Музык моих след
Здесь.
Музык моих здесь он
Весь.
Здесь рыжих крошек ноябрьский вихрь
И горечь
О нас
Молодых.
Здесь
Здесь
Здесь.
Под жесткими пальцами
Что щиплют струны.
Здесь
Вспоминаю
Как километры минуя
Пустотой дыша
Дышала в окно
Еле дыша.
Моргала не спеша и взгляды пустые бросала
В глаза проводницам.
Тоже пустые.
Помню
Все было там
Где-то
Где я мельком была.
Где-то
Сливочный свет скользил по облакам.
А теперь стоячий морозный воздух пахнет немецким бензином.
И я, дура, знаю – я сделана из резины.
И каждый щелчок секундной стрелки
Мое настоящее.
идеально выглаженный черный галстук. и костюм, и все при нас.
а у меня - пот по векам и зрение стремительно летит вниз - не могу бросить вас.
это - желчь, пейте, дети.
это - скукота-маета.
нечем заняться, дети.
а открыть книжку про английский - лень.
не берите пример, дети.
Это цитата сообщения ITDalee Оригинальное сообщение
Великие литературные замыслы:
писательница Астрид Линдгрен вяжет длинный чулок:
about the previous autumn, about the lantern silver light, about the cold wind, about us. because we were together in my thoughts.
and i bleed
i bleed
i bleed.
take a breath, far-from boy, and ill keep bleeding about the past, about the grey, about the wet snow, about the slush.
take a breath.
youre so far away. only here i can say about this.
Гамбург.
+4, переменная облачность.
ветер ю-з.
ночью +1
завтра -1
Мы.
-1, слабая замерзающая морось
ветер ю-в.
ночью 0
завтра 0.
Гамбург +1, морось.
завтра +1
как говорится, назовись моей жизнью, и стань моей частью.
я утоплю себя в темноте по горло, но оставлю лицо, чтобы дышать. буду усмехаться, роняя слезы - я сильная.
а сильным позволительно плакать.
серости.
еще больше серости.
еще больше "темной воды" в глазах и бесконечной и безысходной нежности- к ней.
прячась в прелых подъездах, чтобы найти две минуты блаженной близости.
зима... да, как раньше.
мысли, неоновая кофейня, сигарета собрание, розовая, вонючая. дерущая горло.
разглядывать, вертя в пальцах.
за окном расхлябанная слякоть.
вокзал, бесконечная суматоха - тетки и тонкие мальчики в трениках - с сумками, сумками, сумками........
тысячи девчонок, таких, как я купят за этот стеклянный день в ларьке белсоюзпечати точно такие же сигареты.
у каждой в легких прибавится на чайную ложку копоти.
а я буду сидеть здесь, быть может, еще полчаса, час, новые задумчивые тетеньки в наушниках будут есть, читать газеты и уходить, а тетеньки и узкоглазые мальчишки в трениках все будут топтаться под широкими окнами.
а вечером, когда все станет черным и оранжевым, я уеду отсюда на скором, буду трястись... смотреть в черноту... ничего не видно...
буду вспоминать уют этой неоновой кофейни, сигареты, серые будни столицы, мысли о N и узкоглазых мальчишек в трениках.
Я именно так и живу теперь - неясные мысли. дверь в душу закрывается все плотнее. то, что там живет, в душе - мечется, шуршит платьями, не зная как выбраться. а я не знаю, что это - то, что шуршит платьями...
дверь в душу закрывается все плотнее, и с каждым толчком образ того, кто там живет, становится расплывчатей.
и даже терять уже не больно. равнодушно.
а от этого больно...
значит, еще живу.
значит, еще чувствую.
значит, в конце концов, еще дорого.
...все это, то, что выше - вода.
истина одна - сижу по ночам, прямо как ты, Saqwel, за чашкой кофе и пустотой.
я сейчас возьму себя в руки, перепишу весь текст про Солженицина от руки в тетрадочку.
зубы стисну.
я ж сильная.
сильная, что прямо тварь.
тусанем, зависая в паузах между работой, черт знает, бессмысленной ли, оторвемся и отожжем, чтобы всему столичному населению было завидно.
то ли заработалась я, то ли что-то идет набекрень - в работе или в любви.
...вот смотрю и думаю: кто ты? тот ли, кто раньше меня сводил с ума? или теперь ты - восковая кукла в музее мадам Тюссо?..
черт знает...
мы просто тусанем, забывая и стирая из памяти замасленный и припорошенный пылью мусор.
я хочу, чтобы все было как ранее, но знаю, что этого желать нельзя.
милый, просто вернись, а?
или втрузись, intrusion, в мою заматеревшую жизнь, как раньше влетел и смел все, что было до тебя.
Почему-то захотелось найти тебя
разворошить завалы в памяти
душе
и прочем.
почему-то я так трепетно скольжу взглядом по всем этим фотографиям, впиваюсь, въедаюсь, всматриваюсь.
вот оно, ебаныйврот, вот оно, как похоже.
вот оно.
вот оно - мы подъезжаем к Дортмунду.
вот оно - сиреневый ароматный дым, пахнущий твоими волосами и потом тысяч тел.
вот он - вестфалленхолл.
вот оно - небо Дортмунда.
и где-то здесь я был.
[показать] 
[показать] 
[показать]
Октябрь был на редкость холодный, ненастный. Тесовые крыши почернели.
Спутанная трава в саду полегла, и все доцветал и никак не мог доцвесть и осыпаться один только маленький подсолнечник у забора.
Над лугами тащились из-за реки, цеплялись за облетевшие ветлы рыхлые тучи. Из них назойливо сыпался дождь.
По дорогам уже нельзя было ни пройти, ни проехать, и пастухи пере, стали гонять в луга стадо.
Пастуший рожок затих до весны. Катерине Петровне стало еще труднее вставать по утрам и видеть все то же: комнаты, где застоялся горький запах нетопленных печей, пыльный «Вестник Европы», пожелтевшие чашки на столе, давно не чищенный самовар и картины на стенах. Может быть, в комнатах было слишком сумрачно, а в глазах Катерины Петровны уже появилась темная вода, или, может быть, картины потускнели от времени, но на них ничего нельзя было разобрать. Катерина Петровна только по памяти знала, что вот эта – портрет ее отца, а вот эта – маленькая, в золотой раме – подарок Крамского, эскиз к его «Неизвестной». Катерина Петровна доживала свой век в старом доме, построенном ее отцом – известным художником.
В старости художник вернулся из Петербурга в свое родное село, жил на покое и занимался садом. Писать он уже не мог: дрожала рука, да и зрение ослабло, часто болели глаза.
Дом был, как говорила Катерина Петровна, «мемориальный». Он находился под охраной областного музея. Но что будет с этим домом, когда умрет она, последняя его обитательница, Катерина Петровна не знала. А в селе – называлось оно Заборье – никого не было, с кем бы можно было поговорить о картинах, о петербургской жизни, о том лете, когда Катерина Петровна жила с отцом в Париже и видела похороны Виктора Гюго.
Не расскажешь же об этом Манюшке, дочери соседа, колхозного сапожника, – девчонке, прибегавшей каждый день, чтобы принести воды из колодца, подмести полы, поставить самовар.
Катерина Петровна дарила Манюшке за услуги сморщенные перчатки, страусовые перья, стеклярусную черную шляпу.
– На что это мне? – хрипло спрашивала Манюшка и шмыгала носом. – Тряпичница я, что ли?
– А ты продай, милая, – шептала Катерина Петровна. Вот уже год, как она ослабела и не могла говорить громко. – Ты продай.
– Сдам в утиль, – решала Манюшка, забирала все и уходила.
Изредка заходил сторож при пожарном сарае – Тихон, тощий, рыжий. Он еще помнил, как отец Катерины Петровны приезжал из Петербурга, строил дом, заводил усадьбу.
Тихон был тогда мальчишкой, но почтение к старому художнику сберег на всю жизнь. Глядя на его картины, он громко вздыхал:
– Работа натуральная!
Тихон хлопотал часто без толку, от жалости, но все же помогал по хозяйству: рубил в саду засохшие деревья, пилил их, колол на дрова. И каждый раз, уходя, останавливался в дверях и спрашивал:
– Не слышно, Катерина Петровна, Настя пишет чего или нет?
Катерина Петровна молчала, сидя на диване – сгорбленная, маленькая, – и всё перебирала какие-то бумажки в рыжем кожаном ридикюле. Тихон долго сморкался, топтался у порога.
– Ну что ж, – говорил он, не дождавшись ответа. – Я, пожалуй, пойду, Катерина Петровна.
– Иди, Тиша, – шептала Катерина Петровна. – Иди, бог с тобой!
Он выходил, осторожно прикрыв дверь, а Катерина Петровна начинала тихонько плакать. Ветер свистел за окнами в голых ветвях, сбивал последние листья. Керосиновый ночник вздрагивал на столе. Он был, казалось, единственным живым существом в покинутом доме, – без этого слабого огня Катерина Петровна и не знала бы, как дожить до утра.
Ночи были уже долгие, тяжелые, как бессонница. Рассвет все больше медлил, все запаздывал и нехотя сочился в немытые окна, где между рам еще с прошлого года лежали поверх ваты когда-то желтые осенние, а теперь истлевшие и черные листья.
Настя, дочь Катерины Петровны и единственный родной человек, жила далеко, в Ленинграде. Последний раз она приезжала три года назад.
Катерина Петровна знала, что Насте теперь не до нее, старухи. У них, у молодых, свои дела, свои непонятные интересы, свое счастье. Лучше не мешать. Поэтому Катерина Петровна очень редко писала Насте, но думала о ней все дни, сидя на краешке продавленного дивана так тихо, что мышь, обманутая тишиной, выбегала из-за печки, становилась на задние лапки и долго, поводя носом, нюхала застоявшийся воздух.
Писем от Насти тоже не было, но раз в два-три месяца веселый молодой почтарь Василий приносил Катерине Петровне перевод на двести рублей. Он осторожно придерживал Кате.рину Петровну за руку, когда она расписывалась, чтобы не расписалась там, где не надо.
Василий уходил, а Катерина
Проснулась утром от тревожного, полубредового сна.
Глаза увидели первым делом серый металлический потолок с нечастыми толстыми ребрами.
Качнуло, и стакан из толстого ноздреватого пластика быстро пополз по столешнице.
Рядом, завернувшись с головой в дорожное сине-зеленое одеяло, спала мама.
Серый водянистый свет сочился из квадратного купейного окошка.
За окном бежали редкие сосенки, отбрасывая на стены купе скользящие светлые тени.
На допотопных электронных часиках показывало пять тридцать.
За стеной редко вздыхала соседка-старушка, ехавшая с тонкой бледной девушкой и маленьким испуганным мальчиком, который, казалось, был болен рахитом.
Девушка бросала круглые тревожные взгляды в мою сторону каждый раз, когда я протискивалась по коридорчику в тамбур.
Я разглядывала зеленоватое лицо в чисто вымытом зеркале над умывальником, оттягивала веки, взъерошивала скрипучие едко-черные волосы.
Вагон мерно качало, проводницы досматривали последние утренние сны.
Поэтому, наплевав на штрафы в энное количество базовых величин, доставала оранжевый британский Пал Мал и, облокотившись об умывальник, рассеянно скользила взглядом по пролетающим пейзажам. Октябрьские сизоватые поля тянулись нескончаемыми гладями, обросшие у самых рельсов рыжей щетиной и низкими черными осинками да кустарниками.
Конечный пункт следования приближался, и через четыре часа мы выйдем на крымской платформе, будет моросить мелкий дождик, похожий на летний - теплый и даже в какой-то мере приятный.
..........................может, стоит напрячь силы и показать миру, кто есть кто?
ведь вдруг, а?
литва и нескончаемое время, тянущееся медленно и желанно.
измеряемое сигаретами, кофе, глянцевыми журналами и камином в гостиной.
дядюшка, любимый и смешной. улыбчивый.
он толкает меня в бок, усмехаясь, предлагает папиросы.
а я, радостно помотав головой, как девчушка, отказываюсь.
целая вечность.
целых полжизни.