Должен вам сказать, что это была самая счастливая встреча в моей жизни. Дженни обнимала меня и плакала, и я тоже, а все остальные из «переработки», стояли вокруг и удивлялись, что такое стряслось. Дженни сказала, что работа кончается часа через три, и мы пока можем пойти в пивную напротив и пропустить пару пива, а потом она нас отвезет к себе.

Мы пошли в пивную, и Дэн начал хлестать вермут, потому что краски у них не было, к тому, сказал он, у вермута «букет» получше.

Тут было еще много парней, они играли в дартс, пили и упражнялись в арм-реслинге. Один парень был, наверно, самым могучим, потому что время от времени к нему подходили другие парни и пытались победить его, но не могли. К тому же они ставили на победителя деньги, от пяти до десяти долларов.

Через какое-то время Дэн мне шепчет:

– Форрест, как ты думаешь, ты мог бы одолеть эту гориллу?

Я говорю, что не знаю, а Дэн говорит:

– Ладно, вот пять баксов, я на тебя ставлю.

Ну тогда я подхожу к парню и говорю:

– Не будете ли вы против, если я попробую потягаться с вами на руках?

Он так ухмыльнулся, посмотрел на меня и говорит:

– Пока у тебя есть деньги, валяй.

Ну, я уселся напротив, и мы схватили друг друга за руки. Кто-то крикнул: «Пошел!» и мы начали бороться. Этот парень шипел и завывал, словно мартовский кот, только через десять секунд я положил его руку на стол, и тем победил. Остальные парни собрались вокруг нашего стола и начали стонать и охать, и я услышал, как радостно вопит Дэн.

Зато тот другой парень был не очень-то рад, он заплатил мне пять баксов и вышел из-за стола.

– У меня просто соскользнул локоть, – сказал он, – но в следующий раз, когда ты тут окажешься, я еще с тобой потягаюсь, парень, усек? – Я кивнул и вернулся за столик, где сидел Дэн, отдал ему деньги.

– Форрест, – говорит он, – кажется, мы нашли отличный путь заработать на кусок хлеба. – Я попросил у него четвертак, чтобы купить себе гренок в баре, а он дает мне доллар, и говорит:

– Ни в чем себе не отказывай, Форрест. Теперь-то мы сумеем заработать на жизнь!

После работы в пивную пришла Дженни и отвезла нас к себе. Она жила в маленькой квартирке, недалеко от завода, и у нее там было очень славно – всюду расставлены чучела животных, а на двери спальни висели вязки бус. Мы сходили в магазин, купили куриных ножек, и Дженни приготовила нам с Дэном ужин, и я рассказала ей все, что случилось с тех пор, как я ее видел в последний раз на демонстрации.

Ее же в основном интересовала майор Фрич, но когда я рассказал, что та удрала с людоедом, Дженни как-то расслабилась. У нее, впрочем, жизнь в эти годы тоже была не сахар.

Покинув «Разбитые яйца», Дженни с одной девчонкой из той компании поехала в Чикаго. Они все время ходили на демонстрации, и ее постоянно сажали, так что ей в конце концов надоело выступать в судах, и кроме того, ее волновало, что у нее получается не очень-то приятная история судимостей.

К тому же она жила в доме с еще пятнадцатью типами, которые были ей не по душе. Они ничего не носили дома и никогда не спускали воду в сортире. Тогда она с одним парнем решила приискать себе отдельную квартиру, но это тоже не помогло.

– Знаешь, Форрест, – сказала она, – я даже пыталась его полюбить, только ничего не вышло, потому что я все время думала о тебе.

Она написала своей маме, чтобы та написала моей маме, и они постарались узнать, где же я. Но ее мама ответила, что наш дом сгорел, и что моя мама в богадельне. Правда, к тому времени, как она это написала, моя мама уже сбежала с протестантом.

В общем, у Дженни кончились деньги, и она услышала, что в Индианаполисе нужны рабочие на фабрику, вот она и уехала сюда. Тут она увидела по телевизору, что меня запускают в космос, только у нее уже не было времени доехать до Хьюстона. Так что она «с ужасом» следила за новостями о катастрофе корабля, и просто с ума сходила. После этого она просто работала в «переработке».

Я обнял ее, и мы так долго сидели вместе. Дэн откатился в ванную, сказал, что хочет пописать. Дженни спросила, сумеет ли он сам справиться, и не нужна ли ему помощь? Я ответил, что видел раньше, как он это делает, и что нет проблем.

Тогда она покачала головой и сказала:

– Вот что наделала эта вьетнамская война!

Но теперь с этим уже ничего не поделаешь. Вообще-то это печальная картина, когда взрослый безногий мужчина должен писать в ботинок, а потом переливать это все в унитаз.
* * *

Так мы все втроем начали жить в Дженниной квартирке. Дженни положила Дэну матрасик в гостиной, и поставила в ванне кувшин, чтобы ему не пользоваться ботинком. Утром она уходила на завод, а мы оставались дома и болтали, а потом тащились в

Читать далее...

Хотя эти парни и сказали, что не дадут мне денег, один из них все же перед уходом одолжил мне доллар. Как только я дошел до первой телефонной будки, я позвонил маме. чтобы сообщить, что у меня все в порядке. Но к телефону подошла сотрудница богадельни, и говорит:

– Миссис Гамп у нас больше не проживает.

Я спросил, куда же она делась, а та отвечает:

– Не знаю. Она сбежала с каким-то протестантом.

Я сказал спасибо и повесил трубку. На сердце почему-то стало легче. Раз она сбежала с кем бы то ни было, значит, она теперь по крайней мере, не живет в богадельне. Наверняка я смогу ее найти, но, по правде говоря, я не слишком торопился, потому что она каждый раз начинала причитать и стонать, что я ушел из дома.

Шел дождь. Я промок до нитки, потом нашел какой-то козырек и встал под ним. Но тут вышел како-то парень и прогнал меня. Я снова побрел мимо государственных учреждений, пока не заметил на одном газончике пластиковый мешок дал мусора. Когда я подошел поближе, мешок слегка шевельнулся. Там явно кто-то был!

Я остановился, подошел к мешку, и ковырнул его носком ботинка. Мешок вдруг как развернется и отпрыгнет на полметра от меня, и из него кто-то говорит:

– Отвали!

– Кто там? – спросил я, а тот же голос отвечает:

– Это моя решетка – найди себе другую!

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– МОЯ решетка! – повторил голос. – Отвали с моей решетки!

– Какой решетки? – спрашиваю я снова.

И тут мешок слегка поднимается, и из него появилась голова. Голова презрительно посмотрела на меня, словно на идиота:

– Ты что, новичок? – спрашивает этот парень.

– Да вроде, – отвечаю я. – Просто хочу спрятаться от дождя.

Вид у этого парня был довольно кислый: месячная щетина, глаза красные, и почти нет зубов. Еще он был практически лыс.

– Ну, – говорит парень, – в таком случае, ты можешь немного тут переждать. Держи. – И он подает мне такой мешок, только сложенный.

– И что мне с ним делать? – спрашиваю я.

– Открой и залезай в нет, идиот – ты же сказал, что хочешь спрятаться от дождя. – И он снова натягивает на себя мешок.

Ладно, сделал я, как он говорит, и по правде говоря, это оказалось неплохой идеей. Мешок не пропускал воду, а от решетки шло тепло. Так мы лежали на этой решетке, а потом парень мен говорит:

– А как тебя звать-то?

– Форрест, – отвечаю я.

– Вот как? Я знавал одного парня по имени Форрест, только это было очень давно.

– А как тебя зовут? – спрашиваю я.

– Дэн, – отвечает он.

– Дэн? ДЭН? – минутку! – говорю я, вылезаю из мешка, и снимаю мешок с парня. Это оказался он! Ног у него не было, и он сидел на маленькой такой деревянной тележке с колесиками, как у роликов. Он постарел по виду лет на двадцать, но я все равно его узнал – это был он, лейтенант Дэн!
* * *

Выйдя из госпиталя. он вернулся в Коннектикут и попытался снова работать учителем. Только мест учителей истории не оказалось, и они заставили его стать учителем математики, а он ее ненавидел. К тому же его классная комната оказалась на втором этаже, и он тратил уйму времени, чтобы добраться до нее по лестнице без ног. Да еще его жена сбежала с одним телевизионщиком из Нью-Йорка, и вчинила ему иск о разводе на основании «физического несоответствия».

Он запил, и его выгнали с работы. Некоторое время он ничего не делал, и тут воры ограбили его квартиру, и унесли все. а протезы, которые ему дали в госпитале, оказались не того размера. Через несколько лет, и они «развалились», как он выразился, и ему пришлось бродяжничать. Ему давали крошечную пенсию, но он большую часть денег все равно отдавал другим бомжам.

– Плохо мне, Форрест, – сказал он, – мне кажется, что я скоро умру.

Дэн дал мне пару долларов и сказал сходить на угол в магазинчик, купить пару бутылок красного. Я купил ему бутылку, а на свою долю купил гамбургер. потому что весь день ничего не ел.

– Ладно, приятель. – сказал Дэн, ополовинив свою бутылку, – расскажи мне, что с тобой случилось за это время, пока я тебя не видел.

Ну, я рассказал ему о том, как ездил в Китай, и о том, как разыскал Дженни Керран, и как играл в группе «Разбитые яйца», и как участвовал в демонстрации писников, и как швырнул медаль в сенатора и оказался в тюрьме.

– А, это я помню! – сказал Дэн. – Кажется, я тогда лежал в госпитале. Я бы и сам туда пошел, хотя, вероятно. не стал бы швыряться медалями. Вот смотри!

Он расстегнул свою крутку, и на рубашке оказались приколотыми все его медали: «Пурпурное сердце», «Серебряная звезда» – в общем, примерно с дюжину медалей.

– Они мне о чем-то постоянно напоминают, –

Читать далее...

Покончив с варкой племени Большого Сэма и уменьшением отрезанных голов, пигмеи привязали нас к шестам, словно свиней и понесли в джунгли.

– Как ты думаешь, что они с нами хотят сделать? – спросила меня майор Фрич.

– Не знаю, да мне все равно насрать, – ответил я. И это была правда – устал я от этого балагана. Есть же предел терпению и выдержке человека!

Через день-другой мы пришли в деревню пигмеев, и как вы могли догадаться, это были маленькие травяные хижины на поляне. Нас принесли к центральной хижине в центре поляны, где расположилась группа пигмеев, а в центре на высоком стульчике, как ребенок, сидел один крошечный парень с блинной белой бородой и без зубов. Я решил, что это и есть Главный пигмей.

Нас положили на землю перед ним. Мы поднялись и начали отряхиваться, а этот главный принялся что-то бормотать на непонятном языке. Потом слез с кресла, подошел к Сью и дал ему по яйцам.

– С чего это он? – спросил я Грурка. Тот научился немного английскому от майора Фрич.

– Хочет понять, девочка это или мальчик, – ответил Грурк.

Мне показалось, что есть гораздо более простые пути решения этой задачи, но промолчал.

Потом Главный пигмей подошел ко мне и стал что-то бормотать – пигмалион, пигмалион или что-то в этом духе – и я уже думал, что он и меня съездит по яйцам, но Грурк объяснил мне:

– Он спрашивает, почему ты живешь с этими отвратительными каннибалами.

– – Скажи ему, что это не мы придумали, – пискнула майор Фрич.

– Я придумал, – сказал я. – Скажи ему, что мы – американские музыканты!

Грурк перевел это Главному пигмею, и тот принялся пристально рассматривать нас, а потом что-то спросил Грурка.

– Что он там сказал? – снова подала голос майор Фрич.

– Он спрашивает, а на чем играет обезьяна, – ответил Грурк.

– Скажи ему, что он играет на копьях, – сказал я Грурку, и он перевел, и тогда Главный пигмей объявил, что хочет послушать нашу игру.

Я вынул гармонику и заиграл «Камптаунские скачки». Главный пигмей прислушивался несколько минут, а потом принялся хлопать в ладоши и приплясывать, на фермерский манер.

Когда я кончил играть, он спросил, а на чем играет майор Фрич и Грурк. Я попросил Грурка перевести, что майор Фрич играет на ножах, а Грурк ни на чем не играет – он менеджер.

Главный пигмей был несколько удивлен и сказал, что никогда не слышал, чтобы кто-то играл на ножах или копьях, но тем не менее распорядился, чтобы Сью и майору Фрич дали копья и ножи, чтобы послушать, как они будут играть.

Как только ножи и копья оказались в наших руках, я крикнул:

– Давай! – и старина Сью трахнул Главного пигмея копьем по голове, а майор Фрич обратил в бегство пару пигмеев.

Пигмеи преследовали нас, швыряясь камнями и прочей дрянью, и еще стреляли в нас из трубок какими-то стрелками. Мы выбежали к реке, и поняли, что бежать некуда – пигмеи обязательно нас поймают. Мы уже собирались прыгнуть в реку и плыть, как вдруг с противоположной стороны реки раздался винтовочный выстрел.

Пигмеи уже готовились схватить нас, но тут раздался второй выстрел, и они обратились в бегство. Мы пригляделись – ба! на той стороне появились два парня, одетых в походные куртки и белые шлемы, в точности так, как в «Тарзане». Они сели в каноэ и подплыли к нам, и когда они приблизились, я увидел, что на белом шлеме у одного из парней написано: «НАСА». Наконец-то мы спасены!

Каноэ причалило к берегу, парень с надписью «НАСА» выпрыгнул из него и побежал к нам. Он подошел к Сью, пожал ему руку и сказал:

– Я полагаю, вы – мистер Гамп?

– Где вы болтались, мать вашу так?! – возопила майор Фрич. – Мы почти четыре года торчим в этих вонючих джунглях!

– Извините за причиненные неудобства, мадам, – ответил парень, – но у нас были дела поважнее.

Ладно, по крайней мере нас спасли от смерти, или чего похуже. Парни посадили нас в каноэ и мы поплыли вниз по реке. Один из них говорит:

– Да, ребята, впереди вас поджидает цивилизация. Вы наверняка заработаете целое состояние, продав свои воспоминания в газеты!

– Немедленно остановите каноэ! – вдруг рявкнула майор Фрич.

Парни недоуменно переглянулись, но выгребли ближе к берегу.

– Я приняла решение, – сказала майор Фрич. – Впервые в жизни я встретила мужчину, который по-настоящему меня понимает, и я не собираюсь расставаться с ним. Почти четыре года мы с Грурком жили счастливой семейной жизнью, и я решила остаться здесь, с ним. Мы уходим в джунгли и начнем там новую жизнь, я буду растить детей и наслаждаться счастьем.

– Но ведь он же людоед! – сказал один из парней.

– Заткни пасть, козел! – откликнулась майор Фрич, и они

Читать далее...

В общем, мы стали возделывать хлопок. Акр за акром. Во все стороны. Немного есть таких вещей, в которых я уверен абсолютно, и одна из них – если нам удастся унести отсюда ноги, то я никогда не стану разводить хлопок.

После того первого дня в джунглях случилось еще кое-что. Во-первых, нам с майором Фрич удалось-таки убедить Большого Сэма не скармливать старину Сью своему племени. Мы ему сказали, что от старины Сью будет больше пользы на хлопковом поле, чем в котле. Поэтому старина Сью каждый день выходил с нами на поле сеять хлопок, с соломенной шляпой на голове и мешком с семенами за спиной.

Кроме того, примерно через месяц, Большой Сэм неожиданно пришел к нам в хижину и говорит:

– Послушайте, Форрест, старина, вы случаем не играете в шахматы?

– Нет, – говорю я.

– Ну, Форрест, вы же учились в Гарварде, так что вам стоит научиться?

– говорит он.

Я согласно кивнул, и вот так-то я и выучился играть в шахматы.

Каждый вечер после работы Большой Сэм доставал свои шахматы и мы играли у костра до глубокой ночи. Он показал мне как чем ходить, и пару дней учил меня стратегии. Но потом перестал меня учить, потому что я пару раз его обыграл.

Потом партии стали длиннее. Иногда они шли несколько дней, потому что Большой Сэм никак не мог решить, как же ему ходить. Он сидел и смотрел на фигуры, решая, что ему с ними делать, но я все равно у него выигрывал. Иногда он так злился, что бил себя по ноге палкой. или бился головой о камень или что еще.

– Вы слишком хорошо играете для гарвардца, – говорил он. Или спрашивал:

– Форрест, ну почему вы пошли именно так? – Я ничего не мог ему ответить, только плечами пожимал, и от этого он просто приходил в ярость.

Как-то раз он сказал:

– Знаете, Форрест, а я действительно рад, что вы оказались здесь, и я спас вас от котла. Теперь мне есть с кем поиграть в шахматы. Теперь я мечтаю только об одном – выиграть у вас хотя бы одну партию.

И тут он стал облизывать свои палочки для еды, так что даже мне было ясно. что стоит ему хоть раз выиграть, от сожрет меня за милую душу, в тот же день. Так что он постоянно заставлял меня держать ухо востро, ясно вам теперь?

А тем временем с майором Фрич творились странные дела.

Как-то раз, когда мы шли с поля, из рощи выскочил огромный черный парень и манит ее пальцем. Мы с Сью остановились, а майор Фрич подошла к роще и спрашивает:

– Кто здесь?

И тут большой черный парень протянул руку, схватил майора Фрич и утащил в лес. Мы со Сью переглянулись и побежали за ней. Сью бежал впереди, и только я собирался забежать поглубже, как он меня остановил, начал качать головой и махать мне рукой, иди мол, назад. Мы отошли чуть-чуть назад и стали ждать. Изнутри кустов доносились всякие звуки, и они начали трястись. Тут-то я начал понимать, что происходит, потому что судя по издаваемым майором Фрич звукам, вреда ей не причинили. Так что мы со Сью пошли себе в деревню.

Примерно через час приходит майор Фрич и тот самый черный парень, улыбается, так что рот до ушей. Она его ведет за руку. Приводит его в хижину и говорит мне:

– Форрест, познакомься с Грурком. – И вводит его в хижину.

– Привет! – говорю я. Я вспомнил, что видал раньше этого парня в деревне. Грурк ухмыльнулся и кивнул мне, а я ему в ответ. Сью просто почесал себе яйца.

– Грурк предложил мне переехать к нему, – сказала она, – и я решила согласиться, ведь нам втроем тут тесновато. правда?

Я снова кивнул.

– Форрест. Я убедительно прошу тебя никому об этом не рассказывать, – сказала майор Фрич.

Интересно, кому бы я мог об этом рассказать, вот что мне интересно. Но тогда я просто кивнул головой, и майор Фрич собрала свои манатки и отбыла вместе с Грурком на его местожительство. Вот как оно было.

Так шли дни, месяцы и наконец, годы. Мы со Сью и майором Фрич работали на хлопковых полях, и я уже начинал чувствовать себя дядей Томом или как его там звали? По вечерам, после очередного шахматного разгрома Большого Сэма, я уходил к себе в хижину и мы еще немного сидели вечеряли с Сью. При помощи жестов, гримас и рычания мы нашли, наконец, общий язык, и я узнал историю его жизни, столь же грустную, как и моей.

Однажды, когда Сью был еще маленькой обезьянкой, они с родителями прогуливались в джунглях, и вдруг какие-то парни накинули на родителей сеть и утащили. Сью сначала жил с дядей и тетей. но потом они его вышибли за то, что он якобы слишком много ел и ему пришлось выживать в одиночку.

В общем, жилось ему неплохо, он скакал с дерева на дерево и ел бананы, но потом решил посмотреть, а что же делается в большом мире? И так он доскакал по деревьям до какой-то деревни, и тут его одолела жажда. Он

Читать далее...

Впрочем, приземлились мы вполне прилично. Плюхнулись, и снова выскочили на поверхность. Вот мы и снова на Земле! Наконец, волнение утихло и мы все выглянули в окно.

Примерно в пяти метрах, на берегу, собралось все племя. Они глазели на нас и Боже! ну и рожи там были! Страшнее я еще не видал. Им явно хотелось рассмотреть нас поближе. Майор Фрич сказала, что наверно. им не понравилось, что мы ничего не сбросили им из ракеты. А пока, сказала она, нужно сесть и спокойно подумать, что делать дальше – раз уж нам удалось сесть целыми и невредимыми, то есть смысл не делать резких движений, чтобы не возбуждать ярости этих громил. Но тут семь или восемь самых здоровенных парней прыгнули в воду и начали подталкивать нашу капсулу к берегу.

Майор Фрич все еще сидела и размышляла, а в дверь уже громко постучали. Мы все переглянулись, а майор Фрич сказала:

– Никому не двигаться!

– Но может быть, если мы не откроем, они еще сильнее разозлятся? – предположил я.

– Спокойно, – сказала она, – может быть, они решат, что тут никого нет и уйдут прочь.

Мы стали ждать, но через некоторое время стук повторился.

– Это невежливо – не открывать, когда стучат, – сказал я.

– Заткнись, болван! – зашипела майор Фрич. – Неужели не видишь, насколько они опасны?

И тут вдруг старина Сью встает и сам открывает дверь. Снаружи оказался самый здоровенный парень, которого я видел с тех пор, как мы играли с этими небраскинскими кукурузниками в финале кубка Оранжевой лиги.

Нос у него был проткнут костью, на нем была травяная юбочка и в руке копье. Прическа напоминала битловый парик Тома Бедлама в той пьесе Шекспира, что мы представляли в Гарварде.

Увидев глядящего на него из двери Сью, парень заметно струхнул. По правде говоря, от удивления он просто свалился в обморок. Когда эти парни снаружи увидели, что их товарищ свалился в обморок, они мигом помчались назад, в заросли, наверно, чтобы посмотреть, что будет дальше.

– Спокойно! – приказала майор Фрич. – Не двигаться! – Но старина Сью схватил какую-то бутылку, выскочил наружу и вылил жидкость на лицо бедного парня, чтобы привести его в чувство. И тут парень вдруг задергался, закашлялся и захрипел, замотал головой – он и в самом деле пришел в себя, потому что та бутылка, которую схватил Сью, оказалась бутылкой, которую я использовал для туалета. Тут парень снова признал Сью, и тут же закрыл лицо руками, и начал кланяться Сью, словно какой-нибудь араб.

И тут из зарослей появились остальные аборигены, с глазами, большими, как тарелки, они шли медленно, готовые в любую минуту удрать или бросить копья. Парень, кланявшийся Сью, заметил их, и что-то крикнул на своем языке. Те положили копья на землю и окружили ракету.

– Мне кажется, – теперь они настроены вполне мирно, – сказала майор Фрич, – мне кажется, нам лучше выйти и назваться. Через несколько минут прибудут люди из НАСА и подберут нас. – Как потом выяснилось, это была самая большая лажа, которую мне пришлось слышать в жизни.

В общем, когда мы вышли с майором Фрич из капсулы, аборигены просто разинули рты и застонали. Тот парень, что стоял перед Сью, сначала тоже удивился, а потом поднялся, и говорит:

– Привет! Я хороший парень. Кто такие вы? – и протягивает нам руку.

Я пожал ему руку, а майор Фрич попыталась объяснить ему, кто мы такие. Она сказала, что мы «участники мультиорбитального тренировочного межпланетного эксперимента НАСА».

Этот парень стоял перед нами, разинув рот, и тут я говорю:

– Мы американцы!

У него прямо глаза загорелись, и он говорит:

– Класс! Американцы! Вот это потрясно!

– Ты говоришь по-английски? – спросила майор Фрич.

– А как же, – отвечает он, – я жил в Америке. Во время войны. Отдел стратегических операций направил меня изучать английский, чтобы потом организовывать партизанскую войну моего народа против японцев. – И тут вдруг загорелись глаза у Сью.

Я удивился, что этот старый туземец так хорошо говорит по-английски, и где – в какой-то дыре!

– А где ты учился? – спрашиваю я.

– В Йейле, где еще, кореш, – отвечает он. – Була-була, понимаешь? – когда он сказал «була-була», все эти Самбы принялись повторять это слово, и снова забили барабаны, пока этот парень не приказал, чтобы они затихли.

– Меня зовут Сэм, – сказал он. – Так меня в Йейле звали. Мое настоящее имя вам все равно не произнести. Так что можно обойтись без него. Не хотите ли чаю?

Мы с майором Фрич переглянулись. Так как она, похоже, потеряла дар речи, то я сказал:

– Было бы неплохо.

Но тут майор Фрич снова обрела дар речи и как-то тонко заверещала:

– А нет ли у вас телефона, чтобы мы могли

Читать далее...

Первое впечатление у меня было, что меня чем-то сильно придавило – совсем как моего папочку сеткой с бананами. Невозможно было ни повернуться. ни даже закричать. ничего нельзя было сделать – нас ведь за этим сюда и посадили. Снаружи через окно было видно только голубое небо. Ракета летела.

Потом мы немного притормозили и стало легче. Майор Фрич сказала, что мы может расстегнуть наши ремни, и заняться своими делами, что там нам полагалось. Она сказала, что мы летим со скоростью примерно 15000 миль в час. Я поглядел в окно, и точно – Земля превратилась в маленький шарик позади. прямо как на фотографиях из космоса. А рядом сидела большая злобная обезьяна и нехорошо смотрела на нас с майором Фрич. Майор Фрич сказала, что наверно, она хочет есть, и приказал мне разыскать бананы и дать обезьяне, пока она не слишком разозлилась.

Для обезьяны был заготовлен специальный мешок с бананами, сушеными фруктами и прочей снедью. Я начал искать там, чего бы ей дать, а майор Фрич связалась по радио с Хьюстонским КП.

– Послушайте, нужно что-то сделать с этой обезьяной. Это не Сью – это самец, и ему здесь не нравится. Он может что-нибудь натворить.

Через какое-то время – пока ее слова долетели дотуда и назад – какой-то парень нам отвечает:

– Ничего! Все обезьяны одинаковы, какая вам разница!

– Нет, есть разница! – отвечает майор Фрич. – Если бы вас засунуть в эту конуру с этим зверем, вы бы по-другому запели!

Через минуту-другую радио снова захрипело, и чей-то голос объявил:

– Вот что, приказываю вам хранить это в тайне, потому что иначе нас поднимут на смех во всем мире. Для всех непосвященных эта обезьяна остается Сью – независимо от того, что у нее там между ног.

Майор Фрич поглядела на меня и покачала головой:

– Есть. сэр! Но я не собираюсь отстегивать эту сволочь, пока я в кабине – вы меня поняли?

И с командного пункта последовал краткий ответ:

– Понял.

В общем, когда немного привыкнешь к космосу, там даже весело. силы тяжести нет, поэтому можно летать по всему кораблю, и вид за окном замечательный – луна и солнце, земля и звезды. Я подумал – где-то там Дженни Керран, что-то она поделывает?

И мы начали вращаться вокруг земли – час за часом, день за днем. Нужно сказать, что постепенно это как-то меняет взгляд на вещи. Я подумал, вот сейчас я здесь, а когда вернусь – ЕСЛИ я когда-нибудь вернусь – что мне делать? Начать ловить креветок? Снова разыскать Дженни? Играть с «Треснувшими яйцами»? Помочь маме выбраться из богадельни? Очень странное ощущение!

Время от времени майор Фрич дремала, но когда не дремала, то шипела. Она шипела на обезьяну, на этих ослов на командном пункте, на то, что ей негде покрасится, на меня, когда я ел не вовремя. Между прочим, есть все равно было нечего, кроме батончиков «Марс». В общем, не хотелось бы мне жаловаться, но все-таки они могли бы послать женщину поприятнее, или хотя бы не такую стервозную.

Но должен вот что вам еще сказать: это обезьяна тоже оказалась не подарком.

Вот я дал ей банан – хорошо? Она берет банан и начинает его чистить, потом вдруг отшвыривает банан и он начинает летать по кабине, и мне приходится его ловить, и снова давать обезьяне. Она его давит и начинает размазывать по всем окрестным местам, а мне приходится все это мыть. В общем, требует постоянного внимания. Как только вы оставляете ее одну, она устраивает скандал и начинает клацать своими огромными зубами. Просто начинает выводить вас из себя.

Наконец, я достал свою гармонику и начал наигрывать что-то, кажется, «Домик на границе». И тут обезьяна слегка приутихла. Тогда я стал играть разные мелодии типа «Желтая роза Техаса» и «Я мечтаю о светловолосой Дженни». Обезьяна улеглась на своем сиденье и стала тихой, как ребенок. Я совсем позабыл, что у них в кабине всюду установлены камеры, и они на контрольном пункте за всем следят. И вот на следующее утро они показывают нам по телевизору заголовки газет: «Идиот исполняет космическую музыку, чтобы успокоить обезьяну». Впрочем, против этого я ничего не имею.

В общем, дела пошли на лад, но тут я заметил, что этот Сью как-то странно поглядывает на майора Фрич. Каждый раз, когда она оказывается поблизости, Сью делает такое движение, словно хочет ее схватить. Она начинает шипеть: «держись от меня подальше, тварь, убери свои лапы!» Но у Сью явно что-то есть на уме, это я сразу понял.

И вскоре стало ясно, что именно. Только я как-то зашел за маленькую ширму, чтобы пописать, вдруг послышался шум. Высовываю голову из-за ширмы, и вижу – Сью заполучил таки майора Фрич и засунул ей руку под скафандр. Она отбивается, что есть сил, и колотит обезьяну по голове микрофоном.

Тут-то я все понял! Ведь мы уже два дня в полете, а бедняга Сью так и прикован к сиденью и не

Читать далее...

Вот это место оказалось действительно психушкой. Меня посадили в комнату с парнем по имени Фред, и он сидел здесь уже год. Он начал объяснять мне, с какими психами мне придется тут сталкиваться. Например, один парень отравил шестерых человек, а другой порезал на кусочки секачом свою маму. Остальные тоже натворили черт знает что – кто сидел за убийство, кто за изнасилование, кто за то, что объявил себя королем Испании или Наполеоном. Потом я спросил Фреда, за что сидит он сам. и он ответил, что он убил кого-то топором, но что через неделю его уже должны выпустить.

На второй день меня отвели к моему лечащему психиатру, доктору Уолтону. Доктор Уолтон, кстати, оказался женщиной. Она сказала, что сначала проведет небольшой тест, а потом подвергнет меня более серьезному обследованию. Для начала она посадила меня за стол. и показал мне какие-то картонки с чернильными пятнами, и спросила, что они могут значить. Я сказал, что это просто «чернильные пятна», и говорил так до тех пор, пока она просто из себя не начала выходить, и тогда мне пришлось что-то придумывать. Потом она мне дала длиннющий тест и сказала его выполнить. Когда я кончил с тестом, она мне говорит:

– Разденьтесь!

Ну, за одним-двумя исключениями, каждый раз, когда меня заставляли раздеться, из этого ничего хорошего не выходило. Поэтому я сказал, что не буду раздеваться. А она сделала какую-то пометку в блокноте и говорит. что либо я сделаю это сам, либо она позовет санитаров. Такая вот сделка.

Пришлось мне сделать это, и когда я разделся донага, она вошла в комнату и осмотрев меня с головы до ног, сказала:

– Ну и ну, вот это самец!

В общем, она колотила меня по коленке маленьким резиновым молоточком. как в университете, и заглядывала в разные места. Только «наклоняться» она мне не приказывала, за что ей большое спасибо. Потом она сказала, что я могу одеться и вернуться к себе в комнату. На обратном пути я проходил мимо комнаты со стеклянной дверью, за ней была куча ребятишек, они лежали на полу, кривляясь и дергаясь в судорогах, лупя по полу кулаками. Я некоторое время стоял и смотрел на них, мне было жаль их – они напомнили мне о временах школы для психов.

Через пару дней мне снова приказали явиться к доктору Уолтон. Кроме нее, там оказались еще два парня, одетых, как врачи – она сказала, что это доктор Дьюк и доктор Эрл, оба работают в Национальном институте психиатрии. И они очень заинтересовались мной, сказала она.

Эти доктора снова стали задавать мне вопросы – самые разные вопросы – и оба по очереди стукали меня по коленке молоточком. Потом доктор Дьюк сказал:

– Видите ли, Форрест, мы посмотрели ваш тест. и нам показалось, что вам поразительно удалась математическая часть. Поэтому мы решили подвергнуть вас другим тестам.

И они дали мне другие тесты, более сложные, чем первый, но мне кажется, что я выполнил их достаточно хорошо. Если бы я знал, что случится потом, черта с два я бы так старался!

– Форрест, – сказал, наконец, доктор Эрл, – это просто потрясающе. У вас не голова, а компьютер! Просто не понимаю, как вам удается с ней справиться – наверно, поэтому-то вы и здесь – но лично я никогда ничего подобного еще не встречал!

– Знаете, Джордж, – сказал ему доктор Дьюк, – это действительно феномен. Я некоторое время назад работал на людей из НАСА, и мне кажется, нужно послать его в Хьюстон в Аэрокосмический центр, чтобы они его там проверили. Им как раз нужен такой парень.

И так они смотрели на меня и кивали головами. и снова стучали молоточком по коленям.

Они отвезли меня в Хьюстон, штат Техас, на большом самолете, где не было никого, кроме меня и доктора Дьюка, и все было бы отлично, разве что они приковали меня к креслу за руку и за ногу.

– Слушай, Форрест, – сказал мне доктор Дьюк. – Дело такое. Сейчас ты в полном дерьме, из-за того, что попал медалью в Секретаря Сената. За это тебя могут упечь лет на десять. Но если ты будешь сотрудничать с этими парнями из НАСА…. то я лично позабочусь о том, чтобы тебя отпустили – идет?

Я кивнул. Я знал, что когда выйду из тюрьмы, то смогу разыскать Дженни. Мне ее страшно не хватало.

В НАСА я пробыл около месяца. Они всячески обследовали меня и задавали столько вопросов, что я уже решил, что мне придется участвовать в какой-то телевикторине.

Но я ошибся.

Однажды они завели меня в большую комнату и сказали, что они решили со мной сделать.

– Гамп, – сказали они, – мы хотим послать тебя в космос. Как справедливо указал доктор Дьюк, твой мозг работает как компьютер – и даже лучше. Если мы заложим в него правильную программу, то ты сможешь здорово помочь американской космонавтике. Что ты на это скажешь?

Я с минуту подумал, а потом сказал, что хотел бы посоветоваться с мамой, но они выдвинули

Читать далее...

Настал день премьеры пьесы доктора Квакенбуша. Мы выбрали сцену, где король Лир и его шут оказываются в вереске, это что-то вроде нашего болота или пустоши. и потом буря загоняет их в какую-то хижину, называемую «шалашом».

В этом шалаше сидит Бедный Том, на самом деле Эдгар, замаскированный под чокнутого, потому что его затрахал его братец, настоящий подонок. К тому времени король полностью слетел с катушек, да еще Эдгар изображал из себя чокнутого, ну и шут, само собой, вел себя как идиот. Я же играл герцога Глочестера, отца Эдгара, единственного более-менее разумного человека среди этих чудиков.

Профессор Квакенбуш соорудил из старого одеяла нечто вроде шалаша, и еще достал огромный вентилятор с бумажными накладками на лопастях, чтобы показывать бурю. Ладно, появляется Элмер Харрингтон Третий, в роли короля Лира, одетый как идиот, с цилиндром на голове. Девушка, которую они назначили играть шута. где-то раздобыла настоящий костюм шута, с длинным колпаком с бубенчиками. и башмаками с изогнутыми носками, вроде тех, что носят арабы. парень, что играл Тома, нашел себе парик под битла, и подобрал на барахолке какой-то хлам, а лицо размалевал какой-то грязью. Однако они воспринимали все всерьез.

Наверно, из них всех я выглядел приличней всего, хотя Дженни сшила мне костюм из простыни и наволочки, словно пеленки, а еще сшила из скатерти накидку, как у Супермена.

В общем, профессор Квакенбуш запустил свою ветряную машину, и распорядился начать с двенадцатой страницы, где Бедный Том излагает свою печальную повесть.

– Не дадите ли чего Бедному Тому? Нечистая сила его таскала по огню, по пламени, по броду, по омутам, по болотам, по трясинам….

А король Лир говорит:

– И дочери во всем этом виновны? Ты ничего не сохранил, все отдал?

А шут говорит:

– Нет, одеяло сохранил, а то пришлось бы со стыда сгореть.

В общем, вся эта хрень продолжается, а потом шут говорит:

– В такую ночь от холода мы все с ума сойдем.

И здесь этот шут оказался прав.

Как раз в этот момент я должен был войти в шалаш с факелом, который профессор Квакенбуш позаимствовал на театральном факультете. Шут восклицает:

– Смотри-ка! Там какой-то свет маячит!

Профессор Квакенбуш поджег мой фонарь, и я двинулся через комнату в шалаш.

– Это нечистая сила Флиббертиджибберт! – говорит Бедный Том.

– Кто это? – спрашивает король.

А я отвечаю:

– Кто вы такой? Как вас зовут?

Безумец Том говорит, что он просто:

– Бедный том. Он ест лягушек-квакушек, жаб, головастиков, ящериц полевых и водяных, – и прочую чушь, а мне полагается внезапно узнать короля и сказать:

– В какой компании вы, Государь!

А безумец Том отвечает:

– Ведь князь потемок – тоже дворянин. Модо зовут его и Маху.

Ветряная машина заработала на полную катушку, и мне кажется, что профессор Квакенбуш, когда сооружал клетку, просто не рассчитал, что я ростом шесть футов шесть дюймов, и языки пламени от факела начали лизать крышу.

Ну, Тому полагалось сказать:

– Бедный Том озяб!

Но вместо этого он сказал:

– Осторожнее с огнем!

Я посмотрел в книгу, чтобы найти соответствующую строку. а Элмер Харрингтон Третий тоже мне говорит:

– Осторожнее с факелом, идиот!

А я ему говорю:

– Наконец-то хоть раз в жизни не я идиот, а ТЫ! – и тут внезапно крыша шалаша вспыхнула, и парик безумца Тома тоже.

Кто-то закричал:

– Выключите же эту дурацкую машину! – Но было слишком поздно – зал вспыхнул!

Том начал вопить и орать, король Лир схватил свой цилиндр и натянул его на голову Тома, чтобы погасить огонь. Народ начал прыгать, вопить, чертыхаться, а девушка, игравшая шута, впала в истерику, и начала кричать:

– Мы все погибнем!

И некоторое время казалось, что так все и будет.

Я обернулся – черт побери. и моя накидка тоже горела, и тогда я распахнул окно, схватил шутиху поперек туловища и прыгнул вниз. Мы были на втором этаже, и внизу были кусты, зато было как раз время обеда, и по площади слонялись сотни студентов. И тут появляемся мы, в дыму и пламени!

Из открытого окна аудитории вываливались клубы черного дыма, и оттуда внезапно появился профессор Квакенбуш. весь покрытый копотью. Он яростно размахивал руками.

– Гамп, идиот трахнутый, ты просто козел! Ты мне за это заплатишь!

Шутиха каталась по земле и вопила, ломая руки – но на самом-то деле с ней было все в порядке. И тогда я рванул – прямо через площадь, изо всех сил, а горящая накидка развевалась за моими плечами. Так. не останавливаясь, я добежал

Читать далее...

У меня не было адреса Дженни, только почтовый индекс и письмо с названием того местечка, где она играла в своем ансамбле, «Треснувшие яйца». Местечко называлось «Привет, папаша!» Я решил добраться туда со станции пешком, но заблудился, все равно пришлось брать такси. Днем в баре никого не было, кроме двух пьянчужек и толстого слоя пива на полу, примерно в три сантиметра, оставшегося со вчерашнего вечера. Парень за стойкой бара сказал мне, что Дженни и ее группа будут здесь в девять вечера. Я спросил, не могу ли я подождать их?

– Само собой, – ответил парень. Так что я уселся за столик и просидел там примерно пят-шесть часов. Зато ноги отдохнули.

Постепенно местечко начало заполняться народом. В основном это были ребята, по виду студенты, только одетые как клоуны – какие-то голубые драные джинсы, футболки, парни все бородатые и в темных очках, а девицы с такими прическами, словно у них на голове птицы гнезда вили. Потом на сцене появились ребята из ансамбля и начали устанавливать аппаратуру. Их было всего трое или четверо, зато железяк, которые они подключали в розеткам, не счесть. Прямо скажем, никакого сравнения с тем, что было в Студенческом союзе в университете. Вот только Дженни Керран нигде не было видно.

Подсоединив все свои штуковины, они начали играть, и играли они, скажу я вам, по-настоящему громко! Здорово напоминало рев взлетающего самолета, и к тому же замигали разноцветные лампочки. Но публике это понравилось, и когда ребята закончили, те начали радостно вопить. Потом в угол сцены упал луч прожектора – и там оказалась Дженни собственной персоной!

Она здорово переменилась с тех пор, как мы последний раз виделись – во-первых, отрастила волосы до задницы, а во-вторых, на ней были солнцезащитные очки – и это ВЕЧЕРОМ! На ней были голубые джинсы и блузка с таким количеством заклепок, что она походила на пульт телефонного коммутатора. Группа снова заиграла, а Дженни запела. Она схватила микрофон, выдернула его из гнезда и принялась носиться с ним по сцене, прыгая, приседая, размахивая руками и волосами. Я пытался понять, о чем она поет, но музыка играла слишком громко. Странно, что еще крыша не обвалилась. Что бы это все могло значить? – подумал я.

Наконец, наступил перерыв, и я начал протискиваться к входу на сцену. Но там стоял какой-то парень, он сказал, что туда нельзя. Я вернулся назад, на свое место, и тут заметил, что народ как-то странно глазеет на мою военную форму.

– Ну и костюмчик ты себе оторвал! Класс! – сказал кто-то, а другой парень добавил:

– Это настоящая?

Я снова почувствовал себя как идиот, и решил выйти прогуляться и хорошенько все это обдумать, и гулял так примерно с час. Когда я вернулся, то у входа стояла длинная очередь. Я пошел вперед и попытался объяснить парню у входа, что внутри остались мои вещи, только он все равно сказал мне встать в хвост. Я так и сделал, и простоял там примерно с час, слушая музыку, доносившуюся из бара. Должен заметить, что когда слушаешь ее с расстояния, она воспринимается как-то лучше.

Ладно, через какое-то время мне это надоело, и я обошел бар и устроился сзади на каких-то ступеньках. Сижу и смотрю, как крысы гоняются друг за другом среди мусорных куч. Потом вынул из кармана гармонику и заиграл, просто чтобы убить время. Из клуба доносились звуки музыки «Треснувших яиц», и через некоторое время я приспособился к их ритму и стал играть в унисон. Правда, пришлось использовать только половину отверстий, иначе не получалось. Через какое-то время я понял, что и сам могу импровизировать в этом духе в си-мажоре, и когда играешь эту музыку, а не слушаешь ее, она кажется вовсе не такой уж противной.

И вдруг дверь позади меня распахнулась, и на пороге оказалась Дженни! Наверно, у них снова наступил перерыв, только я не обратил внимания и по-прежнему играл на гармошке.

– Кто здесь? – спросила она.

– Это я, – ответил я, но Дженни, наверно не услышала, потому что высунула голову из двери и снова спросила:

– Кто это тут играет на гармонике?

Я поднялся, немного смущаясь своей формы, но все-таки ответил?

– Это я, Форрест Гамп.

– Кто-кто? – переспросила она.

– Форрест.

– Форрест?! ФОРРЕСТ ГАМП! – и тут она выбежала из двери и бросилась в мои объятия.

Мы вернулись на сцену как раз к концу перерыва, когда ей нужно было петь. Оказалось, Дженни не просто прекратила учиться, ее вышибли из колледжа, когда обнаружили в комнате одного парня. В те времена за это исключали из университета. А банджоист предпочел удрать в Канаду, чтобы не идти в армию, и группа распалась. Дженни пришлось немного пожить в Калифорнии, и она бродила там с цветами в волосах, но потом ей не понравилось, что эти ребята вечно под кайфом, и потом она встретила парня, который забрал ее в Бостон. и они

Читать далее...

И вот я снова обогнул полмира, чтобы на этот раз оказаться в Пекине.

В нашей команде по пинг-понгу собрались самые разные парни, и ко мне они относились очень хорошо. Китайцы тоже оказались неплохими ребятами, совсем не похожими на тех косоглазых, что были во Вьетнаме. Во-первых они были очень чистые, и к тому же вежливые. Во-вторых, они не стремились меня пристрелить.

Кроме того, Госдепартамент послал вместе с нами парня, который должен был учить нас тому, как вести себя с китайцами, и вот он-то был самым неприятным из всех. Прямо скажу, это был порядочный кусок дерьма. Звали его мистер Уилкинз, он всегда носил с собой дипломат и его волновало только то, начищены ли его туфли и выглажены ли брюки. Не сомневаюсь, что просыпаясь по утрам он первым делом протирал свою задницу.

Этот Уилкинз вечно ко мне придирался.

– Гамп, – говорил он, – если китаец тебе кланяется, ты должен кланяться в ответ. Гамп, нужно держать себя прилично на публике. Гамп, почему у тебя на брюках пятна? Фи, Гамп, ты ведешь себя за столом, как свинья!

Вот в этом он, наверно, был прав. Эти китаезы едят двумя такими маленькими палочками, просто невозможно с их помощью засунуть в рот хоть сколько-нибудь еды, так что большая ее часть оказывалась на моих брюках. Неудивительно, что я не видел ни одного толстого китайца. Мне кажется, им следовало бы все-таки научиться есть вилками и ложками.

Ладно, мы сыграли в этими китаезами кучу партий в пинг-понг. У них было несколько неплохих игроков, но мы держались. Вечерами они обязательно находили нам какое-нибудь дело – то банкет, то концерт. Однажды мы должны были ехать в какой-то ресторан под названием «Пекинская утка», и когда я спустился в вестибюль отеля, Уилкинз мне говорит:

– Гамп, отправляйся в номер и надень другую рубашку. Эта выглядит так, словно ты кидался тортами.

Потом отвел меня к портье, говорившему по-английски, и сказал ему написать для меня записку по-китайски, что мне нужно ехать в ресторан «Пекинская утка». Эту записку я должен был отдать шоферу такси.

– Мы поедем вперед, – сказал Уилкинз, – а ты дашь эту записку шоферу и он тебя отвезет, куда нужно. – Так что я спокойно вернулся в номер и надел новую рубашку, как и говорил Уилкинз.

Ладно, перед отелем я нашел такси и шофер меня повез. Я начал было искать записку для него, и тут понял, что наверно забыл ее в старой рубашке, только к этому времени мы были уже далеко от отеля. Шофер все время поворачивался ко мне и что-то спрашивал, наверно, куда мне ехать, а я отвечал ему – «пекинская утка, пекинская утка», а он только пожимал плечами и возил меня по городу.

Так шло примерно с час, и должен сказать вам, что Пекин я-таки повидал. Наконец, я постучал по его плечу и когда он повернулся, начал махать руками, как крыльями, говоря: «пекинская утка!». Тут он широко улыбнулся, закивал головой и мы рванули. И с тех пор, как только он ко мне поворачивался, я начинал махать руками. Примерно через час мы остановились, и когда я выглянул в окно. то оказалось, что мы приехали к аэропорту!

Ну, было уже поздно, а я ничего не ел, и довольно-таки проголодался. Так что, как только мы проехали мимо какого-то ресторана, я сказал ему остановиться и выпустить меня. Я ему дал пачку этих странных китаезных денег, которые нам всем выдали, он что-то взял, а остальные отдал мне.

Я вошел в ресторан и почувствовал себя так, словно я на Марсе. Ко мне подошла девушка и как-то странно посмотрела на меня, и дала меню. Меню было на китайском языке, но подумав, я ткнул пальцем последовательно в пять-шесть блюд, рассчитывая, что уж одно из них наверняка окажется съедобным. На самом деле, они все оказались вполне съедобными. Я поел, заплатил и вышел на улицу, чтобы найти свой отель. Однако проходив по улице несколько часов, я так ничего и не нашел, и тут меня поймали.

Оказался я в тюрьме. Потом появился большой китаеза, говоривший по-английски, и он стал задавать мне разные вопросы и угощал сигаретами, точь-в-точь как в кино, а на следующий день меня наконец выпустили. Мистер Уилкинз пришел в тюрьму и примерно час проговорил с китаезами, и они меня отпустили.

Мистер Уилкинз был вне себя.

– Гамп, ты понимаешь, что они приняли тебя за шпиона!? – сказал он.

– Ты понимаешь, что мог свести на нет все наши усилия?! Ты что, сошел с ума?

Хотел я ему ответить, что я самый обычный идиот, да не стал. В общем, мистер Уилкинз купил у уличного торговца большой воздушный шарик и привязал его пуговице на моей рубашке, чтобы найти меня «в любой момент». И еще он приколол мне на грудь табличку, где было написано, кто я и где живу. Я чувствовал себя круглым дураком.

Однажды нас всех погрузили в большой автобус и повезли к большой реке, на берегу которой стояло множество китаез в форме, так что мы

Читать далее...

Пока мы летели домой через Тихий океан, подполковник Гуч прожужжал мне все уши про то, каким героем я буду в Штатах, какие парады будут проведены в мою честь, и что я просто не смогу ничего купить выпить или поесть, потому что мне не дадут – все будут стремиться угостить меня. Он сказал еще, что армия собирается отправить меня в турне по Штатам, чтобы вербовать новых парней и продавать какие-то акции, и что со мной будут обращаться «по-королевски». Как выяснилось, это была правда.

Когда мы приземлились в Сан-Франциско, на поле нас встречала целая толпа людей. У них в руках были разные флаги, лозунги и все такое. Подполковник Гуч выглянул из окна самолета и сказал, что странно – нет духового оркестра. Но потом оказалось, что и этой толпы нам было вполне достаточно.

Только мы вышли из самолета, как толпа начала выкрикивать какие-то лозунги, а потом кто-то залепил большим помидором прямо в лицо подполковнику Гучу. И тут начался кошмар: несмотря на полицейских, толпа прорвалась к нам, и они начали нас всячески обзывать. Их было около двух тысяч, у многих были бороды. В общем, так страшно мне еще не было с того самого дня на рисовом поле, когда убили Баббу.

Подполковник Гуч пытался счистить со своей физиономии помидорину, и вообще вести себя достойно, а я решил – черт с ним с достоинством, ведь их примерно тысяча на каждого из нас, а оружия у нас нет. И я решил спасаться бегством.

Толпа только и ждала того, чтобы за кем-нибудь погнаться. и они ринулись за мной, точно так же, как мальчишки, когда я был маленьким. Они кричали и вопили и махали мне руками. Я пробежал почти всю взлетную полосу, а потом всю дорогу назад к терминалу, и это было похуже, чем когда за мной гнались эти кукурузные придурки из Небраски во время матча на кубок Оранжевой лиги. Наконец, я забежал в туалет и спрятался там в кабинке, и сидел там, за запертой дверью, пока я не решил, что они ушли и можно идти домой. Наверно, я просидел там не меньше часа.

Выбравшись из туалета, я спустился в вестибюль, и обнаружил там подполковника Гуча, в окружении взвода морской пехоты, и массы полицейских. Вид у него был очень грустный – но как только он меня заметил, как тут же закричал:

– Гамп, Гамп! Быстрее, рейс на Вашингтон держат специально для нас.!

Мы сели на этот самолет, и кроме нас, там оказалась куча штатских. Мы с подполковником уселись спереди, но не успел самолет взлететь, как все штатские почему-то переместились в хвост самолета. Я спросил подполковника Гуча, почему это они сбежали, а он ответил, что похоже, они что-то такое унюхали, чем от нас пахнет. Но, сказал он, об этом нечего беспокоиться – в Вашингтоне все образуется. Оставалось только на это надеяться, хотя даже такой болван, как я, мог бы сказать. что не все происходит так, как говорил подполковник.

Ну и потрясный вид открылся, когда мы долетели до Вашингтона! Капитолий, и Монумент, и все прочее, что я до этого видел только на картинках. А теперь они были за окном, совсем настоящие! Армия прислала нам машину, и нас отвезли в настоящий большой отель, где были лифты и прочая роскошь, и где носильщики таскают за вас манатки. До этого мне никогда еще не приходилось ездить в настоящем лифте!

Когда мы остались одни в номере, подполковник Гуч сказал, что пора пойти пропустить стаканчик в одном маленьком баре, где, насколько ему помнится, масса приятных девушек. Он сказал, что на Востоке люди гораздо более воспитанные, чем где-нибудь в Калифорнии. И опять он ошибся!

Мы уселись за столик, и подполковник заказал мне пива и себе тоже выпить, и стал излагать мне, как нужно вести себя завтра, когда сам президент приколет мне на грудь медаль.

Когда его речь была в самом разгаре, появилась какая-то приятная девушка и подполковник посмотрел на нее и распорядился принести еще пару пива. Наверно, он решил, что она официантка. Но она презрительно посмотрела на него и сказала:

– Да я тебе, грязный пидор, и стакан блевотины не подала бы. – А потом посмотрела на меня и сказала:

– Ну, а ты, медведь, сколько сегодня девчонок заломал?

Ну, и потом мы отправились назад в отель, и заказали там в номер еще пива, и подполковник Гуч окончил свой рассказ о том, как мне завтра себя вести.

Наутро мы отправились в Белый дом, где живет президент. Это большой красивый дом с лужайкой, похож на нашу мэрию в Мобайле. Сначала куча военных жали мне руку и говорили, какой я хороший парень, а потом настал момент прикалывать медаль.

Президент оказался здоровенным парнем, и говорил с техасским акцентом. Кругом собрались еще какие-то люди, какие-то девушки. похожие на служанок и мужчины, похожие на уборщиков, и все вышли в освещенный солнцем розовый сад.

Офицер начал зачитывать какую-то фигню, и все слушали, кроме меня, потому что я думал только о том, как бы пожрать –

Читать далее...

Я провалялся в госпитале Дананга два месяца. Не так уж много для госпиталя: там мы спали под сетками от москитов, деревянный пол чисто мыли дважды в день, в общем, от такого жилища я давно отвык.

И должен вам сказать, что там были люди, раненый гораздо сильнее, чем я

– у некоторых бедняг были не было рук, ног, кистей и ступней, и Бог знает чего еще. Некоторым пули попали в живот, грудь или в лицо, а по ночам палата напоминала камеру пыток, потому что ребята плакали, стонали, рычали и звали своих мамочек.

Рядом со мной лежал парень по имени Дэн, он горел в танке. Кожа у него была обожжена повсюду и из него торчали разные трубки, но я никогда не слышал, чтобы он кричал. Он говорил со мной совершенно спокойно. и через пару дней мы подружились. Дэн был из Коннектикута и преподавал там историю, пока его не загребли в армию и не отправили во Вьетнам. Он был такой умный, что его послали на офицерские курсы и сделали лейтенантом. Я был знаком со многими лейтенантами, но все они были такими же простыми парнями, как я, а Дэн был совсем другой.

У него была своя теория относительно того, что мы тут делаем – что-то вроде того, что это зло с благими целями, или наоборот, но так или иначе, мы делали не то. Как танковый офицер, он считал, что не дело воевать танками в местности. где большинство территории – болота или горы. Я же рассказал ему о Баббе и прочем, и он кивнул головой и грустно сказал, что пока это дело не кончится, погибнет еще немало таких, как Бабба.

Примерно через неделю, они перевели меня в другую часть госпиталя, куда помещали тех, у кого дела шли хорошо, но я каждый день приходил в интенсивную терапию, повидаться с Дэном. Я играл ему на гармонике, и ему нравилось. Моя мама прислала мне коробку с батончиками Херши, и они дошли до меня как раз в госпитале, и я хотел поделиться с ними с Дэном, но ничего не вышло, так как они разрешали ему есть только через трубки.

Мне кажется, что эти разговоры с Дэном сильно повлияли на меня. Я знаю, что мне не по силам изобрести свою теорию, потому что я идиот. А может быть, дело в том, что просто никто не хотел тратить время на разговоры со мной. По теории Дэна выходило, что все, что с нами происходит, что бы это ни было – это все происходит в соответствии с природными законами, которые управляют всем миром. Теория была слишком сложная, но суть я понял и это изменило все мои представления о мире.

Ведь всю жизнь до этого я ни черта не понимал в происходящем. Что-то случалось со мной, потом еще что-то, потом еще – и я не видел в этом никакого смысла. Но Дэн объяснил мне, что все это – часть одного большого плана, и наше дело – понять, в чем этот план, и найти свое место в нем. После того, как я это узнал, окружающее стало для меня гораздо понятнее.

За это время мне стало гораздо легче, и моя задница поправилась. Врач сказал, что на мне все заживает, «как на собаке» или что-то в этом духе. В госпитале у них была комната для отдыха, как-то я забрел туда, а там двое парней играли в пинг-понг. Некоторое время я смотрел на них, а потом попросил дать поиграть. несколько первых мячей я пропустил, но потом как от нечего делать обыграл обоих парней.

– Ну и скор ты для такого великана, – сказал один из них. Я только кивнул в ответ. Потом я каждый день играл в пинг-понг, и неплохо научился играть, можете мне поверить.

Днем я навещал Дэна, а по утрам был свободен, и они разрешали мне делать все, что угодно. Для таких парней, как я, был специальный автобус, он отвозил нас в город, чтобы мы могли купить всякой хрени в лавчонках косоглазых в Дананге. Но мне это было ни к чему, поэтому я просто разгуливал и наслаждался пейзажами.

Около берега был рынок, на нем продавали рыбу и креветок. Я купил там креветок, и госпитальный повар сварил их для меня. Креветки были очень вкусные и я хотел, чтобы Дэн тоже их попробовал, но он сказал, что разве только мне удастся растолочь их и пустить по трубке. Он сказал, что попросит медсестру сделать это, только я понял, что он просто шутит.

В ту ночь я лежал на своей койке и думал о Баббе – как он любил креветок и как ему хотелось завести лодку. Бедняга Бабба! Назавтра я спросил Дэна, неужели, когда убили Баббу, это тоже соответствует чертову закону природы. Он ответил так:

– Должен сказать тебе Форрест, что эти законы не всегда приятны для нас. Но все-таки, это законы. Например, когда в джунглях мартышка попадается в лапы тигру, то это плохо для мартышки, но хорошо для тигра. Так вот обстоит дело.

Через пару дней я снова пошел на рынок, и там был один косоглазый с целым мешком креветок. Я спросил его, где он взял столько креветок, и он стал что-то бормотать, потому, что не понимал английского. Тогда я начал говорить при помощи языка жестов, как индейцы, и через некоторое время он меня понял и сделал знак, чтобы я шел за ним. Сначала я

Читать далее...

Ночь оказалась долгой и неприятной. Наши самолеты не летали, поэтому косоглазые долбали нас почти всю ночь совершенно свободно. Там были два гребня и седловина между ними, и они сидели на одном гребне, а мы на другом. А в седловине мы выясняли наши отношения – не могу только понять, кому потребовалась эта грязная лужа. Впрочем, сержант Кранц постоянно говорил нам, что нас прислали сюда не для того, чтобы мы что-то поняли, а чтобы делали то, что нам велят.

И скоро сержант Кранц велел нам, что надо делать. Он сказал, что мы должны установить крупнокалиберный пулемет в пятидесяти метрах влево от большого старого дерева в центре ложбины, там самое безопасное место. Насколько я мог судить, тут нигде не было безопасного места, даже там, где мы находились, Спускаться же в ложбину было верхом абсурда. Но мне пришлось поступить именно таким образом.

Я, пулеметчик Боунс, второй подносчик патронов Дойл и еще два парня, выбрались из щелей и начали спускаться по склону. На полпути вниз косоглазые заметили нас, и начали обстреливать из своего крупнокалиберного пулемета. Но мы успели скрыться в роще внизу, пока с нами не приключилось ничего плохого. Точно не помню, что такое метр, но думаю, что это примерно то же самое, что ярд. Поэтому, когда мы подошли к дереву, я говорю Дойлу:

– Может, нам лучше пойти налево?

Он как-то сурово на меня посмотрел, и прорычал:

– Заткни пасть, Форрест, тут повсюду косоглазые.

И точно, под деревом сидело шесть-семь косоглазых, они обедали. Дойл схватил ручную гранату, вытащил чеку и бросил к дереву. Она взорвалась еще не долетев до земли, и со стороны косоглазых раздались дикие вопли. Тогда Боунз открыл огонь из пулемета, а мы бросили еще несколько ручных гранат, на всякий случай.

Потом мы нашли местечко для пулемета и сидели там, пока не стемнело, а потом и всю ночь – только ничего не случилось. Мы слышали все, что творилось вокруг, но нас никто не трогал. Взошло солнце, мы проголодались и устали, но по-прежнему сидели там. Потом пришел связной от сержанта Кранца, и сказал, что наши собираются занять седловину после того, наши самолеты сотрут косоглазых с лица земли, а это произойдет через несколько минут.

И точно, появились самолеты и стали бросать свои бомбы, все начало взрываться и косоглазых стерли с лица земли.

Потом на гребне появились наши, и начали постепенно спускаться в ложбину. Но как только они начали это делать, как отовсюду начали стрелять, и начался кромешный ад. Нам никого не было видно, потому что джунгли такие же плотные, как веник и сквозь них ничего не видно. Ясно только, что кто-то стрелял в наших. Может быть, это были голландцы – или даже норвежцы? – кто знает!

В это время наш пулеметчик, Боунз, очень занервничал, потому что он уже понял, что стреляют-то откуда-то позади нас, то есть, косоглазые находятся между нами и нашими позициями, то есть, мы тут совершенно одни! Он сказал, что рано или поздно, если они не опрокинут наших, то вернутся к себе этой дорогой, и если они наткнуться на нас, нам придется нелегко. То есть, он имел в виду, что хорошо бы нам смотаться отсюда побыстрее.

Собрали мы наши манатки и только двинулись назад к гребню, как Доул остановился и показал вперед – там была целая куча вооруженных до зубов косоглазых, они поднимались по холму навстречу нашим. Конечно, лучше всего было бы нам с ними подружиться и забыть прошлые обиды, только это все равно бы не получилось. Так что мы спрятались в кустах, и дождались, пока они не поднялись на гребень. Тогда Боунз начал стрелять из пулемета, и убил примерно десять или пятнадцать косоглазых.

Я, Дойл, и другие тоже парни начали кидать гранаты, и все шло хорошо, пока у Боунза не кончились патроны и ему не потребовалась новая лента. Я дал ему новую ленту, но только он приготовился нажать спусковой крючок, как пуля угодила ему прямо в голову, и вышибла из него мозги. Он упал на землю, вцепившись в пулемет изо всех сил, хотя их-то у него уже не осталось.

Господи, как это было ужасно! И становилось еще хуже. Не говоря уже о том, что случилось бы, если бы косоглазые нас поймали. Я позвал Дойла, но он ничего не ответил, Я вынул пулемет из рук старины Боунза, и пополз к Дойлу, но они валялись на земле. Дойл еще дышал. Тогда я подхватил его на плечо, как куль муки, и побежал к нашим, потому что до смерти перепугался.

Пробежал я ярдов двадцать, а пули свистели вокруг, и я не сомневался, что одна из них попадет мне в задницу. Вдруг я прорвался из джунглей и выбежал на какую-то полянку, поросшую низкой травой. Там лежали косоглазые, лицом к нашим и, как я полагаю, обстреливали их.

Ну и что я должен был делать? Косоглазые были сзади меня, впереди меня, и прямо у меня под ногами. Я не придумал ничего другого, как заорать из всех сил и помчаться вперед. Наверно, я просто потерял голову, потому

Читать далее...

После финала Оранжевого кубка на кафедре физкультуры получили мои оценки за первый семестр, и тренер Брайант тут же вызвал меня на ковер. Видик у него был не самый добродушный.

– Форрест, – сказал он, – я еще могу понять, что ты провалил упрощенный курс английского, но чего я никак не возьму в голову – как тебе удалось получить пятерку по промежуточному свету, и кол по физре – ты, тот, кого назвали Самым выдающимся защитником в Юго-восточной лиге!

Не хотелось мне долго объяснять тренеру Брайанту – но какого черта я должен помнить, какое расстояние между голевыми линиями на футбольном поле? А тренер продолжал угрюмо смотреть на меня.

– Форрест, – сказал он, – мне очень жаль, но тебя исключают из университета, и я ничего не могу для тебя сделать!

Я долго стоял там, сцепив руки, и смотрел на него. пока до меня не дошел смысл его слов: мне больше не нужно играть в футбол! Мне придется уехать из университета, и наверно, никогда не увижу этих парней. Может быть, я не увижу даже Дженни Керран. Мне придется убраться из подвала, и я не пойду в следующем семестре уже на «продвинутый свет» – хотя профессор Хукс сказал, что я обязательно должен пойти. Не то, чтобы я понял все последствия его слов, на у меня тут же слезы на глаза навернулись. Я ничего не ответил тренеру Брайанту, просто стоял перед ним, опустив голову.

Тогда тренер Брайант тоже встал со своего места, подошел ко мне и обнял.

Он сказал так:

– Форрест, сынок, все будет хорошо. Я сразу понял, что так получится, еще когда ты в первый раз приехал сюда. Но я им всем сказал – дайте мне этого парня всего на один сезон. И это был потрясающий сезон, Форрест! Это точно. И ты совершенно не виноват, что Снэйк тогда закинул мяч на линию в четвертом периоде….

Я посмотрел ему в глаза, и заметил, что там тоже блестят слезы, хотя взгляд у него был твердый.

– Форрест, – сказал он, – в этом университете еще не было такого футболиста, как ты, и никогда не будет. Ты был лучшим!

Потом тренер Брайант отвернулся к окну и сказал:

– Счастливо, парень – жаль, что теперь тебе придется убрать свою задницу отсюда.

Так мне пришлось покинуть университет.

Сначала я вернулся в свой подвал, и забрал свои манатки. Бабба спустился к мне с парой банок пива и одну дал мне. Я никогда не пил пива, но теперь понимаю, почему этому парню оно так нравилось.

Бабба проводил меня до выхода из Обезьянника, и – вы не поверили бы своим глазам! – у выхода меня ждала вся футбольная команда в полном составе.

Они все стояли молча, а потом Снейк вышел вперед и пожал мне руку:

– Форрест, извини, что я тогда перебросил мяч.

А я ответил:

– Да ладно, Снейк, ерунда! – и тогда они все по очереди подходили ко мне и пожимали руку, даже старина Кертис, хотя у него рука была на бандаже, потому что он вышиб в Обезьяннике слишком много дверей.

Бабба предложил мне помочь донести манатки до автобуса, но я ответил. что дойду сам.

– Ну ладно, пиши, – сказал он. По дороге туда я проходил мимо здания Студенческого союза, но это было не в пятницу вечером, поэтому группа Дженни Керран неиграла, поэтому я сказал – ну и черт с ним. И сел на автобус.
x x x

Автобус приехал в Мобайл поздно ночью. Я не сообщил моей мамочке, что случилось, потому что она, наверно, разволновалась бы. Но когда я подошел к дому, то в ее окне горел свет, и когда я вошел, она стала кричать и плакать, как обычно, насколько я помню. Она сказала мне, что приключилось – оказывается, наша армия уже прознала про мои оценки в университете, и в тот же день к ней пришла повестка с требованием явится на призывной пункт. И если б тогда я знал, что потом случится, то никогда бы туда не пошел! ***

Через несколько дней мама отвезла меня на пункт. На всякий случай она дала мне с собой большую коробку с обедом – а вдруг я проголодаюсь по дороге, куда они нас повезут. Там было примерно сотня парней и пять или шесть автобусов. Огромный парень, сержант, орал на них на всех, а мама подошла к нему и сказала:

– Не понимаю, как вы можете забирать моего сына он ведь ИДИОТ.

А сержант только посмотрел на нее и сказал:

– А что вы себе думаете, мадам, остальные у нас что – Эйнштейны? и снова стал орать. Скоро он начал орать и на меня, и мы погрузились в автобус и поехали.

Со времен школы для психов люди всегда орали на меня: и тренер Феллерс, и тренер Брайант, и их амбалы. и теперь в армии. Но вот что я вам скажу – в армии на меня орали громче, дольше и противней, чем где бы то ни было! Они ВЕЧНО были недовольны. Кроме того, их никогда не интересовали мыслительные способности людей – они больше напирали на разные части тела и всякие процессы, сопутствующие пищеварению. Чаще всего, прежде чем

Читать далее...

Была одна тайна, которую узнали тренер Брайант и его амбалы, только никому о ней не говорили, даже себе самим. Они учили меня как принимать передачу! Каждый день после обычной тренировки два амбала и квартербек давал мне передачи, а я пытался поймать, они давали, а я пытался поймать, пока от усталости у меня язык не вываливался чуть не до пупа. Но постепенно я понял, каким образом их можно ловить, а тренер Брайант, он сказал, что это наше «тайное оружие», что-то вроде «адамовой бомбы» или что-то в этом роде. Потому что другие команды, давно поняли, что мне не бросают мяча, и не следят за передачами мне.

– Тогда-то, – сказал тренер Брайант, – мы и выпустим тебя, громилу – шесть футов, шесть дюймов, и двести сорок фунтов живого веса – и ты пробежишь сто ярдов за девять с половиной секунд. Вот это будет зрелище!

Бабба стал моим другом и научил меня еще песням на гармонике. Иногда он спускался ко мне в подвал, и мы играли вместе. Правда, Бабба говорил, что я играю куда лучше его. И скажу вам прямо – если бы не эта гармоника, я бы давно сложил вещи и покатил домой. только она меня и спасала от тоски. Даже не могу вам сказать, как мне было хорошо, когда я играл на гармонике. Мне казалось, что у меня мурашки начинают бегать, когда я играю на гармонике. Тут самое важное – язык, губы и пальцы, и еще как двигать шеей. Наверно, именно после всех этих тренировок у меня язык и стал высовываться еще длиннее, чем раньше, черт побери, если можно так выразиться!

На следующую пятницу Бабба дал мне свой одеколон и тоник для волос, и я весь прилизался, прежде чем пойти в Студенческий союз. Там собралось масса народу, а на сцене была Дженни Керран и еще пара-тройка человек. На Дженни было длинное платье и она играла на гитаре, кто-то еще – на банджо, а у одного была бычья скрипка, и он щипал струны пальцами.

Они очень хорошо играли, а Дженни заметила меня и показала глазами, чтобы я сел в первый ряд. Мне было так хорошо сидеть там на полу и слушать и смотреть на Дженни Керран. Когда я потом вспоминал это, то подумал, что нужно было тогда купить коробку шоколадных конфет, как у мисс Френч, и проверить, не хочет ли она тоже съесть конфет.

Так они играли час или два, и все были довольны. Они играли песни Джоан Баэз, Боба Дилана, Питера, Пола и Мэри. Я лег на пол и лежал там, слушая их с закрытыми глазами, а потом вдруг – не знаю почему – достал гармонику и начал играть вместе с ними.

Странная вещь получилась – Дженни как раз пела «Ответ знает только ветер», и когда я начал играть, она на секунду замолкла, и тот что с банджо, тоже замолк, и они так переглянулись удивленно, а потом Дженни широко улыбнулась, и снова подхватила песню, и тот что с банджо тоже подхватил, дав мне время попасть к ним в лад, и толпа стала мне подхлопывать.

В перерыв Дженни спустилась со сцены и подошла ко мне и сказала:

– Форрест, как это все понимать? Когда это ты выучился играть?

В общем, после этого я начал играть с группой Дженни. Каждую пятницу, если только не было выездной игры, я получал двадцать пять баксов. Я был словно в раю, пока не узнал, что Дженни Керран трахается с тем парнем, что играл на банджо.

Жалко, что по английскому у меня все-таки так и не получалось. Через неделю после чтения моей автобиографии мистер Бун и отдал мне домашнюю работу по поэту Водсворту, и сказал:

– Мистер Гамп, мне кажется, пора перестать забавляться и взяться за дело серьезно.

– Романтический период, – продолжал он, – вовсе не является эпохой «классического маразма». Кроме того, поэты Поуп и Драйден вовсе не являются парочкой «чудил».

Он сказал мне переделать эту штуку, и я понял, что мистер Бун не понимает, что я идиот, и ему еще предстоит это понять.

А тем временем кто-то кому-то чего-то сказал, потому что мой куратор с кафедры физкультуры вызвал меня и сказал, что мне не нужно ходить на лекции, а нужно утром придти к доктору Милзу в университетскую поликлинику. С утра пораньше я пришел туда и доктор Миллз сидел там, рядом с большой кучей бумаг, и он сказал мне сесть и стал задавать вопросы. Когда он кончил, то сказал мне раздеться – кроме трусов, отчего я после того случая в армии вздохнул легче – и стал меня обследовать, стукая по коленке мягким резиновым молоточком и заглядывая в глаза таким блескучим стеклышком.

Потом он попросил меня придти попозже днем и спросил, не могу ли я захватить свою гармонику, потому что он об этом слышал и теперь хочет, чтобы я сыграл мелодию на одной из его лекций. Я сказал, конечно, хотя это даже такому недалекому человеку, как я показалось странно.

На лекции было примерно человек сто, все были в зеленых халатах и делали заметки. Доктор Миллз посадил меня на возвышении на стул и поставил передо мной графин с водой.

Он много чего говорил, чего я не понял, но потом явно

Читать далее...

Когда я попал в университет, то тренер Брайант пришел к нам в зал, где мы стояли в спортивных шортах и футболках, и произнес речь. В общем, это была такая же речь, какую тренер Феллерс мог бы сказать, только намного проще, даже простак типа меня понимал, что дело тут серьезное! Он говорил кратко и понятно, и закончил тем, что последний человек, который окажется в автобусе по дороге на стадион, поедет не на автобусе, а в ботинке тренера Брайанта. Так точно! И мы не сомневались, что так и будет. Так что мы набились в автобус со скоростью света!

Все это происходило в августе, а в Алабаме в этот месяц жарче, чем в остальных местах. Можно сказать, что если положить на футбольный шлем яйцо, то оно сварится вкрутую за десять секунд. Разумеется, никто не пробовал это сделать, чтобы не разозлить тренера Брайанта. Такого никто и вообразить не мог, потому что тогда жизнь такого человека становилась просто непереносимой.

У тренера Брайанта были свои амбалы, чтобы управляться со мной. Они отвели меня туда, куда нужно, в красивое кирпичное здание в кампусе, которое кое-кто называл «Обезьянником». Эти амбалы отвезли меня туда в машине и проводили до порога моей комнаты. Жаль, что здание снаружи было красивое, а внутри не очень. Наверно. в этом здании давно никто не жил, потому что оно было такое грязное и загаженное, большинство дверей сорвано, и стекла выбиты.

Те парни, что лежали внутри на койках, ничего на себе не имели, потому что жара была в 110 градусов по Фаренгейту, а всюду носились жужжащие мухи. В холле всегда было полно газет, и сначала я боялся, что их заставят читать, но потом я узнал, что они нужны, чтобы класть на пол, иначе можно попасть ногой в какое-нибудь дерьмо.

Ладно, приводят меня амбалы в комнату и говорят, что хорошо бы тут был мой сосед, Кертис Как-его-там. Только его не было. Они побросали мои вещи, и показали мне где ванная – ну такой ванной не бывает даже на задрипанной автозаправке. А прежде чем уйти они мне говорят – ты с Кертисом должен подружиться, потому что у вас обоих мозгов не больше, чем у таракана. Я строго так посмотрел на него. потому, что мне надоел этот треп, а он сказал мне остыть и сделать пятьдесят приседаний. И я сделал, как мне было сказано.

Я расстелил на койке простыню, чтобы прикрыть грязь, и заснул. Мне снился сон. словно мы с мамой сидим в гостиной нашего дома, как это бывало летом в жару, и она поила меня лимонадом и говорила, говорила, говорила … и тут вдруг дверь комнаты вылетела. так что я до смерти напугался! В дверях стоял парень и у него был довольно жуткий вид. Глаза выпучены, во рту нескольких зубов не хватает, нос будто расквашен, а волосы стоят дыбом, словно его током тряхануло. Я решил, что это и есть Кертис.

Он стоял так, словно думал, что кто-то его ударит и оглядывался, а потом вошел внутрь комнаты прямо по вышибленной двери. Кертис вообще-то не очень высокий, и больше похож на шкаф или на холодильник. Он сначала спросил меня, откуда я родом, и я говорю, из Мобайла. Он говорит, что это занюханный городишко, а сам он из Оппа, того, где делают арахисовое масло, и если это мне не по вкусу, то он сам сейчас откроет банку, и намажет мне задницу! Этого разговора нам хватило на день или даже на два.

Днем на тренировке казалось, что жара стоит в тысячу градусов, и амбалы тренера Брайанта носились по полю, заставляя нас заниматься. У меня язык торчал изо рта, словно у собаки, но я старался, как мог. Потом они разделили нас, и приставили ко мне защитников, и мы начали отрабатывать проход.

Перед тем, как я приехал в университет, они прислали мне пакет с футбольными картинками, и я спросил тренера Феллерса, что мне с ними делать, а он просто покачал головой, и сказал, что ничего не надо делать – надо подождать, пока я приеду в университет. а там мне все скажут.

Теперь я пожалел, что послушался его, потому что как только я стал проходить защиту в первый раз, как повернул не туда, и передний амбал обрушился на меня, крича, неужели я не смотрел их картинок? Я ответил «угу», а он размахался руками, а когда остыл, то заставил меня бежать пять кругов по стадиону, пока они с тренером Брайантом решат, как со мной быть.

Тренер Брайант сидел на большой вышке, и когда я бегал свои круги. я видел, как амбал забрался к нему по лесенке и все рассказал, и тогда тренер Брайант вытянул голову и я почувствовал, как его взгляд обжег мне задницу. Потом по мегафону раздался голос:

– Форрест Гамп, подойти к тренерской вышке! – и тренер Брайант с амбалом спустились вниз. Я побежал к ним, мечтая только о том, что лучше бы я бежал от них.

Зато уж я удивился, когда увидел, что тренер Брайант улыбается! Он показал мне, чтобы я сел на скамью, и потом спросил меня – смотрел ли я картинки. Я начал было рассказывать, что сказал тренер Феллерс, но тренер Брайант, он меня остановил и приказал вернуться и

Читать далее...

Торжественное чествование Сборных команд Америки состоялось в городишке под названием Фломатон. Тренер Феллерс сказал, что это должно означать «железнодорожная стрелка». Нас посадили в автобус – пять-шесть человек, получивших приз – и повезли туда. Ехать было часа два, а в автобусе не было туалета. А перед выездом я выпил две бутылки лимонада, так что когда мы приехали в ФЛоматон, мне было по-настоящему плохо.

Дело должно было быть в актовом зале Фломатонской средней школы, и только нас туда привели, я и другие парни быстро нашли туалет. Но когда я попытался расстегнуть молнию на ширинке, в ней застряла рубашка. Я дергал, дергал, но ничего не получалось. Какой-то славный парнишка из команды соперников побежал за тренером Феллерсом, и тот примчался со своими двумя амбалами. Они тоже пытались расстегнуть мне ширинку, только и у них ничего не получилось. Один амбал сказал, что брюки надо резать, иначе не выйдет. Тут тренер Феллерс уставил руки в боки, и говорит:

– Вы что, думаете, что я приведу этого парня в актовый зал с расстегнутой ширинкой и его причинадалми, торчащими наружу? Как вы думаете я буду выглядеть после этого?! – Потом повернулся ко мне и сказал:

– Форрест, придется тебе завернуть кран, пока все это не кончится, а потом мы тебе поможем – идет?

Я кивнул, потому что, что просто не знал, что сказать, но подумал – денечек предстоит жаркий. И долгий.

В актовом зале собрался миллион народу, они улыбались и хлопали в ладоши, когда мы появились. Нас сели за длинный стол на сцене, и я понял, что денек в самом деле будет долгим. Похоже, что все хотели произнести речь

– даже официанты и привратники. Хотел бы я, чтобы тут была мама, она бы мне помогла, только она лежала дома с гриппом. Наконец, дошло дело до призов – позолоченных футбольных мячиков. Нам нужно было подойти к микрофону, взять приз, сказать «спасибо» и они еще спрашивали, не хотим мы еще что-то сказать, чтобы узнать, кем мы хотели бы стать в будущем.

Ну, все конечно просто брали приз и говорили «спасибо». Дошло до меня, и кто-то сказал по динамику – «Форрест Гамп!» (не говорил ли я, что у меня такая фамилия?), и я подошел, и они мне дали приз. Я подошел, взял приз и сказал в микрофон «спасибо». Все вдруг встали и стали хлопать. Наверно, им сказали, что я идиот, вот они и старались сделать мне приятное. Но я так поразился, что так и остался стоять на сцене. Тут все замолкли, и человек с микрофоном спросил меня, не хочу ли я что-то сказать. И я сказал: «Я хочу писать!»

Сначала все молчали. потом стали переглядываться, и что-то вроде бормотать, а тренер Феллерс подскочил ко мне, схватил за руку и утащил назад на стул. Весь день он на меня дулся, а когда банкет кончился, тренер и амбалы отвели меня в туалет, разрезали молнию, и уж будьте уверены, отлил я от души!

– Знаешь, Гамп, – сказал мне тренер Феллерс, после того, как я кончил, – у тебя положительно есть дар речи!
* * *

На следующий год ничего особенного не случилось, только кто-то распустил слух, что в юношеской сборной оказался настоящий идиот, и я стал получать письма со всей страны. Мама их собирала и сделала альбом. Однажды из Нью-Йорка пришла бандероль с настоящим чемпионским футбольным мячом, на нем расписалась вся команда «Нью-Йоркских янки». Как я им дорожил! Словно он был из золота! только однажды, когда я играл им во дворе, большой старый пес схватил его на лету, и сжевал. Всегда вот со мной такая незадача!

Однажды тренер Феллерс позвал меня в кабинет директора, и там был человек из университета. Он пожал мне руку и спросил – не было ли у меня мысли поиграть в футбол за колледж? Он сказал, что они за мной «следили». Я покачал головой, потому что не было у меня такой мысли. Никогда.

Похоже, все его очень уважали, потому что кланялись и звали его «мистер Брайант». Но мне он велел называть его «Медведь». Чудное имечко, да? Правда, он и в самом деле на медведя походил. Тренер Феллерс ему сказал, что вообще-то не шибко умный парень, а тот ответил, что у него в команде все такие. И что он поможет мне с учебой. Через неделю они мне дали тест, где была куча всяких вопросов, которых я никогда не видал, и скоро мне надоело, и я не стал отвечать дальше.

Через два дня Медведь вернулся, и тренер Феллерс затащил меня в кабинет директора. Похоже, Медведь чем-то тревожился, хотя был ко мне добр. Он спросил меня, правда я старался, когда писал тест? Я кивнул, а директор только закатил глаза. Тогда Медведь сказал:

– Очень жаль, но судя по этому тесту, этот парень – настоящий идиот.

Директор только головой кивнул, а тренер Феллерс стоял молча, засунув руки в карманы. Вид у него был кислый. Похоже, на этом и кончилась моя университетская карьера.

Однако моя неспособность играть в футбол в колледже нисколько не обескуражила армию США. Это было в последний

Читать далее...

Скажу так: жизнь идиота – не сахар. Люди сначала смеются, потом раздражаются, и начинают плохо относится к тебе. Говорят, нынче к увечным должны с добром, так скажу вам прямо – не всегда это так. А я-то вообще не жалуюсь, жизня у меня и так наполненная смыслом, так сказать.

Идиот я с самого рождения. У меня IQ ниже семидесяти, так что ошибки быть не может. Может, я скорее неполноценный, или дебил, но скажу вам так – сам себя я считаю полудурком. Ладно, тут главное – что не идиот. Когда говорят – идиот – так чаще представляют себе «монгольского идиота», ну, такого, у кого глаза косят, как у китаезы, и который на людях сам с собой развлекается…

В общем, мыслю я не слишком шибко, хотя и поумнее, чем кое-кто думает. Потому что в мозгу у меня все не так происходит, как им снаружи видится. Например, понимаю-то я все хорошо, а вот когда доходит дело до сказать, так тут я швах. Ну вот например…

Иду я как-то по улице, а один мужик во дворе копается. У него полно кустов, чтобы сажать, он мне и говорит: «Форрест, денег хочешь заколотить?» А я отвечаю: «Угу!» Ну, он мне велит землю лопатить, мусор таскать. Грязи одной было тачек десять или двенадцать, а жара стояла страшная, и вот их таскай. Кончил я, а он лезет в карман и вынимает доллар. Мне бы ему скандал закатить за такую плату, а я что? Взял этот доллар и сказал еще «спасибо», или что-то еще промямлил. И побрел по улице, подбрасывая этот вонючий доллар на ладони, прям как идиот.

В общем, ясно?

Да, про идиотов я ведь много чего знаю. Наверно, только про них-то я и знаю, потому что о них я все прочитал. Ну, и про этого парня Доустоуеуски, про его идиота, и про шута короля Лира, и про фолкнеровского идиота, Бенджи, и даже про старину Бу Рэдли из «Убить пересмешника». Вот это был парень серьезный. Но больше всего мне нравится старик Ленни из «О людях и мышах». Эти ребята писатели хорошо идиотов понимают, да, нужно отдать им должное. В общем, я с ними согласен. Да и любой идиот тоже согласится, ха-ха!

Мама назвала мне Форрестом в честь генерала Натана Бедфорда Форреста, что в гражданскую воевал. Она даже хвастала, что мы с ними какая-то родня. Говорила, что большой был человек, великий даже. Только вот оказалось, это он Ку-клукс-клан основал, ну, такой клуб, да, после той войны. Даже бабушка говорила, что они ребята были очень плохие. Тут я с ней согласен. Вот ведь и у нас тоже – был один такой, Крутой Пифпаф, или как он там себя называл, у него магазинчик оружейный был в городе, а мне тогда было лет двенадцать, шел я мимо и глядь через витрину – а у него такая петля, как для виселицы, он увидел, что я гляжу, как наденет петлю на шею и язык высунул, чтобы меня напугать. Я как дал деру, и спрятался на стоянке за машинами, пока полиция не наехала и домой меня не отвезла, прямо к маме. В общем, не знаю, что там еще натворил этот генерал Форрест, но вот этот Клан – это была идея не самая хорошая. В общем, так уж получилось, что я стал Форрестом.

Мама у меня была хорошая. Это каждый вам скажет. Папу убили вскоре после рождения, я его не знал. Он работал в доках, грузчиком, и как-то кран переносил огромный тюк с бананами с корабля компании «Юнайтед Фрут» прямо над ним, и что-то там стряслось и сетка полетела прямо на папу и в лепешку его раздавила. Слышал я как-то разговор об этом случае – страшное говорят было зрелище, месиво такое из полутонны бананов и моего папочки. Так что бананы я не слишком долюбливаю, разве что пудинг из них ем. Это я и в правду люблю.

Мама получила пензию от «Юнайтед Фрут», маленькую, так что приходилось брать в дом жильцов, и это было окей. Пока я был маленьким, она меня держала дома, так что другие ребята на меня не наезжали. Летними вечерами, когда становилось душно. она сажала меня в гостиной, закрывала все шторы, так что становилось черно, как в угольном ящике, и приносила графин с лимонадом. Потом она говорила со мной, так, ни о чем, как говорят с собакой или кошкой, но мне это нравилось, я к этому привык, мне от звука ее голоса становилось так спокойно и славно.

А ведь сначала, она пускала меня играть во дворе как все, потом увидела, что ребята меня дразнят. Однажды один парень так стукнул меня палкой по спине, что остался жуткий рубец, и после этого она мне сказала, чтоб я с ними не играл. Ну тогда я начал играть с девочками, только толку не было, они от меня все удирали.

Мама все считала, что учиться мне в обычной школе, потому что тогда я буду как все. Только когда я туда немного походил, оттуда приехали и сказали маме, что мне нельзя учиться как все. Все же младшие классы мне кончить дали. Пока училка что-то там себе говорила, я сидел и думал о чем-то – сам не знаю о чем, только я смотрел на птиц и белок, и вообще на всякую жизнь на большом старом дубе за окном. Когда она замечала, то шипела на меня. А то это странное существо начинало на меня орать, и выгоняло в коридор. И там я

Читать далее...

Уинстон Грум
Форрест Гамп
Посвящается Джимбо Мидору и Джорджу Рэдклиффу: за хорошее отношение к Форресту и его друзьям


Есть своя радость в безумии,
Только безумцам ведомая.
Драйден

[369x363]
Вот, взялся писать новую повесть. Если всё сложится хорошо, получите начало ко вторнику-среде. Но вопрос стоит боком - имена. Именаааа! У меня ужас с именами.

Основных (главных/ключевых) героев всего двое. Он и Она (по умолчанию именно так, да и некоторое время такими будут). Имена им надо придумать. Вот кратко о внешности-характере.

Она: достаточно высокая, под метр восемьдесят, болезненно худая, скулы высокие, большие, глубоко посаженные глаза или зеленые или серые, волосы черные, каре, бледна. Характером, наверное, напоминает кошку, то есть, одновременно игрива и опасна, может и на коленках помурлыкать, может и цапнуть.

Он: чуть ниже ростом, тоже бледен, сильно выделены вены, обладает отличной фигурой, черными глазами и темно-русых тонких волос ниже плеч. Нос с горбинкой, лицо угловатое. По характеру не определился пока - он точно уперт, своенравен, слегка самовлюблен, утрированно чувство собственного достоинства.

Пока что Ее я хочу назвать Фелицией, т.к. укороченный вариант интересен – Лиш. Совучен с Leash – поводок. А Он не красавец, вот и выходит Freak on a leash (как двусмысленно-то!) – Уродец на привязи.

Он доселе был Кейн,- не знаю почему.

Имена ищу европейские, западные, пока не определился. Откуда оба, наверное, Франция. Хотя, хз.

Если чем-то поможет, у них идет типичная пара вампир и его донор, так как Она слишком часто Его будет донимать, подначивать, дразнить и пилить, а Он в свою очередь успешно игнорировать, терпя это.