Сердце умирает медленно, сбрасывая надежды, как листья, пока не останется ни одной. Ни единой.
Нельзя заставить солнце светить ярче, а дождь – лить меньше. Но то, что молитвы маленькой девочки, имевшей большое мужество, хоть и не осознававшей это, были услышаны – разве не счастье?
Утрата… О ней нельзя написать, ее можно только прочувствовать.
Чувства, облеченные в слова, будут отдавать ложью. Поэтому усмехаюсь – все, что написано ниже – не истина. Потому, что я так решила.
…Поэтому пусть все будет так, как посулил Бог. Пусть будешь ты, там, за сотню километров.
Пусть папарацци не достают тебя. Пусть ты будешь счастлив.
Мне пока хватит прожигающей, проедающей расстояния мысли, что ты – есть на Земле, а я сейчас об этом думаю.
Душа медленно сбрасывает листья, а разум (в кои то веки, обычно у нас все наоборот) с легкой улыбкой хранит затаенную надежду – «мир тесен».
Здесь все пропитано одиночеством. Пустотой.
Новый год. 16 градусов тепла. Жаркий дух теплого, не по-декабрьски теплого, ветра.
Пустота голубых лужиц, прикушенных утренним морозцем. Пустота. Тишина.
Знакомый парень, в одиночестве нарезающий колбаску на новогодний стол.
Утро сливочно-голубого цвета, немного серости, сочащейся из пустующих углов.
Стою в прихожей, наблюдаю молчание, прерываемое обыкновенным рассказом о том, что у него теперь стало на одного товарища меньше.
И думаю: каково это будет и мне, и ему – Новый год в одиночестве?... это сейчас утро, и вроде как все образуется. Придет толпа (а вдруг придет?..), ну хотя бы она, одна, с букетом желтоватых роз, теплых.
Придет, улыбнется светлыми волосами, достанет пластиковую коробочку магазинного салатика из крабов.
А, быть может, он позвонит мне вечером, одной рукой вскрывая бутылку шампанского, плечом прижимая телефонную трубку, и крикнет: «С Новым тебя!» и улыбнется (да, я это чувствую). А она молча проследит за этим, сидя на диване, отвернувшись к телевизору.
Здесь все так реально, что кажется – неужели я добилась осознанного сна? Здесь все по-идиотски правильно.
Здесь все пугающе можно потрогать, ощутить. Надышаться наконец теплым уличным воздухом.
А ведь всего-то - сон.
…счастье в чистом виде. Грубое, природное, вулканическое.
Это было лучше всего.
Лучше, наркотиков. Лучше героина. Лучше чем допинг, кока, крек, дурь, гашиш, марихуана, конопля, кислота, ЛСД и экстази.
Лучше, чем секс, фелляция, групповуха, мастурбация, тантризм, камасутра, «тайская тележка».
Лучше, чем арахисовое масло, бананово-молочный коктейль.
Лучше, чем трилогия Джорджа Лукаса.
Лучше, чем все Маппет-Шоу, чем конец 2001 года.
Лучше, чем виляющие бедрами Мэрилин, Лара Крофт, Наоми Кемпбелл и лучше чем родинка Синди Кроуфорд.
Лучше, чем соло Хендрикса, чем шаги Нила Армстронга по Луне, чем хоровод вокруг ёлки, чем состояние Билла Гейтса.
Лучше, чем все трансы Далай-ламы, чем все уколы тестостерона Шварценеггера и коллагеновые губы Памелы Андерсен.
Лучше, чем Вудсток и оргазмические рейвы.
Лучше глюков Де Сада, Рембо, Моррисона и Кастанеды.
Лучше, чем свобода.
Лучше, чем жизнь.
и если скоро захлебнусь,
увидишь, как легко тонуть.
всего хорошего.
всего хорошего...
тебя жаль даже.
даже искра запульсировала жгучей лучинкой внутри.
новый свет.
новый лед.
новый молочный дым, жгущий навылет.
ну и здорово.
ну и пусть.
пусть я заискрюсь снегом и растекусь, растаю, растворюсь.
я замечусь слабой кошкой, расплесну воду, молочными локонами исчезающую между пальцами.
кусочки льдинок обожгут мои воспаленные руки.
пусть.
там мороз, да?
там снег, постой, тогда тебе нужно немного моего тепла в рюкзачок, пакетик горячего шоколада и ломтик апельсина в прикуску.
в перерыве в суматошных паузах забраться на подоконник с ногами, свесить кеды свысока, пожевать мою душу, забившись в угол.
свеситься в мыслях с окна, перегнувшись через подоконник, словить на голые щеки пару-тройку снежинок, вспомнить мою благородную могилу в свободном пространстве снега между четырьмя полями - слева, справа...
пусть я буду смотреть на тебя сверху, радоваться твоему каждому новому дню. и мне по большому счету плевать, где ты, с кем ты, сколько ресничек наклеили полипептидным клеем на твои нежные веки, плевать, как радовался ты этому гомосековскому веселью.
плевать.
только не хочется говна, не нужно, пусть будет снег - слева, справа... лишь бы тебе тепло было.
прими из рук моих нежность.
взгляни исподтишка, из щелки между краем экрана и рамкой моего сообщения.
спасибо тебе за то, что что-то происходит.
[303x448]
Это цитата сообщения Гордея Оригинальное сообщение
я скажу впрок. вывешу слова изо рта, пусть висят, - пригодятся потом. я их подберу, прилажу к предложению: "хочу" прекрасно подойдет к "тебя"; "не трогай" идеально для "меня", "не лезь" сочетается с "ко мне в душу".
нет, я кри-к-ну: "хой-йо, где ты, прок?" а он мне ответит десятком пустых сообщений, в которых будут скрыты его вздохи. почему-то он не хочет, чтобы я знала, какой он.
жила-была девочка с миндалевидными глазами. у нее был дар - видеть сквозь стены, даже если стенами были чужие головы и грудные клетки. в конце концов девочка превратилась в маленького смоляного паучка. она хотела защитить себя от этого дара, который позволял ей видеть всю дрянь человеческого мира, потому сплела огромную серебряную паутину. и убила меня.
когда вода замерзала на раскрошенных временем кирпичах, ей казалось, что это просто сон. а кирпичу нужно было жить еще долго. потому он сделал себе из воды новую кровь.
подальше день
поближе ночь
я так хочу забыться сном
но в пустоте приходит грусть
и я опять ее впущу.
научи меня жить. и спасибо тебе за это.
я ищу ответы, быть может, это закономерность моего лета.
черный дым за стеклом с желтым сном за углом.
не вини - на потом, вся херня на потом.
томный сон за стеной, за соседним углом.
заслони от окон, от бессменных окон.
thirty five thousands gave me the enthance.
so many times I had the same eyes at the second ones.
so many times I gave you the light of my letters
and you should be brave that now there's nothing left.
i am gonna say nothing
leave sands of nothing
take you away from nothing
to the little soul passing.
im gonna say nothing.
there's too much that time cannot erase - because there's too much of nothing.
осталась хрень одна, как заноза, что не дает оправиться от прежних чувств, как от боли.
есть множество, бесчисленное, разноцветных и разнодлинных ниточек - которые тянут, как марионетку, в разные стороны.
есть еще отрезвляющая пощечина - что все скатилось (или катится) вниз по наклонной, нету уже того, что было.
Это цитата сообщения Оя_ Оригинальное сообщение
в ноябре застыли мои окна синей пленкой из первого морозца.
и слова, те, что полюбились тебе, помню - про прошлое и острую иголку.
мне бы вылить сюда свою бетонную горесть, гордость, дерзость, слабость, иссохлость и скупость, -
помолиться за себя,
а то не греет нынче осень.
не греет холодную меня.
ты знаешь, что-то необъяснимо навалилось на грудь,
так что (до смеха) не вздохнуть.
не оттолкнуть.
во мне комок, клубок из яда
осталось резать лишь
себе в прохладу
в награду.
твои строчки, (что, ровно дыша, ложились в скобки, как паузы)
мне больно кольнули исподтишка,
так Федерико Гарсиа Лорка, моя муза
чертил рифмы,
рисуя в мозгу фламинго, лиловых страусов.
вот так ломается что-то во мне.
я чертовски хочу выкарабкаться из этого непонятного сна.
я чертовски хочу улететь от себя на далекий небосклон и там проклинать себя со слезами на глазах за то, что слаба, как колибри пьяная.
Куда мы катимся с тобоюω..
Мои легкие. Тело выворачивает наизнанку тошнотворная судорожная боль. Я слаба. Почки, легкие, кишечник. Я курю, думая кусочком мозга о том, как я буду чувствовать себя завтра.
Теперь хочется завернуться в теплое одеяло и пообещать тебе и себе, что я буду сильной, ведь мне самой от этого будет лучше.
А тыω.. худые острые скулы, бледность, жилистые руки и непременный значок на кармашке джинсов: «Enjoy Cocaine”…
Что это значитω... о глупости или о непомерной тяжестиω Я не могу судить. Я не знаю тебя.
Просто страшно. За тебя, за себя.
За завтра.
Страшно.
Страшно думать о том, что страшно.
Мне бы быть звездой. Той, что над тобой… только самой бы найти силы, чтобы подняться вверх.
Я найду. Я постараюсь.
После бесчисленных попыток взглянуть на себя трезво, смогу ли я окончательно протрезветьω..
Смогу ли яω
Смогу ли перебороть привязанность, привыкание и соблазнительный соблазнω
А стоит ли…стоит взглянуть мысленно в небо, увидеть живые звезды и подумать, что я так не хочу возвращаться туда, к звездам.
Осталась только тоньше инея на ладони линия.
но ни понять ее, ни объяснить
не смогли ни ты, ни я.
а может, как невидимая нить этой ночью синею
сумеет нас с тобой соединить
на ладони линия.
мне грустно, черт возьми.
я схожу с ума.
там пожар, и ты там плачешь.
я а сижу здесь в ворохе говна
сижу и думаю: как поступать иначе?
мне грустно, черт возьми.
стекло.
резина.
сгустки крови бордовой.
стекло.
бетон.
резина.
бетон и судороги едкого дыма.
я должна выбраться.
неон.
сливки.
кофе.
мартовский закат
и опять - сливки, кофе, истома,
после секса
и так хорошо...
бездонно...
или бирюзовый снег,
и лед,
подушечки пальцев жжет.
а в мозгу - картина
словно витрина -
солнце,
ярко,
лучи,
по-сентябрьски жарко
или легкий утренний морозец - мне все равно
и Олимпийский.
мое живительное полотно.
В аэропорту пожар, горят останки жестяной решетки. так убого и сыро. и дымно.
а сверху кто-то бренчит на монотонной гитаре.
а ты попиваешь горький теплый чай, сканируешь газету и удивляешься - вас ист дас? что за херня? что за пожар?
а я смотрю без слов.
нету их, слов.
Две маленькие девочки смеялись, бросая кудри по ветру.
Мы стояли втроем, внимая свету.
Смеялись.
Бросались снегом.
Плакали под грустную музыку.
Плакали.
Комкали твой лакированный пиджак.
Курили траву.
Вы обмахивали мое лицо влагой, когда я смеялась в траве, смотря стеклянными глазами в небо.
Когда случается подобное….хм, это обычно.
Донт люз ё траст.
Понимаешь?
Этот кусочек траст – все, что осталось у меня. Мое лицо обросло коркой взрослого цинизма, покрылось черной бомжацкой щетиной.
Понимаешь? Что ты там вертишь своим вентилятором.
Что ты там вертишь, дурак.
Это зона ВИП, вам туда нельзя.
Хм, мы останемся за дверью. Щуря морщины, будем подглядывать за вами в щелочку дверного замка.
А вы будете смеяться.
А мы будем плакать.
Срывая с груди ошалелые плакаты.
Мы будем плакать.
Мы будем сейчас курить, смолить папироски на свистящем ветру.
Сейчас мы будем плакать.
А вы будете вертеть вентилятором.
Зэй кейм фо ю.
Чтобы вы отложили в сторонку свой вентилятор, и испуганно засветились. И позвали маму. А мама курит папироски.
А мама становится снежным человеком среди кучки мусора.
А мама молча пишет под диктовку ухмылок физика, смотря в линеечки.
А потом мама смеется. И хохочет. И таблетку маме надо.
А люди испуганно, с удивлением, смехом, презрением, отвращением смотрят на мой плащ, на мое лицо. Сканируют взглядом дьявольские наклонности сельской бабенки – бровь проколола, сука…
Тонкая дрянь.
Дура.
Да хоть бы от тебя осталось что-нибудь. Хоть бы плащик тот, серенький.
Тепла хотя бы двадцать один грамм.
***
Над Берлином пожар.
Беларусь -2. Где-то снег и гололед. а у нас ветер, холод, и ветер.
Сегодня будет звездопад. Боже мой, ты увидишь его. я точно знаю. хоть одно что-то, что мы увидим вместе.
Ведь мы не ангелы, мы живем над небом в пропасти.
Срывая почести, внимая обрывкам проповедей.
Ведь мы не ангелы, мы живем над небом в пропасти.
Там серый дым из окон и мокрый плен из осени.
Там серый дым из окон. Там томными часами одиноко.
Там хочется сжимать зубы сильнее, вжимаясь в грязные парты.
Мы уходим, оставив новости.
Мы уходим, вникая в серые экраны; молча спросим: «А что там дальше, скажи, проповедь? Скажи, осень?..»
А что там, за стеною отчуждения? Там весна иль, может, осень? Осень? Осень?... Холодными пальцами грозди капель бросив, она ответит, чертовка осень: «Там осень.»
Там осень.
Там осень.
Скажи, как там, осень?... как сейчас там, осень?. Как будет завтра – серость, мукость, улыбки натянутые, резиной растянутые лица – мол, что ты, что ты…
Как там будет?.. снег? Белый снег.
А как там будет? Что тянет внутри, осень – что за червяк такой?
Мы не ангелы. Живем над небом в пропасти. Сжимаешь судорогой резиновые внутренности, осень.
Я улыбаюсь, спросив: к чему же, осень?
Да что же, черт возьми, за осень?
Ах, что-то будто бы и поменялось, а будто бы и нет. Только невкусен обед, вот в чем ответ.
Осень..…..Осень….осень…… на берег шипучий набежали волны щипучие – шшшшшшшшшшш………..
Шшшшшшшшшшшш……..
Мне холодно – но почему же? К чему все эти порывы, потуги, рвануть к тебе, к кому угодно в мире, обнять тебя, услышать голос твой.
Лишь только бы обнять. Мне холодно.
Без м.у.ж.и.к.а. мне холодно.
Мне холодно, осень.
***
- Ну наконец-то, - отвечу.
Ну наконец-то. Подтянусь на животе к тебе, стирая по дороге все стереотипы. А нахер в жопу их.
Ну наконец-то. Ну обними меня. Согрей меня. Мне холодно…
В ушах звенит пустота, сквозь многослойные стекла сочатся темно-серые сумерки. Лежу, отвернувшись к тебе, пытаясь отряхнуться от судороги, что сжимает внутренности.
С каких пор мне стали так противны серые ночи?..
Словно в погребе, в склепе – серый бетон, и ничего кроме серого бетона.
Звенящая одуряющая тишина.
Звуки ветра и редкий собачий лай за окном создают стойкий темно-серый фон.
***
21 грамм. Сколько весит душа? 21 грамм. Это много или ничтожно мало?
Что такое 21 грамм? Колибри. Шоколадный батончик.
Две чайные ложки жалости и густых слез.
Две чайные ложки одуряющей жалости. Две чайные ложки.
Две последние минуты мыслей, заклеенных белым скотчем, примотанных трубками к остаткам живого мозга.
Жизнь, которая потеряла все – и боль, и радость. Только так – серый дым.
Два резиновых сердца –одно в груди, другое ждет в пробирке.
Двадцать две дымные сигареты в день, ведь сердце-то резиновое.
Алкоголичка, наркоманка. Несчастная женщина.
Мятущийся обреченный с двадцатью двумя сигаретами в кармане.
Истовый набожный, зек со стажем.
Она… любящая, обманутая, выброшенная и выбросившая.
Он и две девочки. Раз за разом, как садомазо, три голоса на автоответчике: «Лора, не надо!…»
Детка, я люблю тебя, детка!..........
И лицо с неистовым отпечатком боли , размазывая сопли по накидке дивана, слезясь и содрогаясь от ударов торшера – я его не забуду.
Три грязных урода в маленькой комнатенке мотеля. Три души.
Три души. 63 грамма.
«Я хочу тебя!» - крик под белой простынью.
«А вы были, милочка, на северном острове?»
Твое тело миндально бело, жемчужно спело, тепло и желанно.
Вы стыли под ветрами, в то время как я огонь высекала.
Смотрел ты слезами, и легкая улыбка уголки твоих губ оживляла. Твои волосы так реальны. Они вьются почему-то.
Устала я от попыток.
На белом свете есть одна комната. Спальня. Там белые стены и серый дым из окон.
Там два сплетенных тела, миндально белы.
И пахнет сожженными окурками.
Ты помнишь синее лето? Да нет, не помнишь, ты спал ведь, скрывая голые ноги от ветра, а я помню. Я помню жестяную пепельницу (откуда она взялась у меня?), смешную до ужаса, похожую на больничную утку. И восемь скрюченных бычков пролетарского Винстона.
Этот запах и дух неповторимо синеглазой летней ночи. Легкий ветерок карамельного привкуса, и как будто кто-то фильтр ярко-синий на небо поставил.
И очень ярко в памяти моей: «…внизу, как в пропасти, машины на стоянке, клумбы с уснувшими цветками, две лавочки…кот крадется по тротуару…»
Кто скажет мне, что этого не было? Это неправда? Это воспаленной глупости отрава?
Я не могу тебя сфотографировать. Но так хочется. Я вижу тебя наизусть.
Пусть это будешь ты – там, в синей комнате, на животике, в обтягивающих латексных шортиках, на воздушных перинах. Я постелю их для тебя.
[333x500]
Настроение сейчас - танцы без правил
Протанцую душу твою. Легким бризом взорву танцпол. Руки разбросав по плечам, выплюну счастье криком ответным на призыв твой, что точит душу: «Давай! Взорви!»
Криком, голосом птичьим, радостью безбрежной. Разверзлись берега, облака разбрелись, образовав пропасть, и камешки вниз сорвались легким шорохом мышки ночной.
Ах, мне бы закричать, свежо и юно, как в небо бросить аэроплан, заорать и на коленки упасть, радостно, вниз головою, глаза зажмурив, и открыть только тогда, когда тихий смешок волной прокатится по кольцу зевак.
Увидеть через щель между широкими штанинами, как сзади бегут машины, и водители выворачивают головы мне в спину.
…Ты ведь вспомнишь меня. Там, в чужом такси. Та таксичка, номер 28, помнишь ее? Помнишь лысого водилу, что нервно оборачивался, отрываясь от дороги, и шикал на нас, как на маленьких детей, когда ты больно щипался за живот?..
Ты ведь помнишь. Как не помнить.
Когда нас высадили, в конце концов, там, на Кутузовском, и ты смешно коверкал название на KutuzOvski, с ударением на о.
Я помню мобилу, исцарапанную. Чья была мобила?..) Моя, моя мобила, и ты совсем нахально и ужасно искупал ее в унитазе, общественном!!!
Помню, как мы гуляли по гулкому вокзалу, серому, там кое-где светили противные лампочки дневного света, и гукали в стены, отвечавшие эхом.
Помню оранжевые фонари. Зима тогда была. Шесть часов вечера – и уже как ночь. Бешеный поток машин, взрывающий вихри соленого снега.
И губы в цыпках. Пытаешься улыбнуться, и больно. Тонкая кожица трескается, на иссохших губах появляется струйка крови. И собрать же ее надо, правильно? Губами. А соленая, как сушеный окунь.
Я помню, как губы твои оттаивали, наполняясь моей влагой, и становились теплыми, как вино, налитыми.
Так вкусно было их кусать.
Я бы на всю жизнь осталась в этом городе. А быть может, и останусь. Хотя это уж вряд ли.
Замечательно. И ДК, помнишь? Бешеный ритм дурацкого арэнби, и колбасятина там, и я, совершенно пьяная, в дурацкой сиреневой кофточке с рукавами реглан, шелковой.
И зачем-то тонкая ленточка на шее, похожая на пионерский галстук, сбитая на бок. И морда, расплывшаяся в дурацкой улыбке, мигающая в белых отблесках едкого света.
«Мы встретимся в следующей жизни, когда мы оба станем кошками».