Используя геймерскую лексику, состояние постсовременности сравнимо с бесконечным самоповторяющимся истреблением респаунящихся монстров и прохождением дополнительных квестов «по набиванию опыта», как бы оставляя на «десерт» основную сюжетную линию, в действительности оказавшуюся забагованной и непроходимой. Приходиться констатировать то положение дел, при которых мы вряд ли отметимся чем-то глобальным, осмысленным, экзистенциальным; остается заниматься полировкой и комбинированием исторического прошлого, или стерильными фантазмами о грядущем.
Беспокоит одна-единственная вещь – «демократизация» и дигитальность знания, миниатюризация и доступность информации привела к абстинентной картине. Все движется к обретению собственного исторического аватара. То, что было частью мимолетного разговора, стало важнейшим компонентом индустрии обыденной коммуникации, то, что пребывало исключительно в устах сплетников и слухачей, приобрело статус благороднейшей истории.
«Двигаться по пути наименьшего сопротивления» – кредо, которое с хозяйской теплотой мог бы принять любой временной отрезок человеческой цивилизации, сейчас стало просто корневым девизом. Лень, конформизм, усталость, консервация, «да бог знает» еще какое качество придется сделать ответственным за те изменения, что происходили и происходят с нами; сначала мы непринужденно восприняли наше цифровое окружение, постепенно включая его внутрь себя, а теперь мы даже не осознаем суть происходящего в этом информативном хаосе. Если ранее образование было элитарной судьбой и осуществлялось посредством выбора, ознакомления, переработки словесных находок и неудач. То сейчас, в век «электризованного знания» ни оптимальный выбор не возможен в виду беспрецедентного изобилия, а удачная находка подобна лотерейному джек-поту.
Мы настолько свыклись с нейтральностью, бесстрастностью, не принужденностью бытовой рутины и ожидаемой эксцентрики развлечений, что иногда пропускаем нечто реально стоящее, а не затерявшееся во временных глубинах рецитаций и повторений. Так «истина» (даже если бытие таковой рассматривать как вполне реальную вещь) осталась бы предметом обладания локальной микрогруппы, она сама по себе просто не способна глобально миссионерствовать и сделаться всеобщим достоянием. Весть о распятом Христе теперь растворилась бы в новостной каше террористических жертв, бытового насилия, ДТП-злоключений, модифицировавшись в трагическую историйку на несколько мегабайт и найдя окончательное место упокоения на устаревающих студийных винчестерах. Ужасающий своей случайностью и непредсказуемостью удел, некогда уготованный античным роком, перенесен в края медийных фабрик и заводов. В аристотелевской бинарсти формы и содержания чудовищная разбалансировка в пользу первого расколола классические каноны, сделав второе пожизненной пленницей ранее третичных – способов представления и распространения, «пиар»-технологии, «вселенной вирусной дистрибуции». Трудно заставить себя уважать известного человека и его труды, если это возвышение случайно и несправедливо (всегда существуют десятки и сотни лучших, умерших в безвестности и нищете, соответственно в постсовременном небытие). «Слава опередила тебя» - это смертельный приговор сегодняшней культуре, где смыслы подменены их дистрибутивом.
Радикализм умер, ребята!!! Почему? Да потому что каждая последняя сволота пытается заработать на его честных и благородных позывах. Еще в молодецкие годы модерна все самые разудалые, направляющие к приятной эмансипации, идеи были высказаны и распроданы мелким тиражом. Без задней мысли, незаметно, в тихую, «ради благих целей» доморощенного агитпропа… К несчастью, благочестивейший люд «декабристов», анархистов и прочих освободителей не «впорол» в ту ситуацию, что такими редкими, хоть и очевидными по своей сути (скажите, ну что может быть очевиднее сентенции о равенстве и братстве меж одинаковыми видовыми особями?), истинами нельзя безрассудно разбрасываться посредством «легко»доступных книжиц и вдохновенных бесед. Эти вещи отвращаются доступных объяснений, ибо нисходя до обывательских рассуждений о решаемой бытовой задаче типа мытья посуды, она умирает. «Освободись от репрессии» - это же так очевидно, а, значит, решим после обеда, что с этой проблемкой делать. Нет, радикальные вещи требуют досконально развернутого ответа, нелицеприятного к жаждущему разуму реципиента (действительно, сложнее задачи кардинального изменения социальной или интеллектуальной реальности вряд ли найдешь), либо предельно молчаливейшего действия, не апеллирующего к мыслям, трактовкам, а руководствующегося т. наз. революционной интуицией. Скажите, разве радикализм, ну хоть чуточку, совместим с настоящим, которое с той широкоротой убедительностью и таким открытым интересом выслушает все аргументы, претензии, чтобы впоследствии спокойно отправиться восвояси, в спячку индифферентизма, без тени позыва к действию. Нас окружают люди (это, собственно, мы и есть), которые просто бредят революционной мифологемой, готовы в прах стереть дружелюбно настроенного идеологического оппонента (чаще всего, невинные, недалекие консерватора), но элементарно бороться с системой господства и подчинения просто неспособны. Наступает некий про-государственный, конформистский паралич. Иронично относился к энергетическому вампиризму, но в сфере знаков он, вероятно, существует. Сколько замечательных гомилий к свободе сыпется с леворадикальных кафедр, ни одну ни пропускаем. Тот аппетит, с котором мы аддиктивно подходим к потреблению разнообразнейших радикализирующих повествований и сверхосвобождающих героев, должен разгневать наши запущенные в невнимании телеса. Здесь фрейдистский «замут» с базовыми инстинктами перестает быть органичным, вменяемым.
Дело здесь не в апокалиптических вожделениях конца света, финализме, антиисторичности, ибо, когда и где (?!) он настанет, - не наша забота, ну, разве может кто-то ныне претендовать на глобальные профетические таланты. Жалость и сетования накрывают при взгляде на этот всепорабощающий инструмент перемола искренних, беззаветных, иногда инфантильных грез радикализма в пупырчатый, коннотативный продукт рейтингов, продаж, рецензий. Ведь сам по себе фундаментальный посыл радикализма не то что не совместим, а прямо противоположен интеллигентно размеренному обсуждению на форумах, оживленно пьяной застольной «дискуссии», или ни к чему не обязывающим россказням на публике. Кардинальность мысли передергивает все тело, заставляет зудеть кожу, она сравнима с предельными физиологическими процессами. Нам же подают, точнее мы сами так потребляем, очередную модную продукцию – средство щекотания нервишек. Разве мы не получаем легкий «ободряюще-возвышающий» знаковый наркотик, позволяющий чувствовать себя достойным представителям расы, не потерянным для благородных чувств человеком, и это, оставаясь сидящим на диванчике с консюмеристским пивком.
Даже сами, действительные по жизни, революционеры испорчены этим безответственно идеалистским, медийным радикализмом. Когда они подготавливают террористические акты, либо совершают рутинную партийную работу, их мозг исподтишка накрывается некими гигантистскими медийными заботами. Сознание замылено старанием спасти, обезопасить фиктивный «мультипликационный» мир. Все эти реальные «щепки» соотносятся лишь с тем глобальным знаковым «лесом». Случайные жертвы просто отбрасываются из сознания, но ни как конкретный казус безответственности и антигуманизма, а как серьезный симптом неудачи, лузерства в сравнении с медийным преизбытком. Люди погибают и это плохо, но не потому что это преступление против живой плоти, а так как это маленькие, недостаточные шажочки к глобальным завоеваниям.
Кто бы мог подумать, что Ленин будет сообразовываться с «V», но именно так все происходит. Вернее первый приобрел черты второго и на том революционная динамика остановилась. Вся сложность и своеобразие течения власти нивелируется до плакатных фраз профанирующего медиа. «Или изменить порядок целой страны, или… хотя вряд ли мне это удастся, ведь здесь столько трудов и сил нужно привнести, даже жизнь… Бог ты мой, а мысль такая
Иван III добился объединения русских земель в рамках единого государства. Но строй и облик этого государства окончательно опре-делились лишь при его внуке Иване IV Васильевиче, получившем прозвище Грозный. Иван родился 25 августа 1530 г. в семье великого князя Василия III. Будучи трех лет от роду он лишился отца, а в не полных восемь лет – матери, Елены Глинской. В соответствии с завещанием Василия III правление государством перешло в руки бояр, которые должны были передать власть княжичу по достижении им совершен-нолетия. Когда Ивану исполнилось 16 лет, митрополит Макарий и Боярская дума короновали его на царство. Образование Московского царства стало крупнейшей вехой русской истории. Русские цари не претендовали на право быть наследниками византийских императо¬ров, не насаждали императорского суверенитета, а всего лишь добивались паритета с западноевропейскими монархами. Коронация Ивана IV на первых порах имела ограниченное значение. Она символизировала начало самостоятельного правления Ивана и конец боярской опеки над ним. Ситуация стала меняться, когда Московское царство осуществило крупнейшие завоевания на Востоке. Победы имели особое значение, поскольку они поставили под власть православного царя басурманские орды. Начало сбываться предвидение книжников о превращении России в новое «Ромейское царство» – оплот истинной христианской веры во Вселенной. Отныне царь имел все основания для обращения за благословением к главе вселенской православной церкви. В ответ на обращение Константинопольский патриарх в 1561 году известил Ивана, что вселенский собор признает законность его царского титула. По времени санкция патриарха совпала с моментом наивысших военных успехов Москвы. Люди средневековья представляли себе мировую политическую систему в виде империи со строгой иерархией. Королевства и княже¬ства, составлявшие эту иерархию, занимали разные ее ступени. Принадлежность к единой христианской империи определяла харизматический характер власти монархов, нередко подкреп¬лявшийся ссылкой на некое символическое родство с императорской фамилией. В Московской Руси широкое распространение получила легенда о римских предках царя. В XVI веке много сотен русских князей вели свой род от Рюрика, но лишь Иван IV раздвинул рамки генеа¬логического мифа и выступил с претензией на родство через Рюрика с римскими цезарями. Представление о том, что Прус, родной брат римского императора Августа, был родоначальником московской династии, стало частью политической доктрины царя. Преемствен¬ность Московского царства с «Первым Римом» подкреплялась ссыл¬кой на генеалогию, преемственность со «Вторым Римом» – Византией – указанием на «шапку Мономаха». Царский титул не заключал притязаний на мировую гегемонию. Он воплощал религиозно-политическую доктрину, в силу которой православная Российская держава стояла выше любого католического или протестантского, т.е. не истинно христианского королевства и княжества. Грозный пренебрежительно отзывался о польских «вы¬борных» королях, шведской династии, английской королеве.
С чрезвычайной силой церковный характер царской власти, ее церковную функцию выражал Иоанн Грозный. Еще в посланиях старца Филофея царь именуется «хранителем православной веры», то есть имеет церковные задачи и власть, а митрополит Макарий доходит до такой формулы: «Тебе, государь, Бог вместо Себя избрал на земле и на престол вознес, поручив тебе милость и жизнь всего великого Православия». И в первые годы правления Ивана IV эти идеи были собраны воедино и систематизированы митрополитом Макарием с тем, чтобы объединить темы церкви, династии и земли и привязать их к имперскому наследию. Результатом его трудов стали две книги: «Великие Четьи-Минеи» и «Степенная книга царского родословия». Первая включала жития святых, решения церковных соборов, поучения, послания (в том числе и Филофея) и исторические документы, распо¬ложенные таким образом, чтобы читать их можно было еже¬дневно на протяжении года. Подбор материалов служил демонстрацией того, что целью божественного промысла от сотворения мира являлось установление на земле подлинной христианской империи и что именно Русь была призвана исполнить эту цель. Ее правитель «повсюду под сводом не¬бесным один христианский царь, восседающий на священ¬ном троне Господнем святой апостольской церкви... в богоспасенном граде Москва». Эти тексты были утверждены на двух церковных соборах, 1547 и 1549 годов, одновременно с канонизацией большого числа местных святых, и это стало подтверждением как единства московской церкви.
В последние годы жизни, начиная с 1560 года, Макарий инициирует работу еще и над «Книгой степенной царского родословия», которую составляет духовник и восприемник Макария будущий всероссийский митропо¬лит Афанасий (в миру – Андрей). В этом произведении предпринята попытка систематического прагматического изложения истории Русского Московского царства в форме генеалогической преемственности от Рюрика через Владимира Святосла¬вича до Ивана Грозного
На вопрос феминизма – «А как насчет женщины?» - были даны четыре основных ответа: 1) положение женщин и их опыт в большинстве случаев отличается от того места, которое отводится мужчинам, и их опыта; 2) место женщин в большинстве ситуаций не только отличается от того, что занимают мужчины, но также оказывается менее привилегированным или откровенно неравным по сравнению с мужским; 3) положение женщин необходимо оценивать с точки зрения непосредственного соотношения сил между полами; известно, что женщины угнетены – для них определяют разного рода ограничения, заставляют подчиняться, подгоняют под стереотипы, их оскорбляют и пользуются ими; 4) переживание женщинами существующего различия, неравенства и угнетения обусловлено их местом в системе структурного угнетения или в системе координат, образуемых векторами угнетения и привилегии. На основе этих данных появились различные варианты феминизма.
Ныне феминистами продолжается обсуждение понятие «различие» в 5 разных случаях: а) подходит ли термин «различие» для описания дифференциации мужчин и женщин, чем термин «гендерное различие»; б) возможно ли, что гендер нельзя понимать как неотъемлемое свойство человеческой личности и что он представляет собой «исполнение», продиктованное конкретным процессом взаимодействия или связанным с ним контекстом; в) спор о политике, направленной на удовлетворение специфически женских потребностей (например, отпуск по беременности); г) дискуссия о том, какие черты – «специфически мужские» или «специфически женские» - наиболее подобающей «образец» для индивида и для социума; д) являются ли теории гендерного различия в силу самого факта их существования «эссенциалистскими», говорящие о врожденности определенного качества. Разные решения данных вопросов привело к появлению трех ответвлений.
Аргумент непреложного гендерного различия был, конечно, первоначально использован в патриархальном мужском дискурсе против женщин, с целью заявить, что женщины, стоят ниже мужчин и выступают по отношению к ним подчиненными. Однако этим аргументом воспользовались феминисты «первой волны», переиначившие его суть. Они создали теорию «культурного феминизма», превозносящую положительные аспекты того, что рассматривалось как «женская личность». Такие теоретики, как М. Фулер и Дж. Адамс провозглашали, что для управления государством обществу требуются такие женские добродетели, как готовность к сотрудничеству, заботливость, пацифизм, неприятие насилия по улаживанию конфликтов. Это представление существует ныне в виде утверждений, что для женщин существуют особые стандарты этических суждений, что женское сознание предполагает «заботливое влияние». Подобная точка зрения выражается и в убеждении о существовании различных моделей мотивации, ведущих к достижению цели, а также женского стиля общения, женской открытости эмоциональным переживаниям, уверенности в менее агрессивном поведении женщин и большей их способности обеспечивать мирное сосуществование. В целом, культурный феминизм, как и остальные тенденциозные и идеологизированные концепции, пользуются неправомерными методами и воображает «идеальную» женщину, которая изменит мир.
Согласно им, причины гендерного различия кроются в биологии, институциональных ролях, социализации и социального взаимодействия. Феминистка Элис Росси связала различия биологических функций мужчин и женщин с различными моделями гормонального обусловленного индивидуального развития на протяжении всей жизни. Это развитие, в свою очередь. Она увязала с вариациями половой специфики, например, такими свойствами, как чувствительность к свету и звуку, различия в работе правого и левого полушария мозга. А эти различия определяют дифференциацию игровых моделей у детей. Отсюда проистекает известная женская «боязнь математики» и тот факт, что женщины более предрасположены к воспитанию детей, нежели мужчины. Поэтому необходимо осуществить социокультурные преобразования, дабы с помощью социального обучения компенсировать недостатки, которые биологически свойственны гендеру. А некоторые новейшие биологические исследования показали, что многие животные регулируют поведение, связанное с делением на мужские и женские особи, в соответствие с изменениями, происходящими в окружающей среде.
Объяснения, учитывающие характер социальных институтов, опираются на то, что гендерные различия обусловлены разными ролями, которые женщины и мужчины разыгрывают в различных ситуациях, связанных с социальными институтами. Основным фактором видится разделение труда по половому признаку, привязывающее женщин к сфере домашнего хозяйства и семьи; это ведет к тем трудностям, которые отличны от ситуаций, с которыми сталкиваются мужчины. Роли матерей и жен обуславливают формирование женской личности. Дети учатся исполнять жизненные роли в
В 19 веке среди Российских историографов появились попытки объяснить собрание Руси в Москве, то есть развитие централизации в России по примеру западноевропейских народов. В этом смысле написал в «Московских ученых известиях» Станкевич статью о причинах постепенного возвышения Москвы, где это возвышение выяснено из географических условий Москвы, влияния монголов и сосредоточения духовной власти, – последнее в соответствие с тем, как Гизо видел в папстве объединение Европы. Возвышение Московской Руси произошло слишком стремительно и неожиданно для самих русских людей, чтобы не отразиться в несколько горделивых и над¬менных формулировках национальной мысли и не вскружить голову интеллек¬туальной элите позднего русского Средневековья. В действительности во второй половине XV века события стали развиваться в Восточной Европе так торопли¬во и бурно, что в течение всего лишь нескольких десятилетий вся политическая карта этой бесконечной равнины была совершенно перекроена. Еще в самом начале этого века Московское княжество было всего лишь одним из небольших, хо¬тя и динамичных государственных образований, затерявшихся в лесах и болотах верхней Волги и средней Оки. На картах, изображающих Русь того времени, вла¬дения Московского князя кажутся совсем незаметными рядом с такими территориальными гигантами, как Великое княжество Литовское, Золотая Орда или Новгородская республика. Василий II, правитель Москвы в начале XV века, хотя упорно держался за титул Великого князя, но неоднократно побывал на ролях пленного и в руках татар, все еще могучих и опасных, и в тюрьмах своих родственников. Недаром он получил прозвище Темного, после того как его ослепил его же собственный двоюродный брат, буйный и коварный князь Дмитрий Шемяка. Правда, Москва уже давно добивалась руководства над всей Северо-Восточ¬ной Русью. Но в те времена всем казалось гораздо более вероятным, что не она, а ее соперница Литва объединит под скипетром Гедиминовичей все земли, засе¬ленные русскими племенами. Западная Русь уже целиком вошла в государство литовских владык, и в XV веке даже Рязань и Новгород неоднократно входили в союзные или даже вассальные отношения с этим гибридным русско-литовским государственным образованием. На европейском Западе самое слово «Русь» было почти совсем забыто, и вряд ли даже самые сведущие дипломаты Западной Европы что-либо знали о Москве и ее князьях.
Перемены в геополитическом положении Москвы не ограничились молни¬еносным расширением территории и укреплением власти монарха. В 1480 году, почти что одновременно с подчинением богатой Новгородской республики, московскому государю Ивану III удалось добиться полной независимости от Зо¬лотой Орды. Еще через несколько лет это государство монголов и татар совершен¬но распалось. Внезапное исчезновение грозной татарской империи поразило русских людей, привыкших со страхом взирать на эту страшную угрозу с Восто¬ка. Но еще большее впечатление произвело на них то странное совпадение, что Русь выросла в могучую и свободную от азиатских завоеваний страну как раз в то время, когда Византия, бывшая в течение столетий главным источником культу¬ры, веры и государственных норм для русских, пала под ударами более южных тюр¬ков, создавших Оттоманскую империю. Падение Константинополя в 1453 году невольно привело к тому, что в умах русских людей зародилась мысль, что теперь сам Господь предназначил молодой Руси стать преемником византийских императоров в деле защиты православия, хранения самых чистых заветов Христа. К это¬му чувству гордости за политические успехи примешивалось и национальное удовлетворение за твердость в делах веры. Ведь всего лишь за полтора десятка лет до падения второго Рима византийские патриарх и царь признали верховный приоритет всегда ими нелюбимого владыки первого Рима и изменили, в глазах православных, своей здравой вере и догме. В противоположность Константино¬полю Москва отвергла унию с Римом и осталась верной православию. Теперь русским казалось, что, наказав «изменников» – греков за их отступление, Господь наградил «светлую» Русь за ее стояние за православие и вручил ей защиту судеб христианства.
Не без влияния западноевропейс¬кого гуманизма зародилась и стала активно разви¬ваться в Московии публицистика, в том числе церковная, стремящаяся дать богословскую интерпретацию событиям своего времени и актив¬но влиять на формирование общественной идеологии (например, сочинения Федора Курицына, Максима Грека). Появление «ересей» в Московской Руси, униональные притязания Рима на запад¬норусскую Церковь и реформационное движение вызывают к жизни широкую литературно-богословскую полемику (преп. Иосиф Волоцкий, Вассиан Патрикеев, Сте¬фан Зизаний, Петр Скарга и др.). Полемическим пафо¬сом проникнуты и сочинения,
Настроение сейчас - Вспомнилась серия саус-парка предпоследнего сезона об отключении Нета. И сетования мистера Марша по утрате сетевой индустрии с блюющиими японочками и бразильском пердеж-порно.
Порнушка… еще в недалекие времена она была семиотическим имплантом возбуждения, усовершенствованным заменителем банных подглядываний, короче, скудным эрзацем архаичной плотяной близости. Но знакомое каждому «аморальному» европейцу диско-стариковское софт-порно кануло в архивные закрома, став интересным артефактом в долгой истории инструментов сексуальной стимуляции. Когда самые замысловатые позы наложились на не менее узорчатое число агентов соития помножились на самый экзотичный антураж, окаймленные наличием или отсутствием подобием сюжетной линии, кино закончилось… «Детский сад», ведомый инфантилизм, невинная мякоть покойно томятся на стеллажах архивариуса в форме магнитолент и пожелтевших надписей. Оргиастические всхлипы, испарина с холодным потом, ритмика «околовечного двигателя», - спите крепко, дорогие товарищи, в дальних краях сжатых-пережатых файлов, вас никто не побеспокоит. Здесь вам не место. Наконец, наступила эпоха экспериментов с телесностью. Секс-индустрия (ее гормональный авангард) двигается по граням невозможного. «Надо вывернуть ее наизнанку и хорошенько пройтись по внутренним органам, полостям, отверстиям, иначе этот «старый, добрый» коитус с запрограммированными анатомией фрикциями вскоре простимулирует исключительно легкую зевоту с досужей ухмылкой». Медленное движение на коннотативных дрожжах, когда новой формы-размера половых органов, иной расовой принадлежности порно-агента, смены экзотичного интерьера «траходрома», было достаточно для потребительства. Боеспособный настрой «вялого» трудно поддерживать одной-единственной сценой, подправленной мелким косметическим «демонтажем». Нужны кардинальные стимуляторы, радикальные знаки, чтобы поддерживать этот перфекционистский стандарт сексуального семиозиса. Держать себя в узде постоянного желания. Поэтому изображение секса выродилось в образ сексуального с инопланетными телами и неземными именами, обратившись вспять – в анатомическую карту плотских потенций и невозможностей. Порно-авангард съехал с рельсов потребительской вежливости и буржуазной привлекательности на кривую снафф-муви, заигравшись с ролью абсолютного зла. Желание и возбуждение сменились унижением с расщеплением. Секс операбелен. Эмансипированный рык «сексуальности» требует воплощения всех задумок, самых агрессивно-абсурдных проектов, гендерных и межвидовых перевертышей. Превратить каждую клетку в эрогенный полигон, выжать хоть малейшую частичку, одну тысячную «ватта», либидинальной энергии.… Не важно какими способами. Иначе, мать вашу, он не встанет. Можно здесь посетовать, что прав был добрый дедушка психоанализа, совместив эрос с фанатосом, но нет же, ключ в бесчеловечном перфекционизме «сексуального». Каждый следующий акт обязан быть зверинней, а его темп подлежит «гравитационному» наращиванию, следующая поза будет сыграна с большой амплитудой и растяжкой мышц… Но молчаливый упрек плоти выдвигает скорые границы «играм желания», - «срамной уд» сотрется в лохмотья, а вывернутые суставы с треском остановят эксперимент. Гребаная телесность просто не способна шагать в ногу с идеальным миром «сексуального». В грядущем остается два варианта «художественного» поведения порнографов. Либо магистраль кроваво-травматичных скотств, где секс ограничивается каймой, облекающей физиологические постыдства и оформляющей кредо вседозволенности. Возбуждение перевоплотиться унижением; реалистичное страдание как залог эрекции. Здесь воцаряется выпяченность, гигантомания, перверсия, абсолютизация кровоподтеков, где похоть без боли – ничто. Экстраординарность кунст-камерного соития – симптом чего-то подлинного, единичного, неповторимого. Их верным дорогостоящим джокером и сверх-абсолютным пороком по совместительству окажется единство с реальностью. Либо действующая в «пределах» стратегии «эмансипированного знака» расширяющаяся дорожка 3D-порно, где все доступное карнавальное разнообразие отдает синтетичностью и безжизненной пасторалью. И, в конце концов, мы подойдем к финальному заключению, что в современном порно нет ничего от секса или пресловутой «сексуальности», хотя оно и порочно донельзя, порно – всего лишь разноликая компиляция нескольких пикселей на полотне постыдно неограниченных фантазий. И как бы порнография не пыталась доказать свое существование через единичные случаи секс-насилия, события убийственного коитуса, специфической поэмы тел, она останется греховоднической фикцией.
Идеологеме «Третьего Рима» можно найти ряд параллельных концепций в историческом континууме. Хотя теза о «Третьем Риме» потеряла прежний авторитет и глубинное значение в силу усиливающихся и доминирующих в современной светской культуре антирелигиозных тенденций, все же ее универсалистский смысл не потерян для небольшой группы консервативных верующих христиан. Большинство же нынешних популярных церковно-государственных доктрин страдают внутренним интеллектуальным провинциализмом, ограниченностью, закрытостью. Не многие идут на диалог с совершенно иными культурами. Большинство пытаются представлять себя претендующими на универсализм и истину, избирая своим источником небольшую совокупность исторических событий, ограниченных локальной интерпретацией. Вселенское нынешнее оценивается с позиций конкретно фиксированного территориального прошлого (частное событие во временно-пространственном континууме является центральным и определяющим для всех остальных). Здесь возникает проблема забвения «Другого», отдаленного от нас во времени или пространстве. Теория особого избрания Богом нации для распространения религиозного учения имеет довольно широкое распространение. Почти каждому народу присуще считать себя особенно важным и ответственным перед Богом, миром, человечеством или историей за сохранение или распространение идей, традиций или типов цивилизации среди других народов. Теократическая идея национальной избранности народа Богом была известна еще в дохристианском мире и была ясно и точно сформулирована пророком Даниилом: «Бог небесный воздвигнет царство, которое во веки веков не разрушится, оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно» (Дан. 11:44). Величественная схема всемирной истории дана в книге пророка Даниила (гл. VII) в образной смене четырех империй и в явлении на фоне еще звериной четвертой империи царства «Святых Всевышнего», возглавляемого ликом Сына Человеческого. Слова пророка Даниила легли в основу национальной идеологии еврейского народа еще в библейский период и от них перешли в христианство. Эта схема стала общепринятой для всех византийских хронографов. Господь перед Его рождением вписан в римский ценз как гражданин империи. Этим сообщена римской империи, особенно после ее христианизации, историческая неразрушимость до Второго Пришествия. Римские императоры, приняв христианство, считали, что Рим – всемирное государство христианской культуры – является именно этим царством, обещанным Богом. Средневековая идеология латинского Запада и греческого византийского Востока также придерживалась теории или, правильнее, предсказания ветхозаветного пророка. В России, в Древней Руси, идея особого положения русского народа в мире как народа, удостоенного православной веры, развивается уже в первый же век по принятии христианства. Тогда сложилось мнение, что, даровав русской земле православие, Господь будет требовать за это от русского народа больше, чем от других, и будет строже наказывать его за грехи. В своем составленном в середине 11 века «Слове о законе и благодати», митрополит Иларион, первый русский, ставший главой молодой русской православной церкви, утверждает равноправие Руси с Византией, претендовавшей на мировое господство и мировое руководство. Мысль, введенная Иларионом в образах Священной истории, понятийно была осознана лишь более чем через четыре века – в 1492 году, когда ее почти дословно повторил митрополит Зосима, заявивший о том, что Москва – новый «град Константина» и русские, «последними» пришедшие к Православию, отныне сменяют «первых» – греков. А в начале XVI века ту же самую идею – о Руси как о «третьем Риме, а четвертому не бывать» – выскажет старец псковского Елеазарова монастыря Филофей. А еще через пару веков осмысленное и высказанное впервые Иларионом представление о мессианской роли русского христианского государства получит дальнейшее развитие в идее «Святой Руси». Летописец 11 века развил эту же мысль об избрании Руси Богом для особой христианской миссии в мире. В своем прологименоне к русской истории он описывает посещение Руси апостолом Андреем и пишет, что, остановившись на горах берегов Днепра, апостол предсказал большое будущее христианству в России. Несколько дальше, под годом 1093, рассказывая о нашествии азиатских кочевников-половцев на русскую землю, летописец объясняет все несчастия русской земли именно тем, что русские, будучи избраны Богом для принятия православия и будучи им особо любимы, но часто грешат, и поэтому Господь их особо строго наказывает. Воспринятую греческую веру русские домонгольского времени не называли православием, а просто «верой крестьяньской», и как таковую противополагали ее всем «верам поганьским» и даже «латыньской». И чем упорнее было сопротивление христианской миссии в среде окраинных инородцев, тем быстрее и характернее в сознании именно русского, колонизующего, «державного» населения его «крестьяньство». Церковное влияние в новых законах закрепляло это отождествление юного национального сознания с принадлежностью
Буйный расцвет блого-творчества рисует оптимистичный шедевр демократического свободного искусства и эмансипированной литературы. Вид «бытовых писателей» убеждает нас, что мы на пороге открытий, изобретений, откровений. Самое главное – глубоко личностных, продуманных, пережитых, а не рецитированных. Бумага, монитор, шрифт сакрализуют, поэтому каждый дворовый «задавака» чувствует себя в «танце письма» сверхгероем, призванным поразить (это их «сверхслужение») инородных скрипторов следующей дозой самого интимного текста. Писательство демократизировалась до той степени (в смысле того, что самый последний человек в социальной сетке влияний может вдоволь отписаться – ручка с бумагой практически ничего не стоят), когда с подозрением относишься к «делу дум неспешных» и сомневаешься в возможности минимальной ценности его. Издержки здесь минимальны и опосредованы – поломанные мозги, выкрученные руки, испорченные «носители». Пожалуйте, новое блюдо готово. Почему же так пресно, не свежо, дурно пахнет? В него же вложено столько самостийности, частной тревоги, личностной конкретики? Вся блогосфера и родившая ее информационная инфраструктура относится к написанному с патологической заботой архивариуса, сохраняя каждую, со скоростью отстроченную, мысль, оберегая ее писательский покой. Как будто за любым из этих заботливых «сэйвов» прячется скрытая надежда на то, что «поел, поспал, потрахался» окажется словоизлиянием звездной персоны, а «вся жизнь – дерьмо», дескать, еще ранее не «проповедовалось». Ирония в том, что каждый приступающий к письму пусть и не надеется представить публике общественно значимый текст, но по регулам «писательской необходимости» считает его особым, «ну очень индивидуальным, жизненным», а, следовательно, претендующим на высокий статус чего-то оригинального, возвышенного. Банальность прочувствованная и пережитая таковой не является, «ну где вам понять мое внутреннее состояние». Так по информационным просторам скачут исключительно благородные скакуны. У всех собственная четко продуманная позиция на существование, или же героический сарказм в его сторону, индивидуализированный букет мыслей и идей по любому конкретному событию, а как мы можем резко и со вкусом разнести постороннюю рефлексию, эге-ге, обзавидоваться можно. Не замечали за собой, с какой скоростью где-то случайно подхваченная идейка становится персонально продуманным интеллектуальным колоссом, с которым мы знакомы чуть ли не с отрочества. Что же на поверхности присутствует в этих слезливых стенаниях или пророческих «громах»? Грубо говоря, здесь наличествует одно-единственное – скудно подпитываемый модным информационным кормом «лексический минимум». Житейская трактовка, текстуализация «жизненного мира», упрощенно говоря, жанровая письмо «что я думаю по этому поводу» - это специфическая речевая («дискурсивная») последовательность, состоящая из ограниченного количества слов и не менее бедного числа связей между ними, образующая «джентльменский набор» идей. Низведение событий в плоскость языка «бытовых абстракций». Любовь и ненависть, добро и зло, свет и тьма… и несколько сотен прилипчивых аналогов, давно потеряли вменяемую связь с конкретикой, но ни в коем случае ни утратили своего значения в обыденности, ведь именно с помощью их мы выворачиваем свое нутро, говоря «про жизнь». Парадокс в том, что самые индивидуализированные вещи, выходящие из нашей глубины, как мы считаем, излагаются нами посредством самых социализированных приемов, коллективных способов. Именно здесь торжествует типизация, школярская образность, статистическая безликость идентичных идей, крайняя анонимность устоявшихся фразеологизмов. Вся интимность здесь скрадывается, испаряется, будто бы ее и не было вовсе. Предельно интимный текст «по требованию языка-рока» незаметно перетекает в русло общественных вод, чтобы на «выходе» поименоваться циничным, или наивным, или глуповатым, или... в общем, превратиться исключительно в объект классификации. Даже мимолетный спаситель в формате мистики и поэтики не исправляет всего дела – удел последних биться в противоречиях между непонятно оригинальной образностью с тиражируемыми, но ясными, метафорами. Профаническая, бытовая речь руководит, опосредует наши текстуальные решения и отношения. Эта закономерность хорошо наблюдается в текстах «Другого», но только не в своих собственных измышлениях, «я же по-настоящему переживал, прочувствовал, сердце приложил». Вероятно, интерес к жанру дневниковых заметок, связанных с фиксацией произошедших событий, обусловлен неким текстуальным вуайеризмом, подглядыванием в «знаковую» скважину за человеком, попыткой соприкоснуться к телесности через письмо (короче, отдано на откуп психологической фантазии). Не менее востребованный жанр «мыслей о жизни» (или «мыслей по поводу») можно было связать с перенесением на уровень публичного письма чего-то вроде частных застольных разговоров, или одинокого рефлектирующего монолога. То, что обладало мгновенной ценностью, забывалось в постпохмельных заботах и бытовой
Книга Иова своей сюжетной линией, стилистикой и особо насыщенной художественной эмоциональностью, как истинный литературный шедевр оказала огромнейшее влияние на последующее письменное творчество и религиозную мысль. По Корану шестым из «стойких» обычно называется Аййуб, библейский Иов. Он стал пророком на юге Сирии, но Бог решил испытать его стойкость, отдав его дьяволу, который навлек на праведника болезни и тяготы. Аййуб претерпел их без ропота, уповая на Господа, и Он указал ему целебный источник, вернул и семью, и благополучие. С тех пор пророк помогает страждущим. Рассматривая историю Иова, мусульманские авторы трактуют ее как пример «терпения» (сабр), воздерживаясь от описания внешне непривлекательных подробностей его страданий, каковые можно встретить у христианских авторов. Если вторые стремятся подчеркнуть контраст внешнего, неистинного и преходящего, и внутреннего, подлинного как контраст безобразного и прекрасного, то для первых «прекрасное терпение» (а именно таков нормативный эпитет, даваемый этому качеству мусульманской мыслью) не должно быть сопрягаемо с внешним безобразием.
Книга Иова издавна привлекала богословов и философов, художников и поэтов своей удивительной красотой, силой и бесстрашием. Ломоносов перелагал в стихах отдельные главы (38 – 41) из Книги Иова. В шекспировских пьесах много отголосков епископальной Библии. Первооснова драматургических композиций Шекспира – средневековая драма на библейские темы. Шекспир полностью устранил нравоучительность «моралите», сохранив библейскую всеохватность. «Буря» насыщена библейскими мотивами, чуть ли не буквально повторяющими строки «Книги Иова». Массон, например, видел в «Возвращенном Рае» Мильтона краткий эпос на манер Книги Иова, который, кстати, как тень появляется за кулисами поэмы, символом нравственного величия.
Ф. М. Достоевский говорил: «Фауст» Гёте? – это только переживание книги Иова, прочтите книгу Иова – и вы найдете всё, что есть главного, ценного в Фаусте». Вся первая сцена «пролога на небе» Гете использовал целиком как «пролог на земле» своего «Фауста» и навеян Сокунталой Камидаса. А. С. Пушкин высоко ценил книгу Иова и говорил, что в этой книге заключена «вся человеческая жизнь»; по свидетельству О. Смирновой, он собирался учить древнееврейский язык, чтобы читать в оригинале Книги Иова. Современный библеист Стейнман с полным основанием считает, что Книга Иова – это шедевр, вероятно равный греческим трагедиям и диалогам Платона, и достигает той же глубины, что монологи Шекспира и Паскаля. О книге Иова В. Гюго сказал: «Книга Иова является величайшим произведением человеческого ума». Английский историк Т. Карлейль писал: «Я считаю эту книгу, исключая все другие теории о ней, одной из величайших книг, когда-либо написанных. Она содержит самое раннее заявление о нашей бесконечной трудности понять судьбу человека и Божьи пути для него на земле. Кажется, что нигде ничего подобного не написано, имевшего бы равную литературную ценность».
Своеобразным мистицизмом проникнуты библейские рисунки английского художника и поэта У. Блэйка (1757 – 1827), чьи иллюстрации к Книге Иова признаны лучшими в мировом искусстве. На гравюре Блэйка бог Иова одной рукой указывает на скрижали закона, а другой – на пламени ада, ибо, с точки зрения Блэйка, представление человека о Боге неизбежно является результатом его собственной духовной ограниченности, а Иов, как нам известно из повествования, стремился истолковать превратности своей жизни в рациональных, узаконенных понятиях. Самодовольства бога Иова в начале истории было, по мнению Блэйка, отражением того самоудовлетворения, какое добродетельный человек испытывает от собственной праведности; поэт называет такое самодовольство Личностностью. По свидетельству некоторых литературных критиков, в сущности, мировоззрение У. Блэйка – это взгляд Иова: потеряв всё на свете, человек приобретает вечность и Вселенную, становится демиургом. Знаменитый русский художник 19 века Иванов А. А. выпустил в свет серию набросков, наиболее запомнившихся впоследствии, на темы книги Бытия и Иова, в которых антропоморфизмы Писания трактовались с непосредственной буквальностью.
Кьеркегор утверждал, что в речах библейского страдальца больше мудрости, чем во всей философии Гегеля. В двух эссе «Страх и трепет» и «Повторение», вышедших в 1843 году, Кьеркегор воспел двух «героев веры» – Авраама и Иова. Они не искали ответа в спекуляциях, а всем своим существом пережили опыт отчаяния и в этом переживании обрели Бога. Для них Господь стоял по ту сторону разума и этики. Только безоглядное стремление к Нему, готовность идти навстречу неведомому открыли им истину, которую нельзя заключить в прокрустово ложе теории. По мнению Кьеркегора, тонкого
Самый распространенный жанровый прием в религиоведении, сравнительные экзерсисы множества «экстраординарных» текстов, суть вольное и осовремененное отражение классических исследований филологического 19 века. Именно с этого столетия станет процветать в широтах ученых диссертаций историко-критический метод. Уже в конце 19 века знаменитый представитель «Школы Истории Религии» Э. Трёльч выступил с программным докладом «Об историческом и догматическом методе в теологии», в котором заявлялось, что теолог не сумеет быть последовательным и честным, если будет использовать в своей работе не исторический метод как таковой, а лишь фрагменты исторического знания, включенные в догматическую конструкцию. Пресловутый прием «подгонки» избранных фактов под заведомую идеологию. С этого момента для многих либеральных западных теологов исторический метод (сравнительный анализ текстуальностей как исходного, изолированного и самостоятельного материала) исследования Библии станет первотолчком для разрыва с прежними методами теологической деятельности. Смысл «научного» подхода к религиозному преданию можно свести к трем положениям: все тексты рассматриваются по единым правилам (тексты не делятся на сакральные и профанные); все события вписываются в «естественную» причинно-следственную связь (в описании прошлого нет места для «произвольных» вмешательств сверхъестественных сил); историческое время повсюду «одинаково» (не существует деления на священное и обыденное время). Для ортодоксального христианства данный подход в своей крайней форме показался «последним искушением», ведь он разрушает оставшиеся постулаты и фундаментальные истины, что приводит к потере религиозной самоидентификации: у христианства остается только название без опоры на какие-то универсальные, стабильные признаки. Потеря веры отцов – что может быть страшнее для добропорядочного христианина? Не зря традиционные конфессии осудили церковный модернизм, то есть проникновение духа светской гуманитарной науки в плоть церковной теологии, как первый шаг к самоуничтожению. Шаг за шагом историко-критический метод разрушал евангельский текст как историческое сообщение, то есть как связное и ясное описание подлинных событий. Но тем самым историческая критика способствовала – хотя и ненамеренно – пониманию евангельского текста как повествования. В целом эпоха, связанная с более чем двухсотлетней традицией историко-филологического изучения Нового Завета в рамках христианской теологии, завершена. В последней четверти 20 века возникает новый посткритический подход в библеистике, использующий метод изучения христианских памятников в их содержательной и литературной целостности и усвоивший «научные» процедуры анализа литературного текста. Для такого метода важен религиозный смысл христианских текстуальных памятников как целостных сочинений. При данном подходе вопросы о происхождении и об исторической целостности того или иного материала, вошедшего, например, в Евангелие, теряют первостепенное значение. Здесь Иисус из Назарета становится литературным героем, персонажем религиозного сочинения. Точно также и Сократа у Платона или Ксенофонта можно рассматривать как персонаж философской и мемуарно-биографической прозы, отвлекаясь от вопроса об «историческом Сократе». Недоверием к любому виду идеологиям и тягой к мышлению посредством повествований отчасти объясняется и то, что в библеистике расцвела «нарративная герменевтика», сделавшая «повествование» самостоятельным предметом исследования. Сознательно оставляя в стороне историческую проблематику, сосредотачиваются на структурном анализе повествований. Все работы, строящиеся на сравнительной аналитике в пределах двух различных текстуальностей (например, языческой и христианской), в сущности, исчерпаны. Кто только из западных теологов не использовал компаративный инструмент для препарирования христианских текстов. Поэтому сейчас подобные опыты вторичны, и представляют собой более или менее удачную компиляцию разнородного качества текстов. Это затрагивает и нынешнюю богословскую действительность Русской Церкви, которая большей степени удручающая. Историко-критический подход пытаются проводить лишь при изучении Истории РПЦ (конечно, доминирует заказ под определенные исторические выводы) и совсем редко при исследовании событий общецерковной значимости. Причем к достижениям западной гуманитарной науке относятся брезгливо или «под шумок» используют их некоторые нейтральные положения. В худшем положении библейские дисциплины, которые теперь рассматриваются ныне как объект исключительно благочестивых догматизированных гомилетических размышлений (иногда используются данные западных теологов, но совершенно в «обезжиренном» виде, например, в форме занимательных исторических экскурсов или текстологических дешифровок). Секулярный подход к Священному Писанию сейчас категорически невозможен. Библия – сакральный объект, не предусмотренный для пристального взгляда светской науки с точки зрения господствующего церковного мнения. Хотя на Священное
Редко кто может серьезно и с пафосом говорить о себе как о гении; любой художник теперь на подсознательном уровне знает, что невозможно нарисовать картину совершеннее шедевра Л. да Винчи, любой музыкант не оспорит сверхсовершенство и запредельность музыки И. С. Баха, в конце концов, вершина пушкинской поэзии является не достижимой для современных поэтов. Эпоха «сильных» поэтов как бы завершилась. Гении освящены глухой древностью или огромными расстояниями; мы с ними не знакомы и никогда не ощутим радости общения с ними. И здесь ничего не поделаешь, ведь самые значительные научные теории уже открыты, а шедевры искусства написаны. Теперь большинству известно лишь виртуальное зло; то есть зло никуда не исчезло, оно по-прежнему существует, но об его бытии нам известно в основном по данным СМИ (об откровенных злодеях мы знаем только из телевизоров, но не встречаем их на улице). Кроме того, мы видим сначала в злодее просто человека и потом только высматриваем в нем воплощение чего-то негативного. Интересно, совместимы ли «гений» и «злодейство», или в пределах современности «популярность» и «антисоциальность»? Думаю, да. Эта мысль хорошо подтверждается на основании обращения к истории, например, рэп-культуры. Для современной западной молодежи именно рэперы являются настоящими героями, образцами для подражания, новыми и удачливыми пророками улиц. Причем они могут быть очень разнородно представлены: от некогда жестокого гангстера, а теперь «гламурного» бизнесмена – рэпера 50 Сent, до ярых социальных критиков DMX (Dark Man X) или Wu-Tang Clan. Здесь совмещены самые противоречивые характеры и типажи современной культуры во всем своем абсурдном радикализме.
Корни рэпа до сих пор толком неизвестны и предположительны, но еще 50-х годах американская филология уже пестрила небезынтересными исследованиями о тюремных песнях, исполняемых «нигга-зэками» южных штатов. Тематика стандартна и представляет по своему содержанию – чистейший и незамутненный шансон (скорбная жизнь «за решеткой», мифология героических воров, восхваление легкодоступных женщинах «на свободе», жажда мести-расправы с вечным врагом – «мусарами мусарянскими») столь известный и любимый тем народом, на чьей родине некогда доминировал всеохватный Гулаг. По форме эти «оды заключенных» были полностью похожи на современный рэп. Естественно, столь яркая музыкальная субкультура стала распространяться, оседая в гетто, бедняцких трущобах еще дискриминируемого черного населения. С середины 60-х среди молодежи черных кварталов «яблочного города» возникла мода на словесные битвы; перебрасывание крепкими ругательствами, да еще смело зарифмованными, которые естественно завершались густым «замесом» между враждующими бандами. В период ужесточения полицейского контроля в черных кварталах массовые побоища обычно ограничивались только словесными перебранками – так стали появляться первые настоящие рэперы. После того как был изобретен бит, брейкбит, наиболее «продвинутые» негры принялись рэповать под музыку. Примерно тогда же в моду вошли граффити и брейк-данс, и в совокупности с «уличными чтениями» все это породило новую городскую субкультуру – хип-хоп.
Естественно, особо ярких звезд новой субкультуры тут же взяли под опеку местные преступные банды, контролировавшие уличные сборища «баталистов» и толкавшие «дурь» во время народных. Проще говоря, понятия «рэпер 70-х» и «преступник» были самыми натуральными синонимами. По сути, настоящим гангста-рэпером (то есть рэпером, который читает про современных гангстеров) до сих пор считается только тот «нигга», который как минимум один раз задерживался по подозрению в продаже наркотиков, а как максимум – имел пару «отсидок» в местах не столь отдаленных. Например, любимый в народе Snoop Doggy Dogg так и вовсе обвинялся в убийстве (потом, правда, был оправдан, но титул «гангста» заслужил сполна). Современная молодежная мода во многом обусловлена и обязана тюремному прошлому хип-хоп культуры: «штаны ниже талии» (по Гарлему бывшие «зэки» ходили по тюремной привычке без ремней), бандана поверх кепки (нью-йоркские черные бандюганы с женские колготками на голове в любой удобный момент готовы превратиться из обычного гражданина в преступника в маске)… огромная, не по размеру одежда говорила – человек из небогатой «трудной» семьи донашивает вещи своего старшего брата.
После того как рэп перешел на коммерческие рельсы и разошелся по всему континенту, в Штатах выделилось два четких культурных центра: Ист-Сайд (восточное побережье с центром в Нью-Йорке) и Вестсайд (западное побережье с центром в Лос-Анджелесе). Противостояние между ними продолжается и по сей день, но пик вражды
Речь пойдет о корейском «Олдбое», в свое время отмеченным Тарантино и авторитетными кинофестивалями. Вроде бы типичная история о мстителе а-ля Монте-Кристо (по жестокости и плотскому радикализму в процедуре возмездия перемежающаяся с «килл билами» и «иже с ними», впрочем, нахождение параллелей, парафраз, аллюзий, цитат здесь не является показателем проникновения в кинотекст), абсурдно и беспричинно замурованном в 15-летний плен захолустного гостиничного номера в привычном антураже полуторной кровати, телевизора, ванной комнаты и… ежедневного пельменного рациона. Безысходные мысли, воплощенные в неудачном самоубийстве, газообразная атмосфера валиума, сеанс мастурбации перед музыкальным телешоу, яростный «спарринг» с кирпично-стенным оппонентом, - скромное обаяние бытия отель-узника, разнообразившегося своей цикличной повторяемостью. Цикличность – здесь чуть ли не ведущий эстетический прием, ибо одна и та же сцена дублируется, чтобы соотносится событийно, проводить параллели меж героями. Первертивная воля «большого брата» дает разрешение встать на тропу свободы, поиска, мести. Далее девушка, которую в виду ее чрезвычайной миловидности вряд ли назовешь «роковой», но именно это прилагательное окажется здесь центрирующим. Сюжетно образующий мотив «монте-кристовского» мщения постепенно переливается в античную мифологему «рокового» инцеста. Здесь «большой брат» перевоплощается из запредельно всесильного антигероя в по-восточному изощренного губителя невольному свидетелю его школьного порока. В цепочке «инцестуозная связь с сестрой – распространение слухов – самоубийство из-за поруганной девичьей чести» вина падает на героя, человека, который в далекие времена не нарочно сделал публичными запретные отношения и, соответственно, инспирировал акт «самовольного очищения». Так, малая нелепость обращается житейской драмой во многих лицах. Бывший пленник широкой поступью крушит бывшую «обитель уз», но многие детали и вторичные персонажи позволяют засомневаться в его силе, вероятно, не он при всей своей тренированности и злобе на самом деле является агентом мщения, просто за многолетним одиночеством и временным обретением долгожданной свободы прячется ужаснейшая пытка столкновения с неизбежным роком… Такой «краш», где вырезание языка, выламывание зубов, протыкание спины, вылизывание обуви врага-«благодетеля», кажутся не стоящими внимания мелочами. Вся нарочитая «кровища» и «мясня» тонким слоем размазана по всему киноповествованию не ради вящей потребы индифферентной публики, нет, она является структурной каймой самого сюжета, где несчастье рождает жестокость, а не наоборот. За жанровой оболочкой криминальной драмы скрывается эпичное скрещивание двух корневых мифологичных канонов-фабул: «кровной» мести и роковой неизбежности. Здесь самостийность киножанра ни в коем случае ни довлеет, потому что античные хоры рыдают, только по-корейски и в современных декорациях. Ныне чуть ли не центральным критерием в классификации фильмографии стала жанровая принадлежность. Жанр фокусирует в себе строго разграниченные интересы и объекты повествования. Очевидная штуковина – изощренная, насыщенна богатым содержимым киноиндустрия дифференцируется в себе, выявляя локальных лидеров и неудачников, пытаясь в самых тонких частностях структурировать киноязык (ведь любой средний потребитель внутренне ощущает укоренившиеся «киношные» отличия «стенд ап»-комедии от вестерна или философской притчи). Даже нарочито «гениальные», то бишь «оскароносные», фильмы стали устойчиво ассоциироваться с поджанром, отвечающим за обширную тематику длиннющих биографий, повествующих о замысловатой жизни людей, чаще всего странных, короче, недоступных в быту маргиналов. К тому же сия условная номенклатура «жанров» будет подкрепляться всегда «универсальными», социальными и экономическими, факторами. «На какую аудиторию рассчитан?» и «Сколько финансов вложено?», - это чуть ли не решающие вопросы, на основании которых фильм находит свое окончательное место во всеобщей «сетке потребления». Сами по себе ответы они ничего не скажут о ценности испытуемого, а лишь вооружат необходимыми прогностическими знаниями: известный бюджет сделает близко предсказываемыми разные частностями, типа видеоряда, спецэффектов, актерского состава и т. п., а другие «промоушн»-сведения дадут возможность предполагать наличие «канонических» мизансцен, знакомых сюжетных ходов, социально одобренных реалий (всем понятно, что такой критерий как порог чувствительности впрямую влияет на число потенциальных зрителей), и прочее. Здесь важно, что объективные факторы – ресурсы и технологии – слабо определяют культурологическую ценность будущего фильма, следовательно, киноиндустрия еще не обратилась из «фабрики грез» в «производство голографических упаковок», она еще слоняется по плоскостям знаков, фикции, выдумки, торжествующего воображения, в конце концов.
В большинстве трудов «критической» (Франкфуртский институт социальных исследований) школы прослеживается стремление к критике современного общества и разных его составляющих. Взгляды представителей критической школы сформировались под влиянием не только теории Маркса, но и теории Вебера, так как обе эти теории нашли свое отражение в пристальном внимании социологов-критиков к рациональности как важнейшей особенности современного мира. На самом деле, сторонников данного подхода часто называют «марксистами веберовского толка». Как пояснил Т. Шройер, точка зрения критической школы состоит в том, что в современном обществе на смену подавлению, производимому экономической эксплуатацией, пришла рациональность, ставшая доминирующей социальной проблемой. Очевидно, что критическая школа переняла различие, которое Вебер проводил между формальной рациональностью и субстанциональной рациональностью, которую сторонники критической теории рассматривали еще как разум. С точки зрения теоретиков-критиков, формальная рациональность касается наиболее эффективных способов достижения заданной цели. В этом заключается суть «технократического мышления», цель которого состоит в служении силам господства, а не освобождении людей от них. Задача проста – найти самые действенные средства достижения любых целей, которые люди, находящиеся у власти, считают важными. Технократическое мышление противопоставляется разуму, который, по мнению представителей критической теории, есть надежда для общества. Разум предполагает оценку способов в соответствии с основными человеческими ценностями, такими как справедливость, мир, счастье. Представители критической школы приводили нацизм в целом и в особенности его концентрационные лагеря в качестве примеров формальной рациональности в ее смертельной схватке с разумом. Таким образом, как полагал Д. Фридман: «Освенцим был рациональным, но неразумным местом». Несмотря на кажущуюся рациональность современной жизни, критическая школа считает, что в современном мире преобладает иррациональность. Подобная точка зрения может быть названа «иррациональностью рациональности». По мнению Г. Маркузе, хотя современное общество предстает воплощением рациональности, «это общество иррационально в целом». Иррационально, что рациональный мир разрушается для индивидуумов, их нужд и способностей; что мир поддерживается за счет постоянной угрозы войны; что, несмотря на существование достаточного количества средств, люди продолжают оставаться бедными, подавляемыми и неспособными реализовать себя. Критическая школа фиксирует внимание на одном из видов формальной рациональности – современной технологии. Маркузе был суровым критиком современной технологии, по крайней мере, ее применения при капитализме. Он считал, что использование технологии в современном капиталистическом мире приводит к тоталитаризму. Фактически современная технология приводит к появлению новых, более эффективных и даже более «приятных» методов контроля над индивидами. Лучшим примером можно считать использование телевидения с целью социализации и умиротворения населения (другие примеры представлены массовым спортом и распространенной эксплуатации). Маркузе отрицал идею, согласно которой технология в современном мире нейтральна, вместо этого он рассматривал ее как способ господства над людьми. Технология очень эффективна, так как представляется нейтральной, в то время как на самом деле она порабощает. Она служит для подавления индивидуальности. Современная технология «поглотила и свела на нет» внутреннюю свободу субъекта. Результатом стало «одномерное общество», в котором индивиды теряют способность мыслить об обществе критически и негативно. Маркузе считал, что губительна не технология сама по себе, а, скорее то, как она применяется в современном капиталистическом обществе. Маркузе придерживается мнения Маркса о том, что технология по сути своей не является проблемой и может быть использована для создания «лучшего» общества.
«Телега» о писательстве… Есть определенный типаж писцов, которые даже не помнят того, какой рефлексией были сражены неделю назад и, соответственно, какой след после себя оставили в этом состоянии «знакового» исступления. Обычно подобные персоны относятся к категории графоманов, бумагомарателей, или в лексике современности – «вирусных» разносчиков текстовых килобайтов, скромных наполнителей винчестера. Действительно, разве наше уважение и внимание будет фокусироваться на столь несчастных фигурах, которые «неосознанно» пишут и печатают, без какого-либо подкрепления здравым смыслом, рациональным назначением, или внутренней необходимостью. Вот среди таких текстово маргинальных субъектов встречаются, чье «графоманство» заключается в постоянном поиске нюансов, закономерностей, обобщений, которые выявляются лишь в процессе самого письма, говорения. До определенного момента душа этого писаки покойна и невозмутима, разум скучен в своих обывательских заботах, но вскоре реверанс, грузящего текстовое приложение, компьютера наделяет знакомые значки неочевидными значениями, болезненными ламентациями, невостребованными находками. Очень похоже на проф.техники забытых «восточных мистов», которые способны и посредством пожелтевших газетенок или инструкций по применению, а не исключительно через работу с сакральными буквами, перенести себя в запредельный ракурс. Итак, все дело в самой процедуре письма или говорения, которые некогда были промежуточной ступенью, инструментарием переложения в действительность уже готовых, но не оформившихся идей. Новые мысли схватят тебя именно тогда, «в процессе» (до этого они как бы и не существуют), поэтому и относят таких ребят к касте неприкасаемых «ироников», ведь если вне письма им нечего сказать, то их можно отнести к поверхностным, беспардонным, издевательски циничным авторам… здесь нет стержня, убежденности, принципиальности, последовательности. Если бы они не написали, об их идеях никто бы не знал, что говорит о подоснове случайности, а случайность – самая хреновая рекомендация, десакрализущий мотив, принижающий внутренние достоинства эффект. Мы же привыкли все оценивать от «порога» происхождения, и если чья-то генеза нарочно случайна, то какой к ней может возникнуть рецептивный пиетет? После определенного критического числа зачитанных малотиражных изданий не раскрученных, но «сильных», авторов возникает особый эффект. Здесь начинаешь понимать, что вся иерархия славных интеллектуальных персонажей истории надуманна, условна и зиждется на предельно случайных факторах. Тысячи раз конкретная мысль не сходила с уст или вертелась в уме, но почему-то именно «сейчас, в текущий момент» она становится чудодейственным сокровищем – социокультурной жемчужиной, к тому же принадлежащей одному современному автору, получающему респекты и поощрения. Будто бы и не было того «ранее», будто бы весь секрет заключен в напряженности потенциалов креативного разума. Опять постмодерн… Всем – иссушающим последователям академизма, злостным приверженцам традиции, финансово-интеллектуалистским мастеровым и прочим неприятелям ироничной легкости постсовремнности – посвящается: не судите, не вешайте мифологичных ярлыков, не свирепейте на ребячества этого чересчур заигравшегося взрослого. Ибо он – один из нас. Все пылкие претензии, яростные обвинения в относительности, плагиате, вторичности, паразитизме, антинаучности, пессимизме, обращено, в конце концов, к самим себе. Мы роемся в земле одинаковых текстов, нас зачаровывают схожие загадки существования, мы оцениваем себя в окружении однородных медиа-продуктов. Постмодерн не ворует, не подражает, но и не отрекается от собственных сородичей из прошлого. Он усвоил уроки воинствующего предка, но тот не давит на него непосильной ношей. Наконец пришло время, когда любимцу просвещенной публики, модернизму нет смысла идти дальше, он создал свод необходимых концептов и теперь с их помощью ведет речь, короче, произносит свои невозможные тексты. А вот его не менее несносный потомок поступил с прошлым «продуманней» и решил, что раз культурное наследие нельзя снести на космическую свалку или достичь состояния реликтового молчания, полного отрицания слов, то его нужно пересмотреть — иронично, по-взрослому, без наивного инфантилизма. Концептуальный прием постсовременности – это поведения специалиста-гуманитария, выступающего в кругу своих собратьев. Находясь в щекотливой ситуации, когда любое из утверждений следует авторизовать, ведь коллеги сведущи в данных тезах и их происхождении, исследователь сталкивается с трудной дилеммой: как оставаться изобретателем или открывателем при общественном давлении прошлого? Здесь и возникает доминирующая игра ссылок без наивного переизобретательства в стиле «начнем с чистого листа». Невинного разговора о литературной действительности уже больше не получится, пойдет серьезный разговор будто бы об эзотерических вещах. Если коллеги поспособствуют игре, это и будет участием в литературоведческом изобретательстве. Никто из них не будет чувствовать
…Историческая пора «постсовременности» в искусстве и архитектуре разродилась в 70-е. Ее локальным символом, обретшим впоследствии некое «глобальное» значение, стал момент абсурдной деструкции. Начало крушения модернистской архитектуры теоретиками было диагностировано после странного события, случившегося в 3:32 пополудни, 15 июля 1972 года – дата разрушения жилого микрорайона «Прютт-Айгоу» в городе Сент-Луис. Массивный жилой комплекс в Сент-Луисе был «живым» олицетворением самовлюбленных амбиций модернистской архитектуры: дескать, конструированием крупнейшего и оптимального жилого строения можно искоренить бедность и человеческие невзгоды. Осознавать эту символичность и разрушить олицетворение этой идеи означало признать провал модернистской архитектуры и, косвенно, самой современности». Эта бестолковая, бессмысленная деструкция стала «шумным» показателем различий между модернистами и их наследниками, в том числе в искусстве… Ныне Лас-Вегас, «путевая звезда постмодернизма», диктует свои правила искусства, выдвигает собственные стандарты «реального». «Неополис», неоновый спектакль в безбрежной пустыне, стал первым по смоделированным спектаклям, потому что создал множество искусственных сцен в одном месте. Где еще вы сможете обнаружить Нью-Йорк, Монте-Карло, Венецию и Париж на расстоянии нескольких минут ходьбы друг от друга? Сжатые «города» представляют собой некий спектакль, привлекающий потребителей и направляющий их желания. Просто удивительно обнаруживать взаимопроникающие ситуации и занятия, которые не так давно были четко отделены друг от друга. Отели-казино Лас-Вегаса одержали победу на границе между реальным и нереальным. Здесь, реальное теперь имитирует имитацию. Например, очевидно искусственный и нереальный мир Диснея стал образцом не только диснеевского городка Праздника, но многих других районов по всей территории Соединенных Штатов. Это – начало возрастающей роли фальшивой, синтетической, искусственной, суррогатной архитектуры. Настоящая архитектура в ненастоящей Америке не очень уместна. В окружении обывателя «золотого миллиарда» стали преобладать развлечения и подражание увеселительным паркам. В качестве архитектурной модели данной ситуации предстает опять Лас-Вегас: истинные подделки в подобных местах достигают апофеоза «развития», вопиюще фальшивая подделка создала «оригинальный стиль», которому подлежит быть реальностью. Это реальность, реальная подделка на высочайшем, самом крикливом и самом подлинно фальшивом уровне иллюзии и изобретения». Посетители, по-видимому, считают искусственные тропические леса, вулканы и горы и тому подобные вещи в Лас-Вегасе гораздо более впечатляющими, чем сама реальность. Особь позднего (развитого, информационного…) индустриализма может противостоять действительности, поэтому подлинное дерево или аутентичный камень оставит столь искусственное впечатление. Эти простые объекты реального мира в разы проигрывают смоделированным аналогам… Важнейшей причиной преобразования «реальных» явлений в подражание станет тот факт, что их можно делать более зрелищными, чем их оригиналы, представляющими «потрясный» соблазн для среднестатистического потребителя, утонувшего в синтетических ценностях.
«…Этап невиданно агрессивной экспансии глобального капитализма…», - с подобным фразо-фрагментом, вероятно, мы все сталкивались не раз за предыдущие десятилетия. Как быть относительно популяризованной экономической идеологемы сейчас, когда «черт знает, что происходит»? «Закончился» или «продолжит» свое существование мир независимой, объективной реальности – вселенная «свободного рынка» (универсум, шутливо поименованный «товарным фетишизмом», где человеческие отношения материализовались и образовали самостоятельную область экзистенции)? Капиталистический строй, в свете медийной оптимальности, при отсутствии жизнеспособных конкурентов, балансирует на краю бездны, вышагивает с взрывоопасным грузом саморазрушения за спиной. Финансовая катастрофа и технологический прогресс сосуществуют здесь и сейчас. Обширная экспансия капитала в «не коммерческие сферы до сей поры» расширила сегмент «удобств» и в тоже время поспособствовала дальнейшему «отчуждению». Люди создают мир, порабощающий их в конечном итоге и делающий их своими пленниками. Странно, Западный мир претерпел болезненный процесс демократизации, но в действительности атмосфера в нем становится подавляющей, сокрушительной, безличной, готовой внезапно разрядиться неистовством и безумием. Мы внутренне смирились с веберовской «железной клетью разума», да и вряд ли протестовали ей осознанно. Да, мы с младенческого «тряпья» сталкиваемся с набором (жутких размеров) предписаний, не часто соотносящимся с параметрами эволюционного выживания, а скорее связанных с мечтой-иллюзией социокультурного «инсайдерства». Наша телесность, «букет» рефлексов пропитаны «эссенцией» здравого смысла, «концентратом» разумного поведения. «Бергсоновская» спонтанность, беспокойная «энергетика» людская «запаковываются» в отлаженные схемы предельной рациональности, собственно ради исполнения своего незначительного назначения в глобальной структуре власти-капитала. Власть в широком понимании, как совокупность обладающих силой институтов, чрезвычайно заинтересована в народе – «богатстве», «рабочей силе», «производственном двигателе» - в населении с его специфическими явлениями (рождаемостью, состоянием здоровья, продолжительностью жизни, смертностью, условиями жизни). Над всем довлеет дух «оптимизации», который «на выходе» воплотит материализовавшееся «монстро» максимально эффективных и рентабельных «человекочасов». Последнее стоило бы объявить одиноким кредо антигуманизма. Здесь господствует «земная уставщина», технология дисциплинарной власти, основанная на военном порядке. Пусть это не универсальная система господства, а скорее куча властных микровлияний в обыденности или «официозе», моделирование жизни посредством становящейся более мощной и всеохватной технологии, диктующей правила производства и способствующей утверждению консюмеризма. Где же «реалистичная» альтернатива? Предыдущие времена выдвигали одного и того же персонажа – левака-марксиста. Подобно религиозному патеру и будучи носителем твердой совокупности идей, он стал мифологизированным героем. Сколько не спорь о жизнеспособности его идеологемы, лишь несколько стран и поныне готовы нести ярмо «марксистских заповедей и заветов», что свидетельствует о «сколе» некогда гранитной глыбе «левацкого знания»? Если в глобальном «проекте недоверия и скептицизма» место надежде на революцию, как у Маркса, или хотя бы возможности реформирования общества, на что рассчитывал Дюркгейм. К сожалению, марксистский подход является зеркальным отражением консервативной политической экономии, индустриальной капиталистической системы. Маркс и его адепты-реализаторы придерживались такого же взгляда на мир, как и традиционные сторонники «свободного рынка». Маркс был «комплексно» инфицирован вирусом буржуазной мысли. Вся широченная и «плодотворная» концепция Маркса была наполнена до краев консервативными понятиями: «труд», «частная собственность», «стоимость». Поэтому реализовывался в бюрократическом коммунизме странноватый совок-концепт «неземного» капитализма: сероватый и карнавальный (скудость конвейерного быта совмещалась с яркостью мифологизированного антуража), эффектно стахановский и неэффективно производственный (плановая экономика – пугало предыдущего века), «безнадежный» и «обнадеживающий» одновременно… Коммунизм, как «царство изничтоженной частной собственности», приводил к централизованному управлению средствами производства обществом будущего, и соответственно окончательному освобождению человечества. Марксизм функционально остался на религиозной плоскости, как идеологема, основанная на вере в то, что рай абсолютного удовлетворения человеческих желаний принципиально достижим посредством социального переустройства. Я уже не говорю о том, что индоктринация в марксистскую веру была центральным пунктом обретения гражданства в «царстве свободы». Требуется же новая, более радикальная ориентация и категориальный аппарат…
Да, лукавство, сплошное лукавство. Снисхождение в пессимистическую тьму грянуло после «ознакомления» с гордым племенем «интеллектуалов». Надо только пристально вглядеться сквозь линзы «утружденных» окуляров, чтобы за тончайшей интенсивностью мыслей или построением гипер-сложных закономерностей столкнуться с первобытнейшей «бихевиористской» логикой «стимул – реакция». Забейте на искусные восторги бытием, чрезмерное тщеславие, или несносную мыслящую душу, здесь нет ничего претендующего на сложность, многоцветие. В этом механизме крутиться одна шестерня: твое имя обязано как можно чаще соприсутствовать с самыми мудрыми и популярными концептами, сентенциями, размышлениями. Об остальном даже глупо беспокоиться. Сделай собственный «ник-нейм» добрым соседом актуальных концептов, установи четкую ассоциативную цепочку меж «собой» и текстами признания, успеха, сотвори, в конце концов, из своих паспортных данных нарицательное «чудище». Собственно, мегабайты застроченных текстов, тысячи часов мозгового напряга, примерно столько же времени утраченной молодости, инвестированы в несколько «абсурдное» соприсутствие имени со знаками мудрости. Новая очевидность, претендующая на высокую степень обобщения, но пока располагающаяся на периферии мыслей. Именно «очевидность», потому что к ней способен подойти каждый, именно «новая», так как в душной среде доминирующих истин выглядит поистине маргинальной и аутсайдерской. В самом деле, нескромно серьезную философскую рефлексию низводить до болезненно аутистских выходок со знаками. Изначально философема была простейшим, именно «поверхностным», как говорится «по касанию», взглядом, своей очевидностью недоступным обывателю, по той причине, что нормальный человек не станет смотреть на действительность с подобных позиций, не соблазниться бессмысленными, анти-прикладными словами. Всегда было и будет жонглирование странным образом выкопанными очевидностями, вызывающее у обывателя личину недоумения: «ну, и какого вы ребята-умники туда поперлись?». С неизменной периодичностью появлялись витиеватые «эйдосы», здравомыслящие «категории», сложносочиненные «интенции», - оригинальные в своей открытости обобщения, к которым мог прийти любой, но вряд ли они когда-то были необходимы большинству. Вот так, беспокойное племя интеллектуалов на месте утилитарной «утки» молчаливых масс выдвигала бесполезного «кролика», награждая последнего ворохом, воспевая ему «осанну», чтобы, утрудившись и утомившись, сместить старого кумира новым зверьем. Вся бесценная соль как раз затаилась в этом гениальнейшем моменте смещения. Всегда тягостный период ученичества, мучительный «кайрос» с беспрерывным поглощением текстовой действительности, заканчивается разрывом с предшествующей традицией, «модернистски» юношеским взрывом, окончательным неприятием бесполезных затрат прошлого. Именно тогда приходят инсайты, прозрения, вдохновения: суть оборотная сторона однмоментного облегчения, освобождения от давящего груза. Иллюзия полета наделяет гигантским зарядом безосновательных надежд, интеллектуалистских ожиданий, как будто это не разгрузка, а загрузка. Усталость сменяется просветлением, тяжкая ноша – полезной весомостью гаджетов. Все более светятся новые концепты, как-то подслушанные на рынках или салуна, но приглашенные для новых применений и значений, «элитарных» что ли. Рецепт доступен: ни в коем случае ни стоит изобретать новых слов, они будут проглочены и «выплюнуты», надо сконструировать им новую связь с реальностью. Свежесть здесь утрачивается со скоростью «окисления» летнего молока. Новые концепты обязуют строить «академические» связи меж собой, «народ» требует очередных смыслов жизни, куда уж здесь до позывов освобожденной молодости, мгновения назад бурляще деструктивной. Сухость таланта требует погружения в системность, где недавно скромнехонькие концепты обретут полновесный статус философских воротил через старания уважаемых глаголов-связок и превосходных прилагательных. Имя хозяина приобретает те порции силы, посредством которых любая банальность «расцветает» мощным сорняком. Вещи стандартные, общеобязательные – цикличность, медленное умирание в здравомыслящей старости и быстротечное обновление буйством молодости. Банальная закономерность, которая абсолютно «не работает» сегодня - здесь и сейчас все перемешано, синхронизировано. Современный интеллектуал привязан к грузу прошлого – ни жесткая критика традиций, ни детализированное изобретательство концептов, ни гарантируют ни капельки значительности. Поэтому в ход идет весь доступный инструментарий вне зависимости от его назначения. Критик, гимнограф, летописец, интеллигент, ремесленник, пророк в одно лице. То, что было показателем определенного этапа, органичным знаком следующей стадии развития, синхронизировалось в главе настоящего «бриколера». Мыслитель буксует на первом же повороте под наименованием «быть услышанным многими». Эта трудно исполнимая цель и занимает весь жизненный цикл постсовременных философов, подменяя собой все «предметные» цели. Так крайний
Чем мы одержимы? Да, по-моему, злостным духом обобщений. Почему бы не поставить универсальным пределом нечто приятное, близкое. И тут же пригретая нейронными связями категория по закономерности филологического «непотизма» приступает к верховодству на территории специфических текстов: «далеко – там, где бытийствует жгучее вопрошание». Тысячи принципов, критериев, тез, постулатов встречаются в зоне «прений», чтобы выявить «венценосца». Взаимно переплетающиеся мотивы в образе династически родственных автократов оспаривают друг у друга право быть центральным, верховном, «ультимативным». Ни один из «принципов» не является, в конечном счете, поистине властвующим или руководящим, причем это следствие касается даже пяди знаковой земли. Ежась от стеснения и духоты, обобщения ни единой концептуальной чертой ни выдадут смущения иль неуверенности в присутствии подобно легитимных «порфироносцев». Мода как нечто несущественное либо несуществующее своей безвестной тенью не отходит и от самых покореженных идей. В мире обобщений нет той «несправедливости» и худобы равноправия, присутствующей, к примеру, в мирке конкретностей, имен, где одно событие или название можно горделиво разрываться от почтительной эксплуатации, а другое – почивать в мертвой зоне безвестности. «Все пойдет, все работает, все востребовано» - это, как ничто лучше подойдет для прорисовки существования обобщений в текущем мире текстов и разговоров. Вот, где даже при ригористичном желании сложно бросить «неугодному» инвективу «ты, устарел». Разве социологический момент чем-то хуже либо оптимальней своих «однояйцовых» собратьев, знакомых вам дисциплин, или мифологических, религиозных пращуров, поглотивших доморощенными закономерностями ни одну традицию. Так вот, мода здесь не сойдет ни с одного «актора», число же последних будет лишь увеличиваться. А какая сверхнасыщенная жизнь ждет впереди! Весьма прибыльно в плане измеряемой репутации бытие «симбионтов»; как вам социобиология, психолингвистика, социопсихология… Впоследствии эти стратегически искусные ходы перерастают в монструозные эксперименты «знаковых биотехнологий», иллюстрирующие насколько в «организмах принципов и категорий» амбициозность соседствует с фривольностью и легкомыслием. Гигантские фолианты, демонстрирующие историю и человека, как зазубренную программу утверждают, что все моменты важны и решающе, выстраивая сложные обобщения из многоплоскостного детерминизма, над-диалектического био-социо-психо-культур-…-центризма. Ну, разве подобные вещи ни забавны, ни легки на подъем, когда постулируется гипер-идея о том, что «всё – важно». По верхам ощущая, что через «знаковую» дифференциацию реальности мы подходим к все более подробному ее описанию, исследователи не замечают структурной, внутренней скупости всего проекта «тотальной дескрипции» (всеобщего отражения), где за патетичными словами затаился концепт-отряд из редкого десятка сухих понятий, способных к парочке-другой реляций, взаимодействий. Нагой пафос, за которым даже сама претензия на прикладные следствия, на реальную пользу кажутся неуместными. Но, в конце концов, таковые гипер-обобщения суть тоже частный сектор, отдельный сегмент «глобальной экономики текста». Классическим же воплощением обобщений стали либо узкоспециализированные (даже научно-популярные образцы, коим патронирует статистический успех, отличаются свойственной спецификой) тексты, в которых красочная шапка-настройка из завлекающих фактов-событий- имен упирается о главу-базу ведущей тезы, царственного отвлечения, либо непрекращающиеся стенания блого-мира «индивидуальных дневников», где устойчивые закономерности стыкуются не с глобальной историей и громадной инфраструктурой фактов, а с частной сферой чувств и переживаний. Ни здесь, ни там обобщения, ни продуцируется, ни, тем паче, изобретаются, а просто существует в некоем многократно клонированном образе. Поэтому чувство почтительности, уважения, симпатии инспирируют уже не они сами, а их надстройки – носители завлечения – то ли богатый «научный аппарат», то ли живые нотки искренности, непосредственности, каждому по желаниям и привязанностям его. Ужасные издержки и чрезмерные усилия, которые кладутся в основание специализированной литературы по сути неоправданны, ибо случайность, а не сциентизм стала показателем успеха, распространенности, но финансово и с позиций репутации окупаемы, ведь академизм практически идентичен профессионализму. Служители компетенции не смейте обижаться на «популюс», игнорирующий ваши мнения и дистанцирующийся от последовательной строгости, вы же получаете за столь несправедливое невнимание хоть щепотку «меркантильной» компенсации. В «индустрию» обобщений включены все, не зря «способность к символичности и отвлечению» некогда считалось нашей отличительной чертой, но мы еще не столкнулись с чрезмерным положением, когда обобщения всех станут достоянием истории, будут неистребимым письмом. Увидим, устрашимся, поперхнемся… как нашими голосами, движением мышки, стуком клавиатуры руководствуют игры
Очевидно, что нынешний «праведный остаток», авторитетные и немногочисленные представители религий, конфессий, «сект», открытые постсовременной секулярной цивилизации, вынужденно сталкиваются с интенсивной информационной «ситуацией». Надо отвечать, следует оправдываться, поддерживать имидж, репрезентировать свою «человечески» лицеприятное нутро… Как ни странно, концептуальным помощником здесь стали выверенные экзистенциалистской сноровкой теологические обобщения опытного протестанта. Все сегодняшние «апологии» необходимого присутствия религии в «повзрослевшем» секулярном мире не выходят дальше ставшей уже «классической» аргументации Пауля Тиллиха. Последовательность умозаключения проста: если храмы пустуют и «возгласы» воспринимаются все меньшим числом адептов, надо размягчить, разжижить «сакральное» и покрыть им всю плоскости культуры, фундировать последнюю мышлением и интенциями «умирающих инсайдеров». В конечном счете, сотворить невидимого Патрона в мире децентрализованной продукции масс-культуры… «Теологема» Пауля Тиллиха в порядке постсовременных вещей вырисовывается в дисциплинарном пограничье, где различение «сакрального» и «светского» нивелировано. На фундаменте категорий развитого экзистенциализма он представил попытку соединения религии и культуры в «апологетической» теории, призванной отвечать на вопросы, содержащиеся в «человеческой ситуации». Метод постоянного соотнесения друг с другом христианской вести и «ситуации интеллектуальной культуры», на вопросы которой Весть должна ответить, - вот, что позволяло быть Тиллиху и актуальным, и действенным в своей напряженной рефлексии. Он модифицировал радикальную оппозицию христианской веры и светской культуры К. Барта, утверждая, что на выжженных землях теологического бартианства можно конструировать новые религиозные мегаполисы. Его апологетическая теология «примиряет» жестко противоборствующие – либерализм и неортодоксальное богословие. Тиллих как истовый проповедник подчеркивал религиозную ценность культуры и необходимость сохранения автономной человеческой активности в религии; религия рассматривается как сущность культуры, а не как одна из ее областей. В «Теологии культуры» (1959) сравнил философскую онтологию с библейским Откровением. Неортодоксальная теология очевидным считала, что между этими предметностями лежит непроходимая пропасть. Тиллих не шел по пути несоизмеримости Божественного и человеческого, а, наоборот, подчеркивал: «не существует чистого Откровения», здесь Слово Божье и ответ на него человека переплетены. Онтология, не обладающая абсолютно достоверными ответами, может получить их Из Откровения, подновленного в соответствии с современным уровнем сознания. Между онтологией и верой есть качественное различие: одна – объективна и оперирует холодным анализом, другая – захвачена переживанием встречи. «На вопрос о двух Абсолютах можно ответить лишь путем отождествления философского Абсолюта с одним элементом религиозного Абсолюта». Безусловное, «которое мы непосредственно осознаем без логических рассуждений мы можем обнаружить в мире культуры и природы». Согласно протестантскому принципу, священное не ближе к Высшему, чем профанное: оба они бесконечно далеки и бесконечно близки к Божественному. Религия как предельный интерес есть субстанция, наделяющая культуру смыслом, а культура – как сумма форм, в которых выражаются интенции религии. Идея «пограничной ситуации» повсюду преследует Тиллиха. Всякое религиозное действие в ситуации организованной религии или движения души сформировано культурой, так что религиозное и секулярное – области не разделенные, они располагаются одна в другой. Широкое толкование религии позволяет Тиллиху определить многие секулярные движения как квазирелигиозные. Их встреча с собственно религиями задает специфику современной ситуации и рассматривается в работе «Христианство и встреча мировых религий» (1963). В целом организованная религия не будет центром новой упорядоченности и нового единства. Тиллих считает, что религия в значительной степени вытеснена «мифами» национальной и социальной справедливости. Эти «мифы» однако не справляются с задачей устранения послевоенного духовного вакуума. Вакуум есть, прежде всего, обессмысливание, и этот вакуум всегда стремятся заполнить демонические силы. Духовный хаос состоит в потере людьми абсолютной системы ценностей, «отсутствием безусловной системы измерений», и вызывает потрясения и катастрофы. Таким образом, утрата абсолютной системы ценностных координат – основная тема Тиллиха, заключаемая его жизненным опытом. Поиск, прояснение и утверждение их центрального смысла для устойчивости культуры, мотив тиллиховской теологии культуры. Его философская теология стремилась соотнести между собой Откровение и историческую ситуацию, христианскую веру и светскую культуру 20 века. Это ведет к переосмыслению основополагающих понятий самой христианской традиции. Поэтому в Тиллихе видели предвестника современной культурной революции, чьи рассуждения о смысле Бога и веры подрывали