Тук-тук колеса, задаю вопросы, нахожу ответы, жара, деревья, лето…
Ненавижу поезда. Если зашел, уснул, то да.
А если не хочется, и что-то типа одиночества, и вроде много лаве, купил себе СВ, но сигарета… тамбур… и мысли в твоей голове… в твоей голове… в твоей голове…
Вы когда-нибудь трахались в школьном туалете? Там, где воняет аммиачной мочой, хрустит поносного цвета плитка под ударами каблуков, матовый зацапанный синий кафель, когда-то бывший глянцевым, на стене.
Молча слежу за изгибами твоих рук. Цепочка на запястье. Вздутые вены.
Красиво. Пальчиком по пружинящим сосудам.
Поворот головы, отчужденный взгляд. Ниже живота начинают летать бабочки.
Распущенные шелковые волосы. Теперь каштановые, краска слезла.
Наспех причесанные утром в пыльной ванне.
Бросив расческу, красную, плоскую, на фаянсовый бортик раковины.
Он блестит еще, как новый.
Синяя тонкая кенгурушка с двумя веревочками на груди, свисающими с капюшона.
Ручка в руке, о чем-то, погрузившись в себя, думаешь.
Щеки бледные, фарфоровые. Твой шикарный лакированный пиджак валяется дома в груде грязного белья.
Ты же знаешь, мне пох, сколько тысяч долларов он стоит. Я лучше с наслаждением зашвырну его в кучу на полу в ванной.
А ты не обиделся. У тебя же таких два десятка.
У тебя еще есть новая тату. Там, где ее никто не увидит. Ха, и я не увижу. Я на тебе ее не нарисую.
У тебя еще есть шампунь, в белом гладком флаконе, сочно-ягодный. Малина там, ежевика, клубники долька, и все это в сексуальном обрамлении сливок.
И воняет он – заглядение.
Губки растянуты и сжаты, глаза прищурены, узкие полоски черного угольного карандаша. Я так любила эту картинку.
Ну что ж, теперь и у тебя ровная белозубая улыбка. Раз прихоть твоя такая. И у тебя номер 2 теперь голливудский оскал.
Голливудский, да.
Проекция на фоне туманных тополиных лесов, серых, стеклянных, дымных.
Проекция, от которой приятно немеют суставы и ломота в теле, в мыслях.
Что ж, может это я изголодалась по мужскому телу.
А может, это ты возвращаешься.
Я возвращаюсь домой, чтобы приехать к тебе на перрон.
[369x500]
пусть.
пусть такая сладкая сказка пронизана горестью - пусть.
пусть я мечусь над пропастью - пусть.
быть может, я к тебе не вернусь.
зато я кричать хочу - от радости
пусть!
пусть небо раздует легкие - пусть! я не молюсь!
пусть!
пусть.
пусть.
да только не к черту, не черною коркой обожжена грусть
когда глядишь на маски твоего лица.
ни слова о грязи тебе - путь ты будешь светлым и чистым.
быть может, в отличие от меня.
пусть светлой глава будет названа - она того достойна.
пусть ничто не коснется ее - грязны пальцы у всего.
пусть я замотаю яростно глаза черной липкой лентой - чтоб не видеть этой таинственной светлой книги.
чтоб она прожила дольше - не прожгу глазами.
Пусть. Слово тебе
свободе
чистоте
свежести
последождливой погоде
яростной светлости
Судьбе.
Тебе
тебе
тебе.
Как много километров между точками А и Б. Много мыслей, эмоций человеческих. Смешанных в один громадный ком. И среди них - твои и мои. Ты не знаешь моих, думая о себе.
Ты смеешься, разглядывая свое новое тату. Кто знает кроме тебя да пары-тройки близких людей вкупе с братцем, о чем говорят немецкие слова на пикантном боку.
не я уж точно. Ты не сочел нужным рассказать мне.
хм, что ж, теперь мне нужно нарисовать чернильную картинку на тебе №2.
текст, как на папирусе, прямоугольничком, и что-то невразумительное, тебе одному понятное.
посмотрим, так ли это.
Да ты прям Анджелина Джоли.
Расскажи мне о себе, мне ведь хочется. Мне все-таки хочется, местами до боли, чтобы голова враз пошла кругом, смазалась сметана картинок-видений, будто кто-то стер ладонью, и глаза затянуло пленкой неадекватности, знаешь, такие глаза у душевнобольных.
А потом, быть может - психбольница и моя любимая палата номер шесть.
такая белая вся, и на стене над потолком облупившийся бледно-красный витой орнамент.
впечатанный в память обрывками видений, созданных фантазией.
Ты смотришь вдаль, мимо меня, будто не замечая. так хочется заорать: "Ты что, не видишь?" "Какого ...???!"
ты смотришь улыбчиво, метая цветные искры из глаз, теплые, необжигающие. кого-то не обжигающие.
холеная стройная лань, в новом кожаном пиджачке с прибамбасами, идеальная кожа, выбритые до блеска щеки (наверно, Наташа бреет), губки бантиком, бровки домиком. радости то........
и коронная фраза довольных и сытых глаз: "Я спас все наши жизни...."
и смешно было.... и горько... неужели я снова становлюсь фанаткой?...
ха-ха...
те моменты, когда смотришь вперемешку со злобой и влюбленностью, готовая разорвать, кричишь в душе: "Ну почему я не с тобой?!"
а надо ли, черт бы побрал?
а надо ли?
эх, мне все-таки жаль говорить тебе такие слова.
забочусь значит. храню от скверны всякой.
просто пропади пропадом все говно, которое есть, было и будет.
Fin.
Настроение сейчас - Coldplay - Dont loose your trust
Никогда не поздно понять, что для тебя важно, и попытаться бороться за это.
Она боролась. Но не смогла противостоять судьбе. Но поняла, ЧТО для нее действительно важно. Что прошло (счастье, что не мимо), оставив неизгладимый след. Его нет. Но счастье – ведь он был.
***
Мне бы быть звездой,
Той, что над тобой,
Видеть, что ты рядом и что живой,
Радоваться вместе рождению дня,
Хрупкую надежду в душе храня.
Если снова боль,
Вся моя любовь
Устремится первой, теряя кровь,
Мы уйдем от нашей с тобой войны,
И моей невысказанной вины.
[327x450]
хочется настоящего, а его нет. по крайней мере мне так кажется. а в сердце уже столько мусора, что он молчит, дабы не плюнуть грязью. никто не скажет, ху их ху, кроме времени. поэтому - пошлю тебя на небо за звездой, большой и сияющей, чтобы по возвращению мы снова ей улыбались. а сама буду наблюдать небо.
Мне нужно что-нибудь написать. Неискренне, наигранно, не я.
Мне нужно что-нибудь написать, обязательно.
Чтобы получить очередную дозу.
Чтобы, скрипя зубами, признаться, чтобы – чтобы кто-нибудь почитал.
Чтобы погрустить под песенку, заставляя себя грустить.
Дура я, наверно.
Вчера наболтала черт знает что.
Она смеялась.
Потеряла кого-то, кто был неравнодушен ко мне.
Успеть бы до без двадцати четыре написать и залить на лиру.
Don’t loose your trust.
Потеряла вчера. Накурилась, выпила микс из бёрна и водки. Проколбасило двадцать минут, а потом – апатия.
И дома – как собака, вертелась на диване, пытаясь заглушить скрипящее сердце.
И предательски текли слезинки из уголков глаз.
«Успокой меня».
А ты не особо хотел, видно.
Зато торкал меня на дискотеке, дразня своим ликом.
Или нет.
Я – лишняя в этом городе.
[448x336]
На железной дороге
Под насыпью, во рву некошеном,
Лежит и смотрит, как живая,
В цветном платке, на косы брошенном,
Красивая и молодая.
Бывало, шла походкой чинною
На шум и свист за ближним лесом.
Всю обойдя платформу длинную,
Ждала, волнуясь, под навесом.
Три ярких глаза набегающих –
Нежней румянец, круче локон:
Быть может, кто из проезжающих
Посмотрит пристальней из окон…
Вагоны шли привычной линией,
Подрагивали и скрипели;
Молчали желтые и синие,
В зеленых плакали и пели.
Вставали сонные за стеклами
И обводили ровным взглядом
Платформу, сад с кустами блеклыми,
Ее, жандарма с нею рядом...
Лишь раз гусар, рукой небрежною
Облокотясь на бархат алый,
Скользнул по ней улыбкой нежною...
Скользнул - и поезд в даль умчало.
Так мчалась юность бесполезная,
В пустых мечтах изнемогая...
Тоска дорожная, железная
Свистела, сердце разрывая...
Да что - давно уж сердце вынуто!
Так много отдано поклонов,
Так много жадных взоров кинуто
В пустынные глаза вагонов...
Не подходите к ней с вопросами,
Вам все равно, а ей – довольно:
Любовью, грязью иль колесами
Она раздавлена – все больно.
(А.А. Блок, 14.06.1910)
Я вижу громадное здание.
В передней стене узкая дверь раскрыта настежь; за дверью – угрюмая мгла. Перед высоким порогом стоит девушка… Русская девушка.
Морозом дышит та непроглядная мгла; и вместе с леденящей струей выносится из глубины здания медлительный, глухой голос.
- О ты, что желаешь переступить этот порог, - знаешь ли ты, что тебя ожидает?
- Знаю, - отвечает девушка.
- Холод, голод, ненависть, насмешка, презрение, обида, тюрьма, болезнь и самая смерть?
- Знаю.
- Отчуждение полное, одиночество?
- Знаю. Я готова. Я перенесу все страдания, все удары.
- Не только от врагов – но и от родных, от друзей?
- Да… и от них.
- Хорошо. Ты готова на жертву?
- Да.
- На безымянную жертву? Ты погибнешь – и никто…никто не будет даже знать, чью память почтить!
- Мне не нужно ни благодарности, ни сожаления. Мне не нужно имени.
- Готова ли ты на преступление?
Девушка потупила голову…
- И на преступление готова.
Голос не тотчас возобновил свои вопросы.
- Знаешь ли ты, - заговорил он наконец, - что ты можешь разувериться в том, чему веришь теперь, можешь понять, что обманулась и даром погубила свою молодую жизнь?
- Знаю и это. И все-таки я хочу войти.
- Войди!
Девушка перешагнула порог – и тяжелая завеса упала за нею.
- Дура! – проскрежетал кто-то сзади.
- Святая! – принеслось откуда-то в ответ.
(И.С.Тургенев, 1878).
Тяжелее всех чувствует увядание жизни молодой помощник аптекаря.
Каждый четверг танцевал он в курзале бешеные венгерки с молодыми ревматичками, бравшими грязевые ванны.
Каждое утро бегал он на пристань и покупал себе свежий цветок в петличку.
Цветы привозили окрестные рыбаки прямо на лодках, вместе с рыбой, и эти дары природы во время пути любезно обменивались ароматами. Поэтому в ресторане курзала часто подавалась щука, отдающая левкоем, а розовая гвоздика на груди аптекаря благоухала салакой.
О, незабвенные танцевальные вечера под звуки городского оркестра: скрипка, труба и барабан!
Вдоль стен на скамейках и стульях сидят маменьки, тетеньки, уже потерявшие смелость показывать публично свою грацию, и младшие сестрицы, еще не отваживающиеся.
На стене висит расписание танцев.
Распорядитель, длинноногий студент, швед, на минутку задумывается, но, бросив быстрый взгляд на расписание, смело кричит:
- Valsons!
И вот молодой помощник аптекаря, томно склонившись, охватывает плотный стан дамы, лечащейся от ревматизма в руке, и начинает плавно вращать ее вокруг комнаты. Алая гвоздика между их носами пахнет окунем.
- Pas d'espagne! – красный и мокрый, кричит распорядитель, и голова его от натуги трясется.
Маленький кадет, обдернув блузу, неожиданно расшаркнулся перед одной из теток. Та приняла это за приглашение и пустилась плясать. К ужасу маленького кадета, тетка проявила чисто испанскую страсть и неутомимость в танцах. Она извивалась, пристукивала каблуками и посылала своему крошечному кавалеру вакхические улыбки.
Помощник аптекаря выделывал такие кренделя своими длинными ногами, что наблюдавший за танцами у дверей старый полковник даже обиделся.
- Поставить бы им солдат на постой, перестали бы безобразничать.
Распорядитель снова справляется с расписанием и призывает всех к венгерке.
Страсти разгораются. Пол, возраст, общественное положение – все стушевывается и тонет в гулком топоте ног, визгах и грохоте оркестра.
Ровно в час ночи оркестр замолкает мгновенно. Напрасно танцоры, болтая в воздухе ногами, поднятыми для «па де зефир», умоляют поиграть еще хоть пять минут. Музыканты мрачно свертывают ноты и сползают с хоров. Они молча проходят мимо публики, и многие вслух удивляются, как это три человека в состоянии были производить такой страшный шум.
***
На другое утро томный аптекарский ученик, загадочно улыбаясь, толчет в ступке мел с мятой.
Открывается дверь. Она. Дама, страдающая ревматизмом в руке.
- Bitte…Marienbad… - лепечет она, но глаза ее говорят: «Ты помнишь?»
- И искусственный или натуральный? – тихо спрашивает он, а глаза его отвечают: «Я помню! Я помню!»
- Гигроскопической ваты на десять пенни, вздыхает она («Ты видишь, как трудно уйти отсюда»).
Он достает вату, завертывает ее и потихоньку душит оппопонаксом.
В петличке у него увядшая вчерашняя гвоздика. Сегодня уже не привезли новых цветов.
Осень.
( Тэффи, 1911)
Раньше было так же каждый день.
Но теперь тоже есть. И это ничего не значит. Это не значит, что мы расстались.
Это не значит, что мы распрощались.
Это значит, что мы разъехались по разным городам.
Теперь у меня кто-то есть, или у тебя есть, и мы теперь просто любовники.
Только не акробатика. Только по любви.
Наверно, я все же могу говорить о любви.
Наверно, я могу быть счастливой.
Наверно, я умею играть на скрипке потрясающие мелодии.
Я умею, и я запомню это. Навсегда. Потому что так больше не будет.
Потому что мы теперь маги, и мы умеем вертеть волшебными палочками.
Остановиться мне бы (с).
Нет, не остановиться. Нет, бежать дальше, улыбаться совсем чужим людям.
Улыбаться.
Потому что больше так не будет.
Потому что такой взаимности больше не будет.
Потому что это прочно вошло в историю.
Потому что мы с Эми Ли уже давно подруги.
Потому что она мы подыгрываем друг другу.
Потому что много почему.
Сейчас будет!!да!!!!!!!!!!!
Ive tried so hard to tell myself that you’re gone
But you’re still with me
And I’ll be alone all long ©.
You still have all of me.
Настроение сейчас - воздух
кто-нибудь умеет так дышать? наверное, умеет, раз в меня кто-то этот воздух вдыхает.
умеет, и неловко от того, что мне приходится просить: "Верни меня к жизни".
а ты знаешь, я реально вижу эту ночь. темно-зеленую. и машину, такую, советскую "Чайку". и дрожащие сырные кусочки звезд.
трава. сочная, вкусная, свежая, молодая.
и кто-то еще. кто-то мужского пола, наверное.
молчаливо похвастаться перед тобою: "Я нашла птенца".
ты схмуришь брови и скажешь, мол, отпусти, что за выходки.
ты ведь вспомнишь Брест, правда?
ты вспомнишь...обязательно. по крайней мере меня.
а я сейчас вспоминаю наше первое свидание - на заднем дворе некоего крутого здания, фонари и машины, и ночь, и холодно как-то. и сумбур, после чего больница и ре-ани-ма-ция.
и в мозгу - Britney Spears - Everytime.
и смешно сейчас.
безмерное спасибо кому-то, наверно, Даше Букиной, з то, что возвращает меня.
спасибо.
спасибо.
такое, не-ве-ро-ят-но-е.
[336x430]С мальчишкой в широковатых штанах, перетянутых отцовским кожаным ремнем. Рубашка в офисную полоску, с веселеньким бледноватым налетом.
Движения сумбурны и возбуждены, нервные пальчики настойчиво и неподвластно тянутся за ремешок соблазнительных джинс. А ты только успевай одергивать. А в душе поют ангелы.
Так поют, что ему аж слышно.
Повалить в теплой летней подворотне, за первым же углом, полутемной, с пятнами застоявшихся теней.
Лохматые кошки с молчаливым испугом брызнули прочь из-под двух тел.
А в душе – ангелы.
Там, за спиною, слева - прерывистые метания машин, ласковый свет легкого солнца на исходе дня, отражения заката на изломах углов, каменистая мостовая, выбитая, выщербленная каблуками еще с советских времен.
Нечастые прохожие, в легких рубашках на голое тело, как у тебя, с молчаливыми сигаретами в пальцах, у губ. Бабушка с авоськами. Только не сюда, родная.
Только не сюда. Здесь ангелы…
Здесь необъяснимые Ангелы. Ангелы, ангелы…анёлы…
Здесь едва ощутимый Ты. Здесь пахнет прелью и сыростью, подсохшей, обсыпавшейся на нас. Здесь кошачьи блохи.
А пох.
Здесь – ангелы.
В этом дореволюционном тоннельчике, какой обычно одним боком выходит на одну улицу, другим – на другую, здесь нет изящных решеток и нет наскальной рэперской живописи.
Здесь нет авосек с недопитыми бутылками, нет бомжей, нет грязи. Только пыль, летняя, ароматная, пахнущая ветром и летом, обсыпавшаяся поземка штукатурки с потолка и стен, осколочки, крошащиеся под нажимом. Камешки, черные, уголь. Оливковый полусвет, полутень, сумрак, желтовато-серый, цвета летнего несолнечного полдня. Желтые стены с отпечатками грязных пальцев.
Здесь все так реально, как не было, наверно, почти никогда.
Здесь едва ускользающее и возвращающееся чувство, ощущение, легкий ветер застоявшихся перемен. Легкое чувство с укором, уколом грусти, что ты теперь – почти что просто любовник.
Я не знаю этого города. Это, быть может, Питер. Спальный Питер, тот, что в полуощутимом эхе, проносящемся после песен.
Это такая романтика.
Черт возьми, романтика.
Черт возьми, мне хорошо, даже очень.
Почти что нереально.
Или, может, море. Помнишь, море??? Хочешь море? – будет море!. Будет тебе моряцкая ленточка и моя тельняшка, такая, цвета морской волны. И сигареты Пал Мал. И ветер, и пепел, щурясь, смеясь, в глаза.
Улыбаясь.
Или что еще? Поезда?! Да, поезда!!! Твое отражение в зеркальном прозрачном стекле. Оно сейчас лишь едва зеркально, ведь на дворе серый летний полдень. Свет. Много света. Мы, быть может, будем возвращаться назад, и тогда будет черно за стеклом, и тогда уж – полноценное зеркало, в нем можно поправлять прическу и улыбаться, обнажая ТЕПЕРЬ УЖЕ РОВНЫЕ ЗУБЫ.
А все мы так любили твою «заячью улыбку»…) столько тепла в ней было.)
Сейчас тепло и серо, и нет ветра, тихо и беззвучно. И люди как будто вымерли. Как будто это набережная Бреста, помню, в детстве, что-то вроде осени – листья под ногами, редкие, едва-едва. Желтые, опаловые. Бегущая темно синяя вода густой рябью, но ветра нет ни грамма. Нет на лицах.
Или Кристинин «особняк», только это была зима – и тоже так, как сейчас, только больше голубовато-желтого света, и песка под сапогами, и разлитой солнечной массы на гравийной дороге. Уходящей вдаль, далеко-далеко. Или духи, невероятно острые воспоминания – все то же лето, острые, как и духи – запах осени.
Много духов-то как. Как много.
ты знаешь, достали
замученные куклы,
истерзанные снами о смерти чистой.
достали...
быть может, и я такая?
да, только я уж обещаю, что ты еще вспомнишь обо мне.
впервые честно обещаю: я не изрежу шелк ножами.
Это цитата сообщения опиум_симптом Оригинальное сообщение
Можно заснуть – не проснуться.
Вмиг растоптать
Всех тех, кто на тебя молится.
(с)
Руки у твоей матери дрожат, но я слышу вздох облегчения. Ты не этого ожидала, так ведь?
Двойное самоубийство возбудило город. От ваших имён веет запретной порнографией. Грязное порно душ. Толпа судорожно хватает горлом марш. Чтобы принести своим детям кусочек смерти к чаю. Мы такие жадные до зрелищ…. А гроб тебе к лицу.
Раньше мы с тобой ходили курить на кладбище. Теперь будем курить тоже, только тебя не видно. Прячешься за прокаженными деревьями. В июле 2007 носила тебе апельсиновое солнце в палату. Сердце завели электрошоком, тогда трава была зелёная, ты ещё боялась иглы. Наверное, сердце хотело уснуть, пока что-то имело значение.
Через год уксус выжег твой пищевод. Говорят, ты хрипела, что хочешь жить. Не знаю, меня уже было мало для жалости.
П.С. помнишь выпуск «Эхо», статью о звонках с того света? Ты говорила, что позвонишь мне. Позвонишь?
Это солнце творит чудеса.
Веришь, я вновь в себя возвращаюсь?
Небо долькой лазурной светило в глаза
Смеясь и играя
Голубым хрусталем
У замерзшей реки
Оживляя.
Может, нам еще что суждено?..
Я отброшу сейчас те ухмылки
Чем язвили мозги,
Убеждая нас, что,
Детской шалостью смяты картинки.
Я отброшу печать
Штамп, что шлепнут, чтоб знать,
Что я с детством давно не рассталась,
Я отброшу печать,
Ведь, быть может (как знать?),
Моя истина правдой осталась.
[419x336]
все станет просто, как северный остров
как души под простынью.
так жмет и щемит в душе, как иглами острыми
некто неизвестный вспарывает мое прошлое,
мо настоящее, мое будущее.
скажи мне наконец-то, скажи мне, скажи же,
ну есть ты или нету,
скажи, где ответ твой?
устала терять я людское обличье.
быть может, то серость ноябрьского полдня
пьет соки, как кровь пьет паук.
быть может, то осень
ноябрь и погода,
безмолвье природы
с обрывками ветра.
а я все иду, и идти продолжаю,
ведь грустно, наверно, теряясь, сжимаясь
на грязной постели,
возвращаться в немую утробу.
прости, но я все же буду винить погоду.
Мне бы выплюнуть в небо слезами из глаз
Крикнув, что заживает местами душа,
Сотней пламенных фраз
И в мозгу метастаз
Пусть подавится небо слезами про нас.
Ты уходишь, прощаясь, шутя, по пути,
Поднимая окурки, терзая рукой,
Сыпля пеплом на бархатный нежный ковер,
Я не крикну: «Постой»,
Ибо голос из запертых дверец утих,
Именуемый нежной кисельной рекой.
Без думы пишу, без смысла.
Без мысли о снеге чистом.
В тумане ехидства близко
То, что превращает в крысу.
Как ежик в тумане.
Надо ли вам помогать мне выйти,
Ведь я потеряла память
Гонясь за мечтою в прыти.
Ведь я потеряла память,
Не знаю, о ком те письма,
Написанные рукою
Моей
Об особе близкой.
Я вновь оставляю questions,
Сдирая с ладоней кожу,
На шелковые завесы в пыли
Они так похожи.
Я вновь оставляю questions
Без веры и без ответов
Сгиная без вести где-то,
Где много слепого света.
Как ежик в тумане где-то
В припевах беззвучных песен,
Мне хочется взять за плечи
Тебя,
Ощутив блаженство,
Ведь знаю я много лестниц,
Нащупанных в поднебесье,
Да не понимаю, нужен
Ли мне твой анфас чудесный.