не умею любить кого-то рядом.
н умею испытывать нежность, не умею отдавать себя.
не умею.
Мы обязательно встретимся.
Если не на этом свете, то на том (с).
Под эту дорожную песню мне всегда в голову приходят правильные мысли.
Дорожную потому, что в поездах я включала ее без наушников и, прижавшись к стеклу, слушала на маленькой громкости.
С первыми аккордами в мыслях проносятся самые дорогие воспоминания, которые нельзя описать.
Сегодня так же, как вчера в Гамбурге.
А вчерашний вечер плавно перетек в длинный километровый затор, хвост которого кончался под нашими окнами. И там, на въезде на проспект, зажатая, стояла твоя серебристая ауди. Я чувствовала всеми клетками тела, как ты волновался, нервно скреб висок, стучал по рулю, сигналил. А под моим балконом дорожники обтягивали толстые животы оранжевыми робами, выставляли запрещающие знаки. Полицайская машина стояла с открытыми дверями, рядом возмущенно махала руками пожилая блондинка, высокий жилистый полицай с умным видом внимательно слушал, разглядывая раздолбанный асфальт.
Смог густым облаком поднимался к моему окну. Балконные парапеты из поржавевшей бронзы были покрыты вечерней крупной росой, коктейльные пластиковые стулья, сложенные на полу – тоже были мокрыми и стылыми.
Наконец, вижу, твоя ауди радостно и лихо зарулила на улицу, подрезала темно-синий фольксваген и, лавируя между машинами, подскочила к фигурному тротуару. Ты, радуясь, выскочил из машины, вытряс ворох белых шуршащих пакетов, достал немного помятый букет, тоже в каплях воды, аккуратно потряс над тротуаром, задрал голову к нашему балкону. Улыбнулся. А я спрятаться не успела. Тоже улыбаюсь. Поднял руку, слабо помахал в знак приветствия. Задумался. Достал портсигар, показал на протянутой руке, вопросительно поднял брови. Улыбаюсь. Одобрительно киваю. Вытягиваешь тонкую папироску, шутя, предлагаешь мне. Мотаю головой, из горла вырывается сдавленный смех. Спохватываешься, прячешь букет за спину. Четыре розы вываливаются на асфальт, опрокинутые вверх стеблями. Смеюсь. Тычу пальчиком на тебя. Быстро оборачиваешься, опускаешь руки. Ржешь. Нежно подбираешь разбросанные лепестки.
Подходит полицай. Штраф на парковку в неположенном месте. О чем-то переговариваетесь, ты размахиваешь руками. Блондинка, надувшись, ждет. Полицай, настрочив что-то на бумажке, и, оттянув стеклоочиститель, лихо хлопает ее на стекло. Вот и все.
Ловим сладкие грезы на сказочных склонах.
Красиво по вечерам после теплого дождя в большом городе.
Дым табачный воздух выел. Комната - глава в крученыховском аде.
Вспомни - за этим окном впервые руки твои исступленно гладил.
Сегодня сидим вот, сердце в железе. День еще - выгонишь, можешь быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу, тело в улицу брошу я. Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась.
Не надо этого, дорогая, хорошая, давай простимся сейчас.
Все равно любовь моя - тяжкая гиря, ведь висит на тебе, куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят - он уйдет, разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей, мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон - царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила, он любимую на деньги б и славу выменял,
А мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени.
И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь, что тебя короновал, что душу цветущую любовью выжег,
И суетных дней взметенный карнавал растреплет страницы моих книжек…
Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша?
Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг.
Под насыпью, во рву некошеном, Вставали сонные за стеклами
Лежит и смотрит, как живая, И обводили ровным взглядом
В цветном платке, на косы брошенном, Платформу, сад с кустами блеклыми,
Красивая и молодая. Ее, жандарма с нею рядом…
Бывало, шла походкой чинною Лишь раз гусар, рукой небрежною
На шум и свист за ближним лесом. Облокотясь на бархат алый,
Всю обойдя платформу длинную, Скользнул по ней улыбкой нежною…
Ждала, волнуясь, под навесом. Скользнул – и поезд вдаль умчало.
Три ярких глаза набегающих – Так мчалась юность бесполезная,
Нежней румянец, круче локон: В пустых мечтах изнемогая…
Быть может, кто из проезжающих Тоска дорожная, железная
Посмотрит пристальней из окон… Свистела, сердце разрывая…
Вагоны шли привычной линией, Да что – давно уж сердце вынуто!
Подрагивали и скрипели; Так много отдано поклонов,
Молчали желтые и синие, Так много жадных взоров кинуто
В зеленых плакали и пели. В пустынные глаза
[404x469]
Говорить ненавзрыд,
и любить - невзахлёб, в четверть силы.
Но под левым карманом нагрудным
беснуется, ропщет,
обессмысливая мои жалкие "я забыла".
А казалось уже - наболелась, намаялась вдостоль;
дверью хлопнула громко, и, может быть, даже красиво.
Доски пола в гостиной
хранят ещё лёгкую поступь,
но я стёрта из всех
самых важных твоих архивов
вроде сердца
и файлов заласканного ноутбука -
ты нежнее касался тех мёртвых заляпанных клавиш,
чем меня.
Нет, не сука, любовь много хуже, чем сука.
Чемодан соберёшь, а себя впопыхах оставишь.
что ж, опять я теряюсь. опять и опять.
Shine on
Just shine on.