом отозвались в пустоте комнат. Хулиана не было. Я прождала его до рассвета, сидя за столом в темной столовой и слушая раскаты грома. Когда за окнами забрезжило туманное утро, я вышла на террасу. Над городом нависли тяжелые свинцовые тучи. Я знала, что Хулиан не вернется. Я потеряла его навсегда.
Мы встретились два месяца спустя. Поздно вечером я пошла в кино, не в силах больше возвращаться в холодную одинокую квартиру Я плохо помню, о чем был фильм, кажется что-то о жаждущей приключений румынской принцессе и молодцеватом журналисте – одна из тех глупых любовных историй, в которых прическа главного героя остается неуязвимой даже в непогоду[103]. В середине фильма какой-то мужчина сел в соседнее кресло. Я уже привыкла к этому. В то время кинотеатры кишели подобными типами с дрожащими, мокрыми от пота руками, от которых несло одиночеством, мочой и одеколоном. Я уже было собралась встать и позвать служителя, как вдруг узнала обезображенный профиль Хулиана. Он с силой сжал мою руку. Так мы и просидели весь фильм, глядя в экран невидящими глазами.
– Это ты убил Санмарти? – прошептала я.
– А что, по нему кто-то скучает?
Мы переговаривались шепотом, под пристальными взглядами одиноких мужчин в партере, которые завидовали неожиданной удаче уродливого соперника. Я спросила Хулиана, где он скрывался все это время, но он не ответил.
– Существует еще один экземпляр «Тени ветра», – пробормотал он. – Здесь, в Барселоне.
– Ты ошибаешься, Хулиан. Ты уничтожил все.
– Все, кроме этого. Похоже, кто-то опередил меня, спрятав его там, где я никогда бы не догадался его искать. Это сделала ты.
Так я впервые услышала о тебе, Даниель. Некий Густаво Барсело, владелец книжного магазина, большой хвастун, утверждал, Читать далее...

Наступил 1945-й, пепельный год. После гражданской войны прошло шесть лет, и, хотя шрамы ее еще не затянулись, никто открыто о тех временах не вспоминал. Теперь говорили о другой войне, заполнившей мир зловонным ароматом мертвой плоти и унижения, от которого он никогда не сможет избавиться. Для Испании то были годы нужды и лишений, полные странного спокойствия, обычно исходящего от немых и паралитиков, при взгляде на которых испытываешь жалость вперемешку с ужасом. После нескольких лет тщетных поисков переводческой работы, я наконец устроилась корректором в издательство, владельцем которого был предприниматель новой формации по имени Педро Санмарти. Сеньор Санмарти основал предприятие на деньги своего тестя, которого тут же упрятал в приют на озере Баньолас и теперь дожидался, когда ему по почте пришлют свидетельство о смерти родственничка. Санмарти, обожавший заигрывать с молоденькими девочками, которые годились ему в дочери, причислял себя к новому, только что вошедшему в моду типу людей – тех, кто «создал себя сам». Он с чудовищным акцентом говорил на ломаном английском, утверждая, что это язык будущего, и завершая каждую фразу нарочито американским «окей?».
Свое издательство Санмарти окрестил диковинным именем «Эндимион», которое, по его словам, звучало очень по-христиански и вполне подходило для успешного коммерческого предприятия. Издательский дом «Эндимион» публиковал катехизисы, учебники хороших манер и серию нравоучительных романов, где главными действующими лицами были забавные монашки, героический персонал Красного Креста и счастливые государственные служащие, обладавшие тягой к апостольскому служению. Кроме того, мы издавали серию комиксов про американских солдат под названием «Команда доблести», ее буквально расхватывала молодежь, нуждавшаяся в героях, по которым сразу видно, что они едят мясо все семь дней в неделю. В издательстве я очень скоро подружилась с секретаршей сеньора Санмарти, овдовевшей во время войны Мерседес Пьетро. Я испытывала к ней огромную симпатию, и вскоре нам стало достаточно улыбки или взгляда, чтобы понять друг друга. Нас объединяло очень многое: мы обе плыли по течению жизни в окружении мужчин, которые либо мертвы, либо скрываются от всего мира. Она одна воспитывала семилетнего сына, больного мышечной дистрофией, и делала все, что могла, чтобы хоть как-то поставить его на ноги. Ей едва исполнилось тридцать два года, но жизнь уже провела по ее лицу глубокие борозды морщин. За все эти годы Мерседес была единственной, кому мне захотелось открыться, рассказав все о себе и своей жизни.
Как-то Мерседес обмолвилась, что сеньор Санмарти очень дружен с небезызвестным и в последнее время весьма уважаемым старшим инспектором полиции Франсиско Хавьером Фумеро. Оба они были представители той камарильи, которая пробилась неведомо откуда сквозь пепелище войны и теперь неудержимо расползалась по городу, словно серая паутина. Новое высшее общество. В один прекрасный день Фумеро появился в издательстве. Он зашел за своим другом Санмарти, так как накануне они договорились вместе пообедать. Я под каким-то предлогом спустилась вниз, в архив, и просидела там все время, пока они не ушли. Вернувшись на рабочее место, я поймала на себе понимающий взгляд Мерседес. С тех пор она всегда предупреждала меня, когда старший инспектор появлялся в нашей конторе, чтобы я успела спрятаться.
Не проходило и дня, чтобы Санмарти под каким-нибудь благовидным предлогом не приглашал меня на ужин, в кино или на спектакль. Я обычно отделывалась отговорками, что меня ждет дома муж, и интересовалась, не будет ли беспокоиться сеньора Санмарти, ведь время уже позднее. Супруге Педро Санмарти в семье отводилась исключительно декоративная роль. В списке увлечений своего мужа она занимала позицию гораздо ниже его любимого новенького «бугатти» – обязательного атрибута человека его положения, и, казалось, давно уже перестала быть украшением этого счастливого брачного союза. Особенно это стало заметно с тех пор, как состояние ее отца перешло в руки Санмарти. Мерседес сразу предупредила меня, в чем дело. Санмарти, человек не способный ни на чем долго сосредосточиться, был охоч до слабого пола и жаждал новых ощущений. При виде свежего женского личика он терял голову и на каждой новой сотруднице принимался оттачивать привычные приемы стареющего донжуана. На этот раз его жертвой оказалась я. Санмарти из кожи вон лез, чтобы завести со мной разговор, тема в данной ситуации значения не имела.
– Мне сказали, что твой муж, этот, как его, Молинер, – писатель… Может, он будет не прочь написать книгу о моем приятеле Фумеро? У меня уже и заглавие есть: «Фумеро – бич преступности, или Закон улицы». Что скажешь, Нуриета?
– Очень вам признательна, сеньор Санмарти, но Микель сейчас работает над новым романом, и я не думаю, что…
Санмарти покатывался от хохота:
– Роман? Ради бога, Нуриета… Этот жанр давно мертв и похоронен. Послушай-ка, что рассказал мне один приятель, он совсем недавно вернулся из Нью-Йорка. Читать далее...

Потом я много раз вспоминала тот миг. Я пыталась представить, что почувствовал Хулиан, поняв, что женщина, которую он ждал семнадцать лет, мертва, что их ребенок ушел вместе с ней, что та жизнь, о которой он мечтал, его единственная надежда, на самом деле никогда не существовала. Большинству из нас дано счастье или, наоборот, несчастье наблюдать, как жизнь постепенно проходит, в то время как мы даже не отдаем себе в этом отчета. У Хулиана все это произошло за несколько секунд. На мгновение я решила, что сейчас он бросится вверх по лестнице, прочь от этого проклятого места и никогда туда не вернется. Наверное, так было бы лучше.
Помню, как огонек лампы медленно погас, и я потеряла Хулиана в темноте. Я на ощупь стала искать его и наткнулась на него, дрожащего, онемевшего. Едва держась на ногах, он стоял, прижавшись спиной к стене. Я обняла его и поцеловала в лоб. Он даже не шевельнулся. Я коснулась его лица. На нем не было и следа слез. Я надеялась, что, возможно, сам того не осознавая, он все эти годы догадывался о том, что произошло. Эта встреча была лишь необходимостью увидеть правду своими глазами и освободиться от груза прошлого. Мы прошли весь путь до конца. Хулиан теперь поймет, что больше ничто не задерживает его в Барселоне, и мы уедем вместе. Я хотела верить, что наша судьба изменится и что Пенелопа нас простила.
Нашарив на полу лампу, я снова ее зажгла. Хулиан смотрел в пустоту. Я взяла его лицо руками и с усилием повернула к себе. Безжизненные глаза были пусты, сожженные яростью и болью потери. Я чувствовала, как яд ненависти медленно растекается по его венам, и прочла его мысли. Он ненавидел меня за то, что все это время я обманывала его. Он ненавидел Микеля за то, что тот подарил ему жизнь, которая была больше похожа на зияющую рану. Но больше всего он ненавидел того, кто стал причиной всего этого несчастья, воплощением смерти и горя: самого себя. Он ненавидел книги, которым посвятил свою жизнь и которые никому не были нужны. Он ненавидел свое существование, прошедшее в неведении и лжи. Он ненавидел каждый украденный у жизни миг, каждый вздох.
Каракс пристально смотрел на меня как смотрят на чужого человека или незнакомый предмет. Я медленно покачала головой, пытаясь найти его руки. Он резко отпрянул в сторону. Я дотронулась до его плеча, но он оттолкнул меня и стал молча подниматься по лестнице. Это был уже другой, незнакомый мне человек. Хулиан Каракс умер. Когда я вышла из дома Алдайя, его уже не было поблизости. Я вскарабкалась на каменную ограду и спрыгнула на улицу. Пустынные улицы истекали кровью под струями дождя. Идя по безлюдному проспекту Тибидабо, я звала Хулиана. Никто мне не ответил. Когда я вернулась домой, было около четырех часов утра. Квартира была заполнена дымом и сильно пахло горелым. Хулиан уже побывал здесь. Я бросилась открывать окна. На своем письменном столе я увидела футляр, в нем лежала ручка. Та самая ручка, которую я купила Хулиану несколько лет назад в Париже, отдав все свои сбережения в обмен на ручку и уверения, будто она принадлежала когда-то то ли Виктору Гюго, то ли Александру Дюма. Из печки медленно сочился дым. Я открыла заслонку и поняла, что Каракс сжег все свои книги, которые стояли у меня на полке. На обгорелых переплетах едва можно было прочитать название. Все остальное превратилось в пепел.
Несколько часов спустя, когда я пришла на работу, Альваро Кабестань пригласил меня в свой кабинет. Как я уже говорила, его отец был очень болен, и врачи говорили, что дни его сочтены. Как и мои дни в издательстве. Альваро рассказал, что тем утром к нему заходил какой-то человек. Он назвался Лаином Кубером и заявил, что хочет купить все экземпляры романов Хулиана Каракса, которые у нас есть в наличии. Кабестань сообщил ему, что книги хранятся на складе в Пуэбло Нуэво, но так как на эти романы всегда большой спрос, за них придется заплатить цену, намного превышающую предложенную сеньором Кубером. Кубер ушел ни с чем. Теперь Кабестань-сын просил меня как можно скорее разыскать Лаина Кубера и принять его предложение. Я объяснила этому невежде, что человека с таким именем не существует, так как Лаин Кубер – один из персонажей романов Каракса. Странный посетитель не собирался покупать книги. Он только хотел узнать, где они хранятся. Сеньop Кабестань обычно оставлял себе по одному экземпляру каждого опубликованного в его издательстве произведения. Это же касалось и романов Каракса. Все книги стояли в книжном шкафу в кабинете. Я немедленно поднялась туда и забрала их.
В тот же вечер я отправилась к отцу на Кладбище Забытых Книг и спрятала романы там, где никто, в том числе и Хулиан, не смог бы их обнаружить. Уже стемнело, когда я уходила оттуда. Спустившись по Лас-Рамблас, я добралась до Барселонеты и побрела по пляжу, пытаясь найти то место, где мы с Хулианом в последний раз любовались морем. Пожар, полыхавший в Пуэбло Нуэво, был виден издалека. Янтарно-огненные языки пламени плескались над морем, облизывая небо, а клубы дыма черными сверкающими змеями Читать далее...

Я проснулась на рассвете от шума дождя. Комнату наполняли серые сумерки. Кровать была пуста.
Хулиан сидел за письменным столом Микеля, нежно касаясь пальцами клавиш его печатной машинки. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Его улыбка, теплая, отстраненная, ясно говорила, что он никогда не будет моим. Внезапно мне захотелось сделать ему больно, ранить его. Это было бы так просто – сказать, что Пенелопа мертва, что все это время он жил в заблуждении, что у него теперь осталась только я.
– Я не должен был возвращаться в Барселону, – прошептал он, мотая головой.
Я опустилась на колени возле него.
– Здесь нет того, что ты ищешь, Хулиан. Давай уедем. Вдвоем, только ты и я. Уедем подальше отсюда. Пока еще есть время.
Хулиан внимательно посмотрел на меня.
– Ты знаешь что-то, о чем мне не говоришь? – спросил он.
Сглотнув комок в горле, я отрицательно покачала головой. Хулиан, казалось, поверил.
– Ночью я снова пойду туда.
– Хулиан, ради бога…
– Я должен удостовериться.
– Тогда я пойду с тобой.
– Нет.
– В последний раз, когда я осталась ждать здесь, я потеряла Микеля. Если пойдешь ты, пойду и я.
– Все это не имеет к тебе никакого отношения, Нурия. Это касается только меня одного.
Я спрашивала себя: неужели этот человек на самом деле не понимает, какую боль причиняют мне его слова, или ему это просто безразлично.
– Это ты так думаешь…
Он хотел погладить меня по щеке, но я отстранила его руку.
– Ты должна была бы возненавидеть меня, Нурия. Тебе бы стало легче жить.
– Я знаю.
Целый день мы бродили по городу, чтобы только быть подальше от давящего полумрака той комнаты, где все еще стоял влажный аромат кожи и смятых простынь. Доехав до Барселонеты, мы медленно пошли по пустынному пляжу, где растворялся в дымке цветной мираж песка. Мы присели на берегу, у самой воды, как это обычно делают дети и старики. Хулиан молча улыбался, думая о чем-то своем.
Когда стало смеркаться, мы сели на трамвай, который повез нас от акватории по Виа Лаетана до бульвара Грасиа, а потом через площадь Лессепс по бульвару Аргентинской Республики до конечной остановки. Хулиан молча, с жадностью всматривался в улицы, мелькавшие за окном, словно боялся, что тот город, по которому мы проезжали, исчезнет в тумане за поворотом. Где-то в середине маршрута он взял мою руку и молча поцеловал. Он не выпускал ее из своих рук, пока мы не сошли на последней остановке. Какой-то старик, ехавший с девочкой в белом платье, смотрел на нас с улыбкой, а потом спросил, помолвлены ли мы. Было уже совсем темно, когда мы, наконец, подошли к дому Алдайя на проспекте Тибидабо. Накрапывал мелкий дождь, и каменные мокрые стены особняка отливали серебром. Мы перебрались через ограду на задний двор, рядом с теннисными кортами. В темноте возвышался мрачный силуэт дома Алдайя. Я его сразу узнала. Сколько раз я встречала воплощения этих стен, галерей и комнат на страницах романов Хулиана. В его книге «Красный дом» особняк Алдайя представал зловещим дворцом, гораздо более просторным изнутри, чем снаружи, медленно меняющим свои очертания, разрастающимся в невероятной череде коридоров, галерей, переходов и бесконечных лестниц, ведущих в никуда, скрывавшим темные комнаты, появляющиеся в полночь и исчезающие на рассвете, навсегда унося с собой тех, кто имел неосторожность заглянуть туда. Мы остановились возле главного входа, обнесенного цепями, на которых висел огромный замок. Окна первого этажа были забиты толстыми досками, увитыми плющом. В воздухе стоял запах мертвой травы и влажной земли. Каменный фасад, темный и липкий от дождя, блестел, напоминая скелет огромной рептилии.
Я хотела спросить Хулиана, как он собирается проникнуть сквозь эту дубовую дверь, похожую на вход в храм или темницу. Но он достал из кармана пальто пузырек с какой-то жидкостью и открыл пробку. В воздухе почувствовался сильный запах, голубоватой струйкой растворяясь в сырой мгле. Хулиан вылил кислоту в замочную скважину. Металл стал плавиться, шипя, как раскаленное железо в облачке желтоватого дыма. Подождав несколько мгновений, он пошарил рукой в траве, поднял камень и несколькими ударами разбил замок. Хулиан толкнул ногой дверь. Она медленно распахнулась. Изнутри, словно дыхание склепа, донесся запах тления и сырости. За порогом начиналась мягкая на ощупь, бархатистая темнота. У Хулиана с собой была лампа, которой он освещал путь, держа ее в вытянутой руке. Я закрыла входную дверь и последовала за ним через прихожую. Под ногами расстилался толстый ковер пыли, на котором отпечатывались одни только наши следы. На голых стенах плясали янтарные отблески пламени. В комнатах не было ни мебели, ни зеркал, ни люстр. Двери висели на своих петлях, но их бронзовые ручки были вырваны с корнем. Дом с неохотой обнажал перед нами свой голый остов. Мы задержались у подножия каменной лестницы. Взгляд Хулиана устремился куда-то вверх, на секунду он обернулся и посмотрел на меня. Я хотела ему улыбнуться, но в темноте мы едва различали глаза Читать далее...

В ту ночь, когда Хулиан затерялся во тьме улиц, какой-то фургон без номеров прибыл к месту происшествия по звонку агента, убившего Микеля. Я так и не узнала его имени, думаю, что он тоже не знал имени человека, которого застрелил. Всякая война, будь она личной или глобальной, – игра безымянных марионеток. Двое мужчин погрузили тела убитых полицейских в машину и посоветовали бармену забыть о том, что произошло, если он не хочет серьезных неприятностей. Не стоит недооценивать великую способность забывать, которую пробуждает в людях война, Даниель. Двенадцать часов спустя труп Микеля выбросили в одном из переулков Раваля, чтобы его смерть не смогли связать с убийством полицейских. Только через два дня тело наконец-то попало в морг. Микель перед уходом оставил все документы дома. При нем обнаружили только паспорт на имя Хулиана Каракса и экземпляр романа «Тень ветра». В паспорте в качестве домашнего адреса была указана квартира семьи Фортунь на улице Сан-Антонио.
К тому времени новость дошла и до инспектора Фумеро. Он немедленно явился в морг, чтобы проститься с Хулианом. Там он столкнулся с Фортунем, которого вызвали для опознания трупа. Шляпник, уже два дня не видевший сына, был готов к самому худшему. Увидев тело, принадлежавшее человеку, который не так давно приходил в магазин, чтобы узнать о Хулиане и которого он принял за шпиона Фумеро, Фортунь разразился рыданиями и быстро ушел. Полиция сочла такую реакцию за опознание. Фумеро, присутствовавший при этой сцене, подошел к телу и молча стал рассматривать его. Он не видел Каракса семнадцать лет. Поняв, что перед ним труп Микеля Молинера, Фумеро лишь криво усмехнулся и подписал заключение судебной экспертизы о том, что тело принадлежит Хулиану Караксу, приказав немедленно захоронить его в общей могиле на кладбище Монтжуик.
Я много раз спрашивала себя, почему он решил поступить именно так. У инспектора полиции Франсиско Хавьера Фумеро была своя логика. Умерев под именем Хулиана, Микель, сам того не подозревая, обеспечил Фумеро надежное алиби. С этого момента Хулиана Каракса не существовало. Следовательно, не было повода увязывать имя Фумеро с тем, кого он надеялся рано или поздно найти и убить. Шла война, и у немногих вызвала бы подозрения смерть человека, у которого даже не было имени. Официально Хулиан Каракс перестал существовать. Он превратился в тень. Два дня я провела дома в ожидании Микеля или Хулиана, думая, что сойду с ума. В понедельник мне пришлось снова выйти на работу в издательство. Сеньор Кабестань уже несколько недель лежал в больнице и больше не собирался возвращаться к своим обязанностям. Его место в издательстве занял его старший сын Альваро. Я никому ничего не рассказала, потому что рассказывать было некому.
Тем же самым утром в издательство позвонил служащий морга Мануэль Гутьеррес Фонсека. Сеньор Фонсека объяснил мне, что накануне в морг поступило тело некоего Хулиана Каракса. Сопоставив паспорт покойного и имя автора книги, которая была при нем, и подозревая если не явное нарушение, то некоторую небрежность в отношении соблюдения инструкций со стороны полиции, он счел своим моральным долгом позвонить в издательство, чтобы поставить нас в известность о случившемся. Слушая его, я чувствовала, что умираю. Я сразу подумала, что это ловушка Фумеро. Хотя сеньор Гутьеррес Фонсека выражался с щепетильностью добропорядочного служащего, в его голосе проскальзывало что-то такое, что даже он сам не смог бы объяснить. Когда раздался этот телефонный звонок, я была одна в кабинете сеньора Кабестаня. К счастью, Альваро ушел на обед, иначе я бы просто не смогла объяснить причину своего состояния. Из глаз у меня градом текли слезы, а руки мелко дрожали, едва удерживая телефонную трубку. Гутьеррес Фонсека сказал, что счел целесообразным сообщить нам обо всем.
Я поблагодарила его за звонок тем фальшиво-формальным тоном, каким обычно завершают подобные разговоры. Едва положив трубку, я закрылась в кабинете и закусила кулаки, чтобы сдержать крик отчаяния. Потом я умылась и быстро ушла домой, оставив Альваро записку, в которой говорилось, что я заболела, но завтра приду пораньше и разберу почту. Мне стоило невероятных усилий не бежать по улице, а идти с невозмутимым видом, свойственным только людям, которым нечего скрывать. Вставив ключ в замочную скважину, я обнаружила, что замок взломан. Внутри у меня все оборвалось. Внезапно ручка стала поворачиваться изнутри. Я подумала, что сейчас умру, прямо здесь, на темной лестнице, так и не узнав, что случилось с Микелем. Дверь в квартиру распахнулась. На пороге стоял Хулиан Каракс, мрачно смотря на меня. В тот момент я почувствовала, как жизнь возвращается ко мне, и благодарила небеса за то, что вместо Микеля они вернули мне Хулиана. Надеюсь, Бог простит меня за это.
Мы прижались друг к другу в бесконечно долгом объятии, но когда я попыталась найти его губы, Хулиан внезапно отстранился и отвел взгляд. Я заперла дверь, и, взяв его за руку, повела в спальню. Вытянувшись на кровати, мы долго лежали Читать далее...

В тот вечер в редакцию «Диарио де Барселона» позвонил продавец цветов и оставил для Микеля сообщение. В нем говорилось, что он видел какого-то человека, как призрак бродившего возле бывшего особняка Алдайя. Было уже за полночь, когда Микель подошел к дому № 32 на проспекте Тибидабо. Улица казалась мрачной и пустынной, лишь стрелы лунного света пронизывали темноту засаженной деревьями аллеи. Хотя они не виделись семнадцать лет, Микель сразу узнал Хулиана по его легкой, почти кошачьей походке. Каракс неслышно проскользнул мимо фонтана в темный сад, перепрыгнул через ограду и, словно беспокойный зверь, замер, наблюдая за домом. Микель хотел было окликнуть его, но предпочел не привлекать внимание ненужных свидетелей. Ему казалось, что из окон соседних домов испуганные взгляды тайком наблюдают за всем происходящим на проспекте. Он обошел сад и за домом, в каменной стене ограды, за которой когда-то находились теннисные корты и конюшни, обнаружил углубления, послужившие Караксу ступеньками. Рядом, на земле, были разбросаны отколотые куски камня. Микель, подтянувшись на руках, почти не дыша, смог забраться на стену, но тут же почувствовал острую колющую боль в груди. У него потемнело в глазах. Вытянувшись на стене, ощущая, как дрожат руки, почти ничего не видя от боли, он шепотом окликнул Хулиана. Фигура у фонтана застыла, так что стала бы неотличима от остальных статуй, если бы не блеск в глазах, пристально вглядывавшихся в Микеля. Микель спрашивал себя, узнал ли его Хулиан, ведь прошло почти семнадцать лет, а болезнь так сильно изменила его. Силуэт медленно приближался к Микелю, сжимая в правой руке длинный блестящий предмет. Стекло.
– Хулиан…– снова прошептал Микель. Человек резко остановился. Микель услышал звон стекла, упавшего на гравий дорожки. Внезапно из тени показалось лицо Хулиана, худое, заросшее двухнедельной щетиной.
– Микель?
Не в силах ни спрыгнуть со стены в сад, ни спуститься обратно на улицу, Микель протянул ему руку. Хулиан взобрался на ограду и с силой сжал руку друга, коснувшись другой рукой его лица. Они долго смотрели друг на друга, молча, словно каждый ощущал кожей все те бесчисленные раны, которая жизнь нанесла другу.
– Нам нужно уходить отсюда, Хулиан. Тебя ищет Фумеро. Вся история с Алдайя была западней.
– Я знаю, – пробормотал Хулиан безжизненным голосом.
– Дом заперт. Уже много лет здесь никто не живет. Давай, помоги мне спуститься, и пойдем отсюда.
Каракс вновь вскарабкался на каменную стену. Он обхватил Микеля двумя руками и почувствовал, какое у того иссохшее тело под слишком просторной одеждой. Кожа да кости, почти без плоти и мускулов. Спустившись, Хулиан подхватил Микеля под мышки, почти взвалил на себя, и они быстро пошли по темной улице Роман Макайя.
– Что с тобой? – шепотом спросил Каракс.
– Ничего серьезного. Какая-то лихорадка. Но мне уже намного лучше.
Но от Микеля пахло болезнью, так что Хулиан не стал больше ни о чем расспрашивать. Они спустились по улице Леона XIII до проспекта Сан-Хервасио, где показались огни кафе. Друзья заняли столик в глубине, подальше от окна. В кафе было пусто, только двое завсегдатаев скучали за стойкой бара в дыму сигарет и под воркование радио. Официант с бледно-восковым лицом и потупленным взглядом принял заказ. Теплое бренди, кофе и чего-нибудь перекусить.
Микель к еде не притронулся. Каракс же, голодный, с жадностью ел за двоих. Они смотрели друг на друга в липком полумраке кафе, словно завороженные быстротечностью времени. Когда они виделись в последний раз, обоим было в половину меньше лет, чем теперь. Они расстались детьми, и вот судьба вновь свела их, превратив одного в беглого преступника, а другого в умирающего калеку. Оба спрашивали себя, жизнь ли сдала им такие карты, или же они сами так разыграли эту партию.
– Я ведь не поблагодарил тебя за все то, что ты сделал для меня за эти годы, Микель.
– Не надо. Я сделал то, что был должен и хотел сделать. Меня не за что благодарить.
– Как Нурия?
– Так же, как ты ее оставил. Каракс опустил глаза.
– Два месяца назад мы поженились. Не знаю, писала ли она тебе об этом.
Каракс не смог разомкнуть губы и лишь отрицательно покачал головой.
– Ты не имеешь права ни в чем упрекать ее, Хулиан.
– Знаю. Я не имею права ни на что.
– Почему ты сразу не пришел к нам?
– Я не хотел подвергать вас опасности.
– Это уже не в твоей власти. Где ты провел все эти дни? Ты будто сквозь землю провалился.
– Так оно и было. Почти. Я был дома. Дома у отца. Микель посмотрел на него с удивлением. И Хулиан рассказал ему, что, приехав в Барселону, он не знал, куда податься, и пришел в тот дом, где провел детство. Он боялся, что никого там не застанет. Но мастерская была на своем месте, открытая, а за прилавком томился лысый старик с потухшим взглядом. Хулиан решил, что не будет ни заходить, ни сообщать отцу, что он приехал, но Антони Фортунь заметил незнакомца по другую сторону витрины. Их взгляды встретились, и Хулиан словно Читать далее...

Хулиан Каракс пересек границу Испании и Франции буквально за несколько дней до того, как началась гражданская война. Примерно двумя неделями ранее первое и единственное издание «Тени ветра» вышло из типографии и отправилось прямиком в серую безвестность вслед за своими предшественниками. В то время Микель уже почти не работал. Он все еще сидел по два-три часа в день за пишущей машинкой, но слабость и лихорадка не давали ему отвоевать хоть несколько слов у белого листа бумаги. Одни газеты отказались с ним сотрудничать, потому что он опаздывал со статьями. Другие боялись публиковать его корреспонденции, так как стали получать анонимные угрозы. У Микеля осталась только ежедневная колонка в «Диарио де Барселона», которую он подписывал псевдонимом Адриан Мальтес. В воздухе уже носился призрак войны. Страна смердела страхом. Безработный и настолько ослабевший, что не хватало сил даже на жалобы, Микель каждый день спускался на площадь или доходил до проспекта Катедраль, прихватив с собой какую-нибудь из книг Хулиана, вероятно, в качестве амулета. В последний раз, когда его взвешивал врач, весы не показали и шестидесяти килограммов. Мы услышали по радио о мятеже в Марокко[99], а через несколько часов к нам зашел один из сотрудников газеты Микеля, чтобы сообщить, что Кансинос, ее главный редактор, убит выстрелом в затылок у кафе «Каналетас» два часа назад. Никто не отважился забрать тело, и оно все еще лежало там, словно окровавленная паутина.
Первые ужасы войны не заставили себя ждать. Войска генерала Годеда[100] заняли проспект Диагональ и бульвар Грасиа и двинулись по направлению к центру, где началась перестрелка. Было воскресенье, и на улице оказалось много мирных жителей, вышедших на свою обычную воскресную прогулку, перекусить и отдохнуть в каком-нибудь кафе на шоссе, что ведет в Лас Планас. До самых черных дней войны, однако, Барселоне оставалось еще два года. Тогда же, после короткой схватки, то ли по счастливому стечению обстоятельств, то ли из-за плохой связи между командными пунктами, войска Годеда сдались. Правительство Луиса Компаньса, казалось, вновь обрело контроль над ситуацией. Но то, что произошло, на самом деле имело далеко идущие последствия, которые проявились несколько недель спустя.
Барселона перешла в руки анархистских профсоюзов. После затяжных уличных боев и беспорядков распространился слух о том, что четыре мятежных генерала сдались и были казнены в крепости Монтжуик. Один из друзей Микеля, британский журналист, присутствовавший при казни, рассказывал, что расстрельная бригада изначально состояла из семи человек, но в последний момент к ней присоединилось несколько дюжин ополченцев, желавших принять участие в забаве. Когда по заговорщикам открыли стрельбу, было сделано столько выстрелов, что пули буквально на куски разорвали тела казненных, так что мятежников невозможно было опознать, и в гробы пришлось класть жидкое кровавое месиво. Некоторые хотели верить, что конфликт исчерпан, войска фашистов никогда больше не войдут в Барселону и мятеж удалось подавить в самом начале. Но это была лишь прелюдия.
Из письма Ирен Марсо мы узнали, что Хулиан прибыл в Барселону в день капитуляции генерала Годеда. Она также писала, что Каракс во время дуэли на кладбище Пер-Лашез убил Хорхе Алдайя. Но еще до того, как Алдайя испустил дух, в полицию позвонил неизвестный и сообщил о случившемся. Хулиан был вынужден немедленно бежать из Парижа, так как его разыскивали за убийство. У нас не было никаких сомнений относительно авторства анонимного звонка. В тревоге мы ждали вестей от Хулиана, чтобы предупредить о подстерегавшей его опасности и не допустить, чтобы Фумеро совершил задуманное: сделал так, чтобы Каракс узнал правду.
Прошло три дня, но Хулиан не подавал признаков жизни. Микель не хотел волновать меня, но я прекрасно понимала, о чем он думает: Хулиан вернулся ради Пенелопы, а не ради нас.
– Что будет, когда он узнает правду? – спрашивала я.
– Постараемся сделать так, чтобы он ее не узнал, – отвечал Микель.
Первое, что должен был обнаружить Хулиан, это что семья Алдайя бесследно исчезла. Было совсем немного мест, куда он мог направиться в поисках Пенелопы. Мы составили список, и начали обходить их день за днем. Огромный дом Алдайя на проспекте Тибидабо, огороженный цепями и увитый зарослями плюща, стоял пустой и заброшенный. Уличный торговец, продававший охапки роз и гвоздик на углу напротив, вспомнил, что возле дома бродил какой-то человек, но он был почти старик и к тому же слегка прихрамывал.
– Он был сильно не в духе, честно говоря. Я предложил ему купить гвоздику в петлицу, а он послал меня подальше: какие, мол, цветы, когда война!
Больше цветочник никого не видел. Микель купил у него букет увядших роз и оставил телефон редакции «Диарио де Барселона», на случай, если вдруг возле дома появится кто-нибудь похожий на Каракса. Следующей в нашем списке значилась школа Святого Габриеля, где Микель обнаружил своего бывшего одноклассника Фернандо Рамоса.
Фернандо Читать далее...

Зимой 1934 года братьям Молинер удалось, наконец, довести до конца судебную тяжбу с Микелем и выставить его с виллы Пуэртаферриса, которая и по сей день пустует, постепенно превращаясь в руины. Их единственной целью было выбросить Микеля на улицу, лишив даже того немногого, что у него еще оставалось: его книг, свободы и добровольного уединения; всего того, что раздражало братьев и пробуждало в них утробную ненависть. Микель не хотел мне ничего рассказывать, тем более просить о помощи. Я поняла, что он стал почти нищим, только когда пришла навестить его на виллу и столкнулась там с головорезами, нанятыми братьями, которые описывали имущество и уничтожали все, что когда-то принадлежало Микелю. Он сам вот уже несколько дней ночевал в пансионе на улице Кануда. Пансион представлял собой мрачную и сырую развалину, цветом и запахом напоминавшую склеп. Когда я увидела комнату Микеля, похожую на гроб, без окон и с тюремными нарами вместо кровати, я взяла его за руку и привела к себе. Микель беспрерывно кашлял и выглядел истощенным. Он объяснял свое состояние недолеченной простудой – «привилегией всех старых дев, которая от скуки уже собиралась пройти сама». Но спустя две недели ему стало хуже.
Так как Микель одевался все время в черное, я не сразу заметила пятна крови на рукавах его пиджака. Я встревожилась и пригласила доктора. Тот после осмотра с удивлением спросил, почему я так долго к нему не обращалась. У Микеля был туберкулез. В его изможденном и подточенном смертельной болезнью теле жизнь едва теплилась, поддерживаемая только воспоминаниями и угрызениями совести. Микель Молинер был моим единственным другом, самым добрым и хрупким человеком, которого я когда-либо знала. Мы зарегистрировали наш брак в муниципальном суде одним февральским утром. Вместо свадебного путешествия мы поднялись на фуникулере Тибидабо и, гуляя по террасам парка, долго любовались Барселоной, которая с высоты казалась туманной миниатюрой. Мы никому не сказали об этом – ни Кабестаню, ни моему отцу, ни семье Микеля, которая считала его мертвым. Я только написала письмо Хулиану, но так и не отправила его. Наш брак был тайной для всех. Спустя несколько месяцев после свадьбы в дверь нашего дома постучал человек, назвавшийся Хорхе Алдайя. Он был изможден недугом, и, несмотря на холод, пробиравший даже камни, лицо его покрывали капли пота. Со дня их последней с Микелем встречи прошло более десяти лет. Алдайя горько улыбнулся и произнес: «Мы все прокляты, Микель. Ты, Хулиан, Фумеро и я – все прокляты». Он объяснил свой приезд желанием помириться со старым другом и, сославшись на то, что имеет важное послание для Хулиана от его покойного отца дона Рикардо, попросил дать ему адрес Каракса. Микель ответил, что не имеет ни малейшего представления о местонахождении Хулиана.
– Я уже много лет как потерял с ним связь. Единственное, что я знаю, это что в последнее время Каракс жил в Италии.
Алдайя был готов к такому ответу:
– Ты меня разочаровываешь, Микель. Я-то думал, что время и несчастья заставили тебя стать мудрее.
– Есть разочарования, делающие честь тому, кто является их источником.
Алдайя, худой, изнуренный, едва державшийся на ногах, только рассмеялся в ответ.
– Фумеро просил передать вам свои искренние поздравления по поводу вашего бракосочетания, – сказал он, уходя.
Услышав это, я почувствовала, как ледяная рука сжала мне сердце. Микель ничего ему не ответил, но ночью, когда мы оба, обнимая друг друга, безуспешно пытались заснуть, я поняла, что Алдайя попал в самую точку. Мы все были прокляты.
Прошло несколько месяцев, но у нас не было новостей ни от Хулиана, ни от Хорхе Алдайя. Микель продолжал подрабатывать в нескольких газетах Барселоны и Парижа. Он не вставал из-за пишущей машинки, капля по капле создавая то, что он называл легким чтивом для чтения в трамвае. Я все еще работала в издательстве Кабестаня. Наверное, потому, что это была единственная для меня возможность почувствовать себя ближе к Хулиану. Он прислал мне короткое письмо, в котором говорилось, что он работает над новым романом под названием «Тень ветра» и планирует закончить его через несколько месяцев. В письме не было ни единого намека на то, что мы пережили с ним в Париже. От него веяло холодом и отчужденностью. Но все попытки возненавидеть Хулиана оказались напрасными. Я уже начинала верить, что не просто любила этого человека, а была больна им.
Микель не питал никаких иллюзий относительно моих чувств к нему. Он дарил мне любовь и безграничную преданность, не требуя ничего взамен. Я никогда не слышала от него ни слова упрека или сожаления. Со временем кроме дружбы, связавшей нас, я стала испытывать к нему безграничную нежность. Микель открыл на мое имя счет в банке, на который переводил почти все, что получал за свои статьи. Он никогда не отказывался ни от какой работы, даже в мелких газетенках. Он писал под тремя псевдонимами, работая по четырнадцать-шестнадцать часов в день. Когда я спрашивала, зачем он столько пишет, он лишь молча Читать далее...

Через десять лет Хорхе Алдайя, вернее то, что от него осталось, вернулся в Барселону. Несчастья, которые начали подтачивать семью Алдайя в Старом Свете, не оставили его и в Аргентине. Там Хорхе был вынужден в одиночку справляться и с окружающим миром, и с тяжелым наследием Рикардо Алдайя. Однако для подобной борьбы ему недоставало самообладания и железной хватки его отца. Он приехал в Аргентину с опустошенным сердцем, терзаемый угрызениями совести. Америка, говорил он потом, и звучало это то ли как извинение, то ли как эпитафия, – это мираж, земля хищников и падалыциков, а он, Алдайя, был воспитан в атмосфере чопорного снобизма и нелепого жеманства умирающей старухи Европы, которая еще продолжала влачить свое жалкое существование лишь в силу привычки. За несколько лет он потерял все, начиная с репутации и заканчивая золотыми часами – подарком отца на первое причастие, – которые он продал, чтобы купить обратный билет. Тот Хорхе Алдайя, который вернулся в Испанию, был нищим. У него не осталось ничего, кроме горечи поражения, воспоминаний, приводивших его в ярость, и безумной ненависти к тому, кого он считал виновным в своем крахе: Хулиану Караксу.
Душу Хорхе все еще жгло обещание, данное им дону Рикардо. Едва вернувшись в Барселону, он попытался выйти на след Хулиана, чтобы убедиться в том, что Каракс, как и сам Алдайя, бесследно исчез из этого города, который так сильно изменился за прошедшие десять лет. Именно тогда Хорхе повстречался один персонаж, знакомый ему со времен юности. Это произошло по тому случайному стечению обстоятельств, которые порой так щедро и так расчетливо рассыпает перед нами судьба. Сделав неплохую карьеру в исправительных колониях и государственных тюрьмах, Франсиско Хавьер Фумеро решил пойти в армию, где благополучно дослужился до чина лейтенанта. Многие прочили ему будущее генерала, но некий тихий скандал, причины и подробности которого остались покрыты мраком неизвестности, раз и навсегда покончил с его карьерой военного. Уже тогда репутация у Фумеро была куда серьезнее, чем все его звания и заслуги. О нем много говорили, но еще больше его боялись. Франсиско Хавьер Фумеро, когда-то робкий и нервный мальчик, вечно собиравший сухую листву во дворе школы Святого Габриеля, стал убийцей. Ходили слухи, будто за деньги он убивал известных людей, ликвидировал видных политиков по поручению разных темных организаций, его вообще называли воплощенной смертью.
В полумраке кафе «Новедадес» он и Алдайя сразу узнали друг друга. Хорхе был очень болен, его снедала странная лихорадка, причиной которой он считал москитов южноамериканской сельвы. «Там даже комары те еще сукины дети», – жаловался он. Фумеро слушал его как зачарованный, в то же время не в силах отделаться от чувства отвращения. Он восхищался насекомыми вообще и москитами в частности, преклоняясь перед их дисциплиной, жизнестойкостью и организацией. У насекомых отсутствовали лень и непочтительность, они не занимались содомией, и их видам была неведома деградация. В особенности Фумеро почитал пауков – за редкое искусство ткать паутину. Эти твари с безграничным терпением сидели в своей западне, поджидая жертву, которая, рано или поздно, по глупости или невнимательности, гибла, попадая в расставленные сети. Фумеро был глубоко убежден, что человеческому обществу не помешало бы многое перенять у насекомых. Алдайя в его глазах представлял собой типичный пример моральной и физической деградации. Он очень постарел и опустился, выглядел неопрятно, и тело у него стало дряблым. Фумеро ненавидел мужчин, не следивших за своей физической формой. Они вызывали у него тошноту.
– Хавьер, мне очень плохо, – умоляющим тоном начал Алдайя. – Не мог бы ты мне помочь?
Заинтригованный, Фумеро решил на несколько дней пригласить Хорхе Алдайя к себе домой. Фумеро жил в мрачной квартире на улице Кадена в районе Раваль, в окружении многочисленных склянок с насекомыми и валявшейся подле них полудюжины книг. Он питал отвращение к книгам столь же сильное, сколь сильным был его интерес к насекомым, но эти книги были не обычными изданиями: то были романы Хулиана Каракса, выпущенные издательским домом Кабестаня. Фумеро заплатил двум проституткам, жившим в квартире напротив – матери и дочери, которые позволяли колоть себя иголками и прижигать сигарами, особенно в конце месяца, когда клиентура заметно убывала, – чтобы те присматривали за Алдайя, пока сам Фумеро будет на работе. Ведь он не был заинтересован в смерти Хорхе Алдайя. По крайней мере, сейчас.
Франсиско Хавьер Фумеро поступил на службу в криминальный отдел полиции, где, разумеется, нашлось место для профессионала, привыкшего к неблагодарной и не совсем чистой работе, которую необходимо было выполнять в условиях строгой секретности, дабы респектабельные граждане продолжали спокойно существовать в мире своих иллюзий. Так обычно говорил лейтенант Дуран, который любил поразглагольствовать и под начало которого Фумеро был принят на службу в полицию.
– Быть полицейским – это не работа, это Читать далее...

Софи Каракс никогда не думала, что спустя много лет снова встретит Рикардо, уже зрелого мужчину, главу семейной империи и отца двоих детей, а уж тем более что он вернется, чтобы увидеть своего сына, от которого когда-то хотел избавиться за пятьсот песет.
– Наверное, я старею, – объяснил дон Рикардо, – но отчего-то мне захотелось познакомиться с этим мальчиком и предоставить ему все возможности, каких заслуживает тот, в чьих жилах течет моя кровь. Я не вспоминал о его существовании все эти годы, но теперь, как ни странно, не могу думать ни о чем другом.
Рикардо Алдайя не узнавал себя в своем первенце Хорхе. Мальчик был слабым, скрытным и совсем не обладал силой духа, столь свойственной его отцу. У него не было ничего от настоящих Алдайя, кроме разве что имени. Однажды дон Рикардо, проснувшись в постели своей служанки, как-то вдруг почувствовал, что тело его состарилось, что Бог лишил его силы и грации. В панике, голый, он бросился к зеркалу и, взглянув на себя, понял, что оно его обманывает. Тот, в зеркале, был не он.
Тогда дон Рикардо решил вновь вернуть себе свой утраченный образ. Все это время он знал о сыне шляпника. Не забыл он и Софи. Дон Рикардо Алдайя никогда ни о чем не забывал. И теперь, когда выдался подходящий момент, он решил познакомиться с сыном. Впервые за эти годы сеньор Алдайя столкнулся с тем, кто его не боялся, кто осмеливался бросить ему вызов и даже насмехаться над ним. Дон Рикардо увидел в этом мальчике мужество и скрытое честолюбие, которые не видны глупцам, но которые пожирают тебя изнутри, заставляя действовать. Бог словно возвращал ему его молодость. Софи, всего лишь тень той девушки, которую он знал когда-то, была не в силах помешать их встречам с Хулианом. А шляпник был не более чем злобной и хитрой деревенщиной, жалким шутом, чье согласие легко можно было купить. Алдайя решил вырвать Хулиана из этого душного мира нищеты и посредственности и распахнуть перед ним двери своего финансового рая. Сын дона Рикардо должен учиться в школе Святого Габриеля, наслаждаться всеми привилегиями своего класса и идти дорогой, выбранной для него его отцом. Сеньор Алдайя всегда мечтал о достойном наследнике своей империи. Хорхе, этот изнеженный неудачник, так и будет влачить жалкое существование в тени отца. Пенелопа, красавица Пенелопа, всего лишь женщина, а потому – казна, не казначей. Но Хулиан, у которого была душа поэта, а потому и убийцы, оказался воплощением всех необходимых для преемника Алдайя качеств. Остальное было вопросом времени. Дон Рикардо рассчитал, что за десять лет вылепит из этого мальчика самого себя. За все то время, что Хулиан жил в доме Алдайя как равный (скорее даже как избранный), дону Рикардо ни разу не приходило в голову, что его сыну ничего от него не нужно, кроме Пенелопы. Он ни на мгновение не мог представить, что Хулиан его глубоко презирал и что вся эта комедия была лишь предлогом быть рядом с его дочерью. Быть рядом, чтобы полностью и безоговорочно обладать ею. В этом отец и сын были очень похожи.
Когда супруга призналась, что застала Хулиана и Пенелопу обнаженными при вполне очевидных обстоятельствах, мир, в котором жил сеньор Алдайя, в единый миг обратился в геенну огненную. Ужас, боль от предательства, неописуемое бешенство человека, которого оскорбили в самых святых для него чувствах, обставили в им самим затеянной игре, унижение и чудовищное вероломство со стороны того, кого дон Рикардо обожал как самого себя, – все эти чувства так неистово обрушились на сеньора Алдайя, что он почти обезумел от отчаяния. Никто не был в состоянии постичь масштабы его трагедии. Когда врач, осмотревший Пенелопу, подтвердил, что девушка обесчещена и, вероятнее всего, беременна, душа дона Рикардо Алдайя погрузилась в густую пучину слепой ненависти. Он видел в Хулиане самого себя, глубоко вонзившего кинжал предательства в свое же собственное сердце. Тот день, когда дон Рикардо приказал запереть Пенелопу в спальне третьего этажа, стал началом его конца. Отныне, что бы он ни делал, все напоминало лишь предсмертные хрипы и конвульсии самоубийцы.
Заручившись поддержкой шляпника, которого прежде до такой степени презирал, Алдайя предпринял все возможное, чтобы удалить Хулиана со сцены и отправить его в армию, где последнего ожидала скорая смерть от несчастного случая, о чем он уже успел заблаговременно распорядиться. Он запретил врачам, слугам и любым членам семьи, кроме своей жены, приближаться к комнате, в которой была заперта Пенелопа, и откуда уже доносился запах болезни и смерти. Уже тогда компаньоны дона Рикардо негласно отказали ему в поддержке и начали действовать за его спиной, чтобы прибрать к рукам власть, используя его собственные деньги и полномочия, которыми сам Алдайя их наделил. Могущественная империя дона Рикардо Алдайя стала постепенно разваливаться, подтачиваемая закулисными интригами и тайными заговорами в кулуарах Мадрида и банках Женевы. Как и предполагал сеньор Алдайя, Хулиану удалось бежать. Но, даже желая ему смерти, он вместе с тем в глубине Читать далее...

Задолго до того как превратилась в рабыню Антони Фортуня, Софи Каракс зарабатывала на жизнь своим талантом. Ей едва исполнилось девятнадцать, когда она приехала в Барселону в поисках обещанной работы. Но так ее и не получила. Перед смертью отец Софи постарался раздобыть для дочери рекомендации, чтобы она смогла получить место в доме семейства Бенаренс, богатых торговцев из Эльзаса, отныне проживавших в Барселоне.
– Когда я умру, – настаивал он, – обратись к ним, и они примут тебя как родную.
Софи действительно приняли в этом доме радушно – даже слишком радушно. Господин Бенаренс, пользуясь положением хозяина дома, тут же дал понять, что не прочь заключить ее в горячие мужские объятия. Мадам Бенаренс, жалея бедняжку и сокрушаясь о ее незавидной доле, вручила Софи сто песет и выставила на улицу.
– У тебя вся жизнь впереди, – сказала она, – а у меня – только этот жалкий развратник.
В музыкальной школе на улице Дипутасьон ее согласились принять на место частной преподавательницы фортепьяно и сольфеджио. В то время считалось хорошим тоном обучать девочек из богатых семей музыке, так как в салонах и гостиных полонез звучал гораздо благопристойнее, чем вольнодумные речи и семейное чтение сомнительных книг. Так для Софи Каракс стали привычной рутиной ежедневные визиты в огромные, обставленные как дворцы дома, где накрахмаленные горничные молча провожали училку в музыкальные салоны, в которых ее уже дожидались злобные отпрыски нуворишей, чтобы вдоволь поиздеваться над акцентом и робостью прислуги, обученной нотам и умеющей тарабанить на фортепьянах. Со временем Софи научилась сосредотачиваться лишь на тех немногих из учеников, кто в своем развитии превзошел всех прочих надушенных зверенышей, тех, о ком она научилась вообще не думать.
Именно тогда Софи познакомилась с молодым шляпных дел мастером (из профессиональной гордости он просил называть себя именно так) по имени Антони Фортунь, который решил завоевать ее любой ценой. Антони Фортунь, к которому Софи не испытывала ничего, кроме сердечной дружбы, не замедлил сделать ей предложение. Однако Софи ему отказала и продолжала отвечать отказом в месяц по дюжине раз. Всякий вечер, прощаясь с ним, Софи надеялась больше никогда не увидеть Фортуня, так как не хотела ранить его чувства. Но шляпник не обращал никакого внимания на ее отказы и продолжал атаки, приглашая то на танцы, то на прогулку, то на полдник с горячим шоколадом и бисквитами в кафе на улице Кануда. Софи была в Барселоне совсем одна, и отказаться от настойчивого и не лишенного приятных черт обожателя было совсем не просто. Довольно было взглянуть на Антони, чтобы понять, что она никогда не сможет полюбить его, по крайней мере так, как мечтала полюбить когда-нибудь. Но ей трудно было отказаться от возможности смотреть в очарованные глаза шляпника, ибо только в них она видела ту Софи, какой всегда хотела стать.
Так, то ли от тоски, то ли из слабости, Софи продолжала принимать ухаживания Фортуня, веря, что однажды он встретит девушку по себе и будет вознагражден за свою настойчивость. Пока же ей достаточно было чувствовать себя желанной и любимой, чтобы хотя бы ненадолго забыть одиночество и тоску по всему тому, что осталось в прошлом. С Антони они виделись каждое воскресенье после мессы. Всю неделю Софи целиком посвящала урокам музыки. Ее любимой ученицей была талантливая девочка по имени Ана Вальс, дочь процветающего производителя станков для текстильного производства, который сколотил состояние из ничего, в результате огромных усилий и жертв, по большей части чужих. Ана не скрывала своего желания стать известным композитором и исполняла для Софи небольшие пьесы собственного сочинения, в сущности неплохие, но уж больно напоминавшие мелодии Грига и Шумана. Господин Вальс, искренне считавший, что женщины не способны ни на что другое, кроме штопанья чулок и вязания накидок, очень благосклонно, однако, взирал на то, как его дочь осваивает искусство игры на фортепьяно. Он намеревался выдать ее за какого-нибудь богатого наследника с известной фамилией и знал, что в изысканном обществе экстравагантные увлечения девиц на выданье – пикантная приправа к покладистому характеру и счастливой плодовитости, свойственной цветущей молодости.
Именно в доме семьи Вальс Софи познакомилась с одним из самых известных благодетелей и финансовых покровителей сеньора Вальса доном Рикардо Алдайя, наследником империи Алдайя, восходящей звездой финансового мира Каталонии конца века. Незадолго до этого Рикардо Алдайя женился на одной богатой наследнице, обладавшей ослепительной красотой и труднопроизносимым именем, – качествами, которые приписывали ей злые языки, поскольку молодожен в упор не видел своей избранницы, а имени ее никогда не произносил. Это был брак между династиями и банками, а не романтическое ребячество, как говорил сеньор Вальс, который отлично понимал, что постель и свидетельство о браке – отнюдь не одно и то же.
Софи было достаточно обменяться с доном Риккардо взглядом, чтобы Читать далее...

По возвращении в Барселону я долго не решалась нанести визит Микелю Молинеру. Мне необходимо было забыть Хулиана, и я сознавала, что, если Микель меня спросит о нем, я не буду знать, что ответить. Когда мы снова встретились, я поняла, что мне не нужно ничего ему объяснять. Микель посмотрел мне в глаза и молча кивнул. Казалось, он еще больше похудел со дня моего отъезда в Париж. Его лицо покрывала болезненная бледность, но я приписала ее непомерной работе, которой он словно наказывал себя. Микель признался, что испытывает серьезные финансовые затруднения. Почти все свое наследство он растратил на благотворительные цели, и теперь адвокаты его братьев пытались лишить его виллы, ссылаясь на один из пунктов завещания старого Молинера, согласно которому Микель мог владеть виллой лишь при условии, что обладает достаточными средствами для поддержания ее в достойном виде и что он в состоянии доказать свою платежеспособность. В противном случае вилла Пуэртаферриса переходила во владение его братьев.
– Наверное, перед смертью отец почувствовал, что я собираюсь потратить его деньги, все до последнего сентимо, на то, что он так ненавидел в жизни.
Писательские и переводческие заработки Микеля не позволяли ему содержать столь дорогостоящую недвижимость.
– Деньги зарабатывать нетрудно, – сетовал он. – Трудно зарабатывать их, делая то, чему стоит посвятить жизнь.
Я подозревала, что тайком он начал пить. Иногда у него дрожали руки. Я приходила к нему каждое воскресенье и заставляла выходить на улицу, чтобы хоть на некоторое время оторвать его от письменного стола и энциклопедий. Я знала, что ему тяжело видеть меня. Он вел себя так, словно не помнил, что сделал мне предложение, а я ему отказала, но иногда я замечала в его глазах выражение страсти, желания и отчаяния. Единственная причина, по которой я подвергала его таким мучениям, была исключительно эгоистичной: только Микель знал правду о Хулиане и Пенелопе Алдайя.
За те месяцы, что я провела вдали от Хулиана, Пенелопа превратилась в призрак, пожиравший все мои сны и мысли. Я все еще помнила выражение разочарования на лице Ирен Марсо, когда она поняла, что я не та, кого Хулиан ждал все эти годы. Даже не будучи рядом с ним, Пенелопа оказалась для меня слишком сильной соперницей. В моем воображении она представлялась совершенством, лучом солнца, в тени которого терялась я сама, недостойная, слишком обыкновенная, слишком реальная. Я никогда не думала, что могу ненавидеть так сильно и, настолько не желая этого, ненавидеть женщину, с которой не была знакома, которую никогда в жизни не видела. Мне кажется, я верила, что, если мы встретимся лицом к лицу, если я пойму, что она – обычная женщина из плоти и крови, ее чары рассеются, и Хулиан вновь будет свободен. И я тоже. Мне хотелось верить, что все это лишь вопрос времени и терпения. Рано или поздно Микель мне расскажет правду. И эта правда сделает меня свободной.
Однажды, когда мы гуляли во внутреннем дворе собора, Микель снова стал оказывать мне настойчивые знаки внимания. Я взглянула на него и увидела одинокого отчаявшегося человека. Я знала, что делаю, когда привела его домой и позволила соблазнить себя. Я сознавала, что обманываю его, и что он тоже это знает, но у меня никого больше не было в этом мире. Так мы стали любовниками, любовниками от отчаяния. Я видела в его глазах то, что хотела бы видеть в глазах Хулиана. Я чувствовала, что, отдаваясь ему, мщу Хулиану, Пенелопе и всему тому, чего была лишена сама. Микель, страдая от страсти и одиночества, понимал, что наша любовь – всего лишь жалкая комедия, и все равно не мог отпустить меня. Каждый день он пил все больше, и ему уже не всегда хватало сил предаваться страсти. Тогда он принимался горько шутить, что мы за рекордно короткое время превратились в типичную супружескую пару. Мы продолжали причинять друг другу боль из-за слепого раздражения и трусости. Однажды ночью, когда прошел уже почти год со дня моего возвращения из Парижа, я попросила его рассказать мне правду о Пенелопе. Микель был пьян и чуть не помешался от охватившего его бешенства. Таким я никогда его не видела. Дрожа от ярости, он стал оскорблять меня, обвинять в том, что я никогда его не любила, что я дешевая шлюха. Он в клочья порвал на мне одежду, а когда уже собрался взять меня силой, я перестала сопротивляться и откинулась назад, безропотно предлагая ему себя, молча глотая слезы. Микель упал на колени и стал умолять меня простить его. Как бы мне хотелось найти в себе силы любить его, а не Хулиана! Если бы я могла, я бы предпочла остаться рядом с ним. Но это было выше моих сил. Мы обнялись в темноте, и я попросила у него прощения за всю ту боль, которую ему причинила. Тогда он сказал, что расскажет мне о Пенелопе Алдайя, если я действительно этого хочу. И даже в этом я ошиблась.
В то воскресенье 1919 года, когда Микель Молинер приехал на вокзал, чтобы передать билет до Парижа своему другу Хулиану и проводить его, он уже знал, что Пенелопа не придет. Он знал, что за два дня до Читать далее...

Второго случая уже не выпадет, дважды можно разве что о чем-то пожалеть. С Хулианом Караксом мы познакомились осенью 1933 года. В то время я работала в издательстве Кабестаня. Сеньор Кабестань «открыл» его в 1927 году во время одного из своих путешествий, которые называл «командировками для изучения издательского рынка». Хулиан зарабатывал на жизнь тем, что по вечерам играл на пианино в публичном доме, а по ночам писал. Хозяйка заведения, некая Ирен Марсо, была знакома со многими парижскими издателями. Благодаря ее просьбам, услугам и даже шантажу, Хулиан Каракс сумел опубликовать несколько романов в различных издательствах, однако коммерческого успеха ни одна из его книг не имела. Кабестань приобрел эксклюзивные права на издание произведений Каракса в Испании и Латинской Америке за ничтожную сумму, которая также предполагала перевод автором оригиналов с французского на испанский. Кабестань полагал, что сможет продать три тысячи экземпляров каждого романа, но выход первых двух изданий, опубликованных в Испании, дал плачевный результат: было продано не больше ста экземпляров каждого. Несмотря на это раз в два года мы получали от Хулиана новую рукопись, и Кабестань принимал ее без возражений, ссылаясь на то, что подписал договор с автором, к тому же не следует во всем искать выгоду, а хорошую литературу необходимо поддерживать.
Однажды, заинтригованная, я спросила, почему он продолжает публиковать романы Хулиана Каракса, хотя они и приносят ему одни убытки. Вместо ответа Кабестань подошел к книжной полке, взял экземпляр книги Хулиана и предложил мне его прочесть. Я так и сделала. В течение ближайших двух недель я прочла все его романы. Теперь меня уже занимал вопрос, почему мы продаем столь ничтожное число таких потрясающих книг.
– Не знаю, – сказал Кабестань. – Но я и впредь намерен его издавать.
Такой ответ показался мне благородным и заслуживающим восхищения, что совсем не вязалось с моим представлением о сеньоре Кабестане как о ловком, не чуждом корысти торговце. Возможно, я неверно о нем судила. Личность Хулиана Каракса постепенно все больше занимала меня. Все, что имело к нему отношение, было окутано пеленой тайны. По меньшей мере один или два раза в неделю кто-нибудь звонил в издательство и спрашивал адрес Хулиана. Вскоре я поняла, что это был один и тот же человек, представлявшийся разными именами. Я ограничивалась тем, что сообщала ему то, что было написано на обложках книг: Хулиан Каракс проживает в Париже. Со временем тот человек звонить перестал. Я же на всякий случай изъяла адрес Каракса из архивов издательства. Я знала его наизусть, так как была единственная, кто ему писал.
Через несколько месяцев я случайно наткнулась на бухгалтерский отчет, который типография прислала сеньору Кабестаню. Просмотрев его, я заметила, что издания книг Хулиана Каракса были целиком оплачены человеком, не имевшим отношения к издательству и мне тогда еще совершенно неизвестным, неким Микелем Молинером. Более того, расходы на печать и распространение книг на самом деле были существенно меньше той суммы, счет на которую был выставлен сеньору Молинеру. Цифры говорили сами за себя: издательство зарабатывало на том, что печатало книги, которые потом мертвым грузом оседали на складе. У меня не хватало смелости поставить под сомнение финансовую отчетность Кабестаня, так как я боялась потерять место. Я лишь записала адрес виллы на улице Пуэртаферриса, по которому мы посылали счета на имя Микеля Молинера. Этим адресом я воспользовалась лишь несколько месяцев спустя, осмелившись нанести визит сеньору Молинеру. Меня одолела совесть, и я приехала к нему с намерением рассказать о махинациях Кабестаня. Молинер с улыбкой сообщил мне, что уже знает о них:
– Каждый занимается тем, для чего годится.
Я спросила, не он ли так часто звонил, чтобы узнать адрес Каракса. Он ответил, что нет и, помрачнев, предупредил меня, что я не должна никому давать тот адрес. Никому и никогда.
Микель Молинер был загадочным человеком. Он жил один на вилле, превратившейся чуть ли не в руины. Она была частью наследства, которое Молинер получил от своего отца, промышленника, сколотившего состояние на производстве оружия и, как говорили, погревшего руки на войнах. Микель вел не имевший ничего общего с роскошью почти монашеский образ жизни. Он занимался тем, что тратил деньги, которые называл кровавыми, на восстановление музеев, соборов, школ, библиотек, больниц, а также на то, чтобы романы друга его юности Хулиана Каракса были опубликованы в его родном городе.
– У меня много лишних денег, а таких друзей, как Хулиан, не хватает, – обычно говорил он вместо объяснений.
Молинер почти не общался ни со своими братьями, ни с другими оставшимися в живых родственниками, которых считал чужими. Он не был женат и редко покидал виллу, на которой занимал только верхний этаж. Там был обустроен рабочий кабинет, где он лихорадочно писал статьи и колонки для различных газет и журналов Мадрида и Барселоны, переводил технические тексты с Читать далее...

Я добрался до площади Сан Фелипе Нери, когда совсем стемнело. Скамья, на которой мне впервые встретилась Нурия Монфорт, все так же стояла там, под фонарем, вся покрытая, словно татуировками, именами влюбленных, бранными словами и обещаниями, вырезанными перочинным ножом. Я поднял взгляд туда, где на третьем этаже была квартира Нурии, и вдруг заметил в окне подрагивающие медно-красные отблески. Это горела свеча.
В темном подъезде я поднимался по лестнице на ощупь. Когда, наконец, я добрался до лестничной площадки третьего этажа, руки у меня дрожали. Узкая полоска красноватого света просачивалась из-под неплотно прикрытой двери. Взявшись за ручку, я на секунду замер, прислушиваясь. Мне показалось, будто из квартиры доносятся чьи-то вздохи и шепот. На мгновение я представил, что, если открою эту дверь, там, по ту сторону жизни, я найду Нурию, поджидающую меня на том самом месте, где я ее оставил, сидящую, подобрав под себя ноги, у балкона, с сигаретой в руке. Осторожно, боясь ее побеспокоить, я толкнул дверь и вошел. Занавеси на балконе всколыхнулись от порыва ветра. Какой-то человек неподвижно сидел у окна. Его лицо было едва различимо в свете свечи, которую он держал в руке. Светлая капля, вспыхнув в колеблющемся свете, скатилась по его щеке, блестящая, словно свежая смола, и упала ему на колени. Исаак Монфор поднял голову. Его лицо было изборождено следами слез.
– Я не видел вас на похоронах, – произнес я.
Он молча покачал головой, вытирая глаза отворотом пиджака.
– Нурии там не было, – прошептал он, спустя мгновение. – Мертвые никогда не приходят на собственные похороны.
Он огляделся вокруг, словно желая показать мне, что его дочь сейчас здесь, в этой комнате, сидит вместе с нами в этих сумерках и слушает наш разговор.
– Знаете, я ведь ни разу не был в этом доме, – сказал он. – Когда мы встречались, Нурия всегда сама приходила ко мне. «Так будет лучше для вас, отец, – говорила она. – Зачем вам подниматься по лестнице?» А я ей всегда отвечал: «Ладно, раз не приглашаешь, я не буду приходить». Она возражала: «Вы не нуждаетесь в приглашении, отец, приглашают ведь только малознакомых. Вы можете прийти когда пожелаете». За эти пятнадцать лет я ни разу не зашел к ней. Я всегда считал, что она выбрала для житья скверный район. Мало света, да и дом совсем старый. Она лишь молча соглашалась. Так же, как когда я ей говорил, что она выбрала скверную жизнь. Малообеспеченное будущее, муж без определенной профессии и капитала. Забавно, что мы осуждаем других и даже не понимаем, как жалко, глупо наше к ним снисхождение, до тех пор пока не потеряем их, пока их у нас не отнимут. А их отнимают, потому что они никогда нам и не принадлежали…
Голос старика, лишенный привычной иронии, заполнил комнату, и этот дребезжащий звук казался таким же старым, как и взгляд.
– Нурия вас очень любила, Исаак. Не сомневайтесь в этом. И мне кажется, она знала, что вы тоже ее любите, – начал я.
Старый Исаак снова покачал головой. Он улыбался, но безудержные слезы все катились по его лицу.
– Возможно, она любила меня, по-своему, так же, как я по-своему любил ее. Но мы совсем не знали друг друга. Наверное, потому, что я никогда не позволял ей узнать меня и никогда не сделал ни единого шага, чтобы узнать ее. Мы проводили жизнь, как двое незнакомцев, которые встречаются каждый день и из вежливости здороваются. Думаю, она умерла, так и не простив меня.
– Исаак, я вас уверяю, что…
– Вы молоды и упорны, Даниель, однако, хотя я пьян и порой не понимаю, что говорю, вы еще не научились лгать так умело, чтобы обмануть старика, чье сердце истерзано невзгодами.
Я опустил глаза.
– В полиции говорят, будто человек, убивший ее, ваш друг, – бесстрастно произнес Исаак.
– В полиции лгут. Он кивнул:
– Я так и знал.
– Я вас уверяю, что…
– Не стоит, Даниель. Я знаю, что вы говорите правду. – Исаак достал из кармана пальто какой-то конверт. – Вечером перед смертью Нурия пришла навестить меня, как она это делала уже многие годы. Мы, как обычно, пообедали в кафе на улице Гуардиа, куда я водил ее еще ребенком. Мы всегда говорили о книгах, о старых книгах. Иногда она рассказывала мне о своей работе, мелочи, ничего не значащие детали, которые обычно рассказывают случайному попутчику в автобусе… Однажды она сказала, что ей кажется, будто я разочаровался в ней. Я спросил, откуда взялась столь нелепая мысль. «Я прочла это в ваших глазах, отец», – ответила она. Никогда в жизни мне не приходило в голову, что, возможно, сам я разочаровывал ее куда больше. Порой мы принимаем людей вокруг нас за лотерейные билеты, которые служат лишь для того, чтобы осуществить наши абсурдные мечты.
– Исаак, при всем моем уважении, вы совершенно пьяны и не понимаете, что говорите.
– Вино превращает умного человека в дурака, а глупого – в мудреца. Я знаю достаточно, чтобы понять, что моя собственная дочь никогда мне не доверяла. Она больше верила вам, Даниель, а ведь она видела вас лишь раз-другой.
– Уверяю вас, Читать далее...

Около трех часов дня я сел в автобус на бульваре Колумба, чтобы добраться до кладбища Монтжуик. За окнами проплывал лес мачт и флагов, реявших над гаванью в порту. Полупустой автобус обогнул холм Монтжуик и направился по дороге, ведущей к восточным воротам кладбища. В конце маршрута я остался в автобусе один.
– Во сколько последний рейс? – спросил я водителя, выходя на конечной остановке.
– В половине пятого.
Водитель высадил меня у самых ворот. Туман окутывал кипарисовую аллею. Отсюда, с подножия холма, смутно вырисовывался бесконечный город мертвых, поднимавшийся по склонам до самой его вершины. Бульвары могил, проспекты надгробий и переулки мавзолеев, башни, увенчанные скорбящими ангелами, и леса гробниц. Этот город мертвых был некрополем дворцов, усыпальницей величественных мавзолеев, на страже которых стояли армии замшелых каменных статуй, утопавших в жидкой грязи. Я глубоко вздохнул и углубился в этот лабиринт. Могила моей матери находилась в сотне метров от главной аллеи, с обеих сторон обрамленной каменными свидетельствами смерти и скорби. На каждом шагу ощущались холод, пустота и угнетающая энергия этого места, безмолвный ужас забытых лиц, запечатленных на старых портретах в окружении свечей и мертвых цветов. Вдали я разглядел огни газовых фонарей, зажженных вокруг свежевырытой могилы. На фоне пепельно-серого неба четко выделялись силуэты полудюжины человек. Я ускорил шаг и остановился там, откуда слышался голос священника.
Гроб, сбитый из неструганных сосновых досок, покоился в грязи. Возле него стояли, опираясь на лопаты, двое могильщиков. Я сосчитал присутствующих. Старый Исаак, хранитель Кладбища Забытых Книг, не пришел на похороны собственной дочери. Я узнал соседку из квартиры напротив, которая всхлипывала, мелко тряся головой, в то время как какой-то жалкого вида мужчина утешал ее, гладя по спине. Должно быть, муж, решил я. Рядом с ними стояла с букетом цветов женщина лет сорока, одетая в серое. Она молча плакала, сжав губы и стараясь отвести взгляд от могильной ямы. Прежде я никогда ее не видел. В стороне от всех, закутавшись в темный плащ и держа в руке шляпу, стоял полицейский, который накануне спас мне жизнь. Паласиос. Он поднял глаза и несколько секунд пристально смотрел на меня, не моргая. Скорбную тишину нарушали лишь слова священника, глухие, лишенные смысла. Я смотрел на гроб, забрызганный липкой грязью, представил ее лежащей там, внутри, и даже не заметил, что плачу, пока незнакомка не подошла ко мне и не протянула цветок из своего букета. Когда все уже начали расходиться, я все еще стоял у края могилы. По знаку священника могильщики принялись за работу при свете газовых фонарей. Спрятав цветок в карман пальто, я молча пошел прочь, так и не найдя в себе сил вслух произнести слова, что жили в моей душе.
Смеркалось, когда я добрался до выхода и понял, что, скорее всего, уже опоздал на последний автобус. Настроившись на длительную пешую прогулку вдоль кладбищенской стены, я зашагал по дороге, ведущей в Барселону. В двадцати метрах от ворот был припаркован черный автомобиль с зажженными фарами. За рулем сидел какой-то мужчина и курил. Поравнявшись с ним, я увидел, что это был Паласиос, который тут же открыл дверцу и знаком пригласил меня сесть.
– Садись, я подброшу тебя до дома. В это время здесь нет ни автобусов, ни такси.
Я секунду поколебался:
– Предпочитаю прогуляться.
– Не говори глупости. Садись.
Он говорил тоном человека, привыкшего командовать и не сомневающегося, что ему тут же подчинятся.
– Пожалуйста, – добавил он.
Я сел в машину, и полицейский завел мотор.
– Энрике Паласиос, – представился он, протягивая мне руку.
Я не ответил на его рукопожатие.
– Высадите меня на бульваре Колумба, дальше я сам доберусь.
Автомобиль рывком тронулся с места. Мы выехали на шоссе и довольно долго молчали.
– Я хочу, чтобы ты знал: мне очень жаль сеньору Монфорт.
Эти слова в его устах прозвучали для меня как непристойность.
– Я вам очень признателен за то, что вы тогда спасли мне жизнь, но должен сказать, что мне глубоко наплевать на ваши сожаления, сеньор Энрике Паласиос.
– Я не такой, как ты думаешь, Даниель. Мне бы очень хотелось помочь тебе.
– Если вы рассчитываете, что я скажу, где Фермин, то можете высадить меня прямо сейчас.
– Меня абсолютно не интересует, где твой друг. Я сейчас не на службе.
– Ты мне не доверяешь, и я тебя не виню. Но по крайне мере выслушай меня. Все зашло слишком далеко. Эта женщина не должна была погибнуть. Прошу тебя, не лезь в это дело и навсегда забудь о существовании того человека, Каракса.
– Вы говорите так, будто я могу что-то изменить. Я всего лишь зритель. А представление разыгрываете вы и ваш шеф.
– Я сыт по горло похоронами, Даниель. И не имею ни малейшего желания присутствовать на твоих тоже.
– Тем лучше, вас никто и не приглашает.
– Я говорю серьезно.
– Я тоже. Будьте любезны остановиться, я выйду.
– Через пару минут мы будем на бульваре Читать далее...

По дороге назад, в книжную лавку, я перешел дорогу возле кинотеатра «Капитоль», где двое художников, съежившись на козлах, удрученно наблюдали, как еще не законченная афиша на глазах расплывалась в потоках дождя. Очередной полицейский живым воплощением стойкости застыл на своем посту напротив лавки. Проходя мимо часовой мастерской дона Федерико Флавиа, я заметил, что часовщик вышел на порог посмотреть на ливень. На лице дона Федерико все еще виднелись ссадины – следы пребывания в полицейском участке. Он был одет в безупречный костюм серой шерсти и в руке держал сигарету, которую, однако, даже не потрудился зажечь. Я махнул ему рукой, и он улыбнулся мне в ответ:
– Что ты имеешь против зонтов, Даниель?
– Разве есть что-нибудь прекраснее дождя, дон Федерико?
– Есть – воспаление легких. Давай-ка, заходи, я уже починил.
Я уставился на него в недоумении. Дон Федерико пристально смотрел на меня все с той же улыбкой. Молча приняв его предложение, я прошел вслед за ним в его лавку чудес. Как только мы очутились внутри, он протянул мне маленький сверток в оберточной бумаге.
– Иди уже, а то этот болван, который следит за книжной лавкой, глаз с нас не спускал.
Я украдкой заглянул в сверток. Там была какая-то книжечка в кожаном переплете. Молитвенник. Тот самый молитвенник, что держал в руках Фермин, когда я в последний раз его видел. Дон Федерико, подталкивая меня к выходу, многозначительно кивнул, сделав мне знак молчать. Оказавшись на улице, он вновь приветливо заулыбался, как и мгновение до этого, и нарочито громко сказал:
– И помни: когда будешь заводить, не заводи до упора, не то пружина опять соскочит, понял?
– Не волнуйтесь, дон Федерико, большое спасибо. Подходя к дому, я почувствовал, как от волнения в животе у меня что-то сжалось, и это ощущение становилось все сильнее с каждым шагом, по мере того как я приближался к агенту в штатском. Поравнявшись с ним, я в знак приветствия махнул ему рукой, в которой держал сверток дона Федерико. Агент взглянул на него с вялым любопытством. Я зашел в лавку. Отец по-прежнему стоял за прилавком, как будто с тех пор, как я ушел, так и не двинулся с места. Он огорченно посмотрел на меня:
– Послушай, Даниель, то, о чем мы говорили…
– Не волнуйся, папа, ты был прав.
– Да ты весь дрожишь…
Я слабо кивнул, и он бросился за термосом. Воспользовавшись моментом, я закрылся в маленькой уборной в подсобке, чтобы осмотреть молитвенник. Из него выскользнула записка от Фермина и закружилась в воздухе, как бабочка. Я подхватил ее на лету. Послание было составлено на полупрозрачном листке папиросной бумаги и таким мелким почерком, что мне пришлось поднять его к свету, чтобы разобрать написанное:

Даниель, друг мой, не верьте ни одному слову из того, что пишут в газетах по поводу убийства Нурии Монфорт. Все это чистая ложь, как обычно. Со мной все в порядке, я здоров и нахожусь в надежном месте. Не пытайтесь найти меня или передать мне весточку. Это послание уничтожьте сразу, как прочтете. Глотать его не стоит, достаточно сжечь или порвать на клочки. Я свяжусь с вами, воспользовавшись как собственной изобретательностью, так и услугами сочувствующих нам третьих лиц. Прошу Вас передать содержание этой записки моей возлюбленной, иносказательно и со всей осторожностью. Сами ничего не предпринимайте. Ваш друг, третий в команде, Ф. Р. де Т.

Я начал было перечитывать записку, но тут кто-то постучал в дверь уборной.
– Можно? – спросил незнакомый голос.
У меня едва не выскочило сердце. Не зная, что еще предпринять, я скатал записку в шарик и сунул его в рот. Дернув за цепочку, под шум сливающейся воды я быстро проглотил комок. У него был привкус воска и леденцов «Сугус». Открыв дверь, я натолкнулся на змеиную улыбку агента полиции, которого несколькими мгновениями ранее видел на посту у дверей книжной лавки.
– Вы уж меня простите. Не пойму, может, это из-за того, что весь день слушаю шум дождя, но я едва не обмочился, если не сказать хуже…
– Только этого не хватало, – пробормотал я, пропуская его. – Уборная в вашем распоряжении.
– Благодарствую.
Агент, который в свете электрической лампочки показался мне похожим на хорька, оглядел меня с головы до ног. Взгляд, скользнув по трубе канализации, вопрошающе замер, наткнувшись на молитвенник у меня в руках.
– Я, видите ли, если чего-нибудь не почитаю, никак не могу управиться.
– Со мной то же самое. А потом еще будут говорить, что испанцы перестали читать! Не одолжите?
– Вот здесь, на бачке, последний лауреат Премии критики[98], – оборвал я его на полуслове. – Проверенное средство.
Я вышел, стараясь сохранить достоинство, и присоединился к отцу, который уже приготовил мне чашку кофе с молоком.
– А этому что было нужно? – спросил я.
– Он уверил меня, что вот-вот наложит в штаны. Что мне оставалось делать?
– Не пускать – сразу бы согрелся. Отец нахмурился.
– Если ты не против, я пойду наверх.
– Разумеется. И переоденься в сухое, а не то Читать далее...

Вечер я провел, разглядывая злосчастное письмо о пополнении мною рядов наших славных вооруженных сил и ожидая новостей от Фермина, который все еще был неизвестно где, хотя лавку я закрыл полчаса назад. На звонок в пансион на улице Хоакина Коста ответила донья Энкарна, она была слегка навеселе и сказала, что Фермина не видела с самого утра.
– Если он не явится через полчаса, ужин будет есть в холодном виде, у меня не «Ритц». Надеюсь, ничего такого не случилось?
– He волнуйтесь, донья Энкарна, мы дали ему важное поручение, так что он, наверное, задержится. Кстати, если он придет до того, как вы ляжете спать, будьте добры, скажите ему, чтобы мне перезвонил. Я – Даниель Семпере, сосед вашей приятельницы Мерседитас.
– Хорошо, но имейте в виду, в половине девятого я уже в постели.
Затем я позвонил Барсело, Фермин вполне мог быть там, опустошая кладовые Бернарды или тиская ее по углам. Я даже не подумал, что ответить может Клара.
– Даниель, вот так сюрприз!
«Что верно, то верно», – подумал я и с велеречивостью, достойной профессора дона Анаклето изложил цель моего звонка, стараясь при этом показать, что дело это интересует меня лишь постольку-поскольку.
– Нет, Фермина здесь весь день не было. И Бернарда все время со мной, я бы знала. Знаешь, мы с ней о тебе говорили.
– Скучная тема для разговора.
– Бернарда говорит, что ты очень хорош собой, совсем взрослый.
– Принимаю витамины. Долгое молчание.
– Даниель, может, когда-нибудь мы снова станем друзьями? Сколько лет должно пройти, чтобы ты меня простил?
– Мы и так друзья, Клара, и мне нечего тебе прощать. Ты же знаешь.
– Дядя говорит, что ты все еще пытаешься разузнать что-нибудь о Хулиане Караксе. Заходи как-нибудь перекусить, расскажешь новости. Мне тоже есть что тебе рассказать.
– На днях непременно.
– Я выхожу замуж, Даниель.
Я смотрел на трубку с ощущением, что то ли ноги проваливаются в пол, то ли мой позвоночник резко укоротился на десяток сантиметров.
– Даниель, ты слышишь?
– Да.
– Ты удивлен?
Я с огромным трудом сглотнул вязкую, как цемент, слюну:
– Нет. Удивительно, что ты не вышла замуж уже давно, претендентов-то у тебя, я думаю, хватало. И кто этот счастливчик?
– Его зовут Хакобо, ты его не знаешь. Он– друг дяди Густаво, один из руководителей «Банка Испании». Мы познакомились на оперном концерте, который организовал дядя, Хакобо поклонник оперного искусства. Он старше меня, но мы хорошие друзья, а ведь это самое главное, правда?
У меня на языке вертелась колкость, но язык я прикусил. И ощутил, как рот наполняется ядом.
– Конечно… Ну ладно, поздравляю.
– Ты никогда меня не простишь, Даниель! Я всегда буду для тебя Кларой Барсело, предательницей.
– Ты для меня всегда будешь Кларой Барсело, и точка. Ты прекрасно знаешь.
Еще одна пауза, из тех, после которых появляется седина.
– А ты, Даниель? Фермин говорит, что у тебя девушка, и очень красивая.
– Клара, у меня клиент, я должен идти. Перезвоню на неделе, и договоримся о встрече. Еще раз поздравляю.
Со вздохом я повесил трубку.
Отец вернулся от клиента весьма подавленный и молчаливый. Я накрывал на стол, он готовил ужин, не интересуясь даже Фермином и делами в лавке. Весь ужин мы глядели в тарелки, делая вид, будто слушаем неумолчно голосившее радио. Отец почти не ел, только перемешивал ложкой безвкусный водянистый суп, словно искал на дне золото. Я сказал:
– Ты бы съел хоть ложку.
Отец пожал плечами. Радиоголоса продолжали молоть чепуху, и он встал, чтобы его выключить. Спросил, наконец:
– Что там в письме из военкомата?
– Меня призывают через два месяца. Его взгляд состарился лет на десять.
– Барсело сказал, что позаботится, чтобы после учебки меня перевели в барселонский гарнизон, я даже смогу приходить домой на ночь.
Отец слабо кивнул. Мне тяжело было смотреть на него, и я встал убрать со стола. Отец остался сидеть с отсутствующим видом, уперевшись локтями в стол и опустив подбородок на переплетенные пальцы рук.
Собираясь мыть тарелки, я вдруг услышал шаги на лестнице, четкие, быстрые, тяжелые, словно забивающие гвозди и даже выстукивающие зловещий код. Я поднял глаза на отца. Шаги замерли на нашей площадке. Отец встал, встревоженный, и тут раздались удары в дверь, и кто-то крикнул громовым, разъяренным голосом, который мне был смутно знаком:
– Полиция! Открывайте!
Тысячи игл впились мне в сердце. Дверь задрожала от новой серии ударов. Отец подошел и посмотрел в глазок.
– Что вам нужно в такой час?
– Откройте или мы вышибем дверь, сеньор Семпере! Повторять не буду.
Я узнал голос Фумеро и похолодел. Под испытующим взглядом отца мне пришлось кивнуть, и он, подавив вздох, открыл. Фумеро и два его постоянных спутника в серых плащах, похожие на марионеток, стояли на пороге в желтоватом свете с лестницы.
– Где?! – крикнул Фумеро и кинулся в гостиную, отшвырнув отца с дороги.
Тот попытался его задержать, но один из агентов заломил ему Читать далее...