мы летаем в мирах с тобою.
я смотрю над твоей головою
и вижу далекие поля масличных дерев,
а за ними малиновое зарево заката,
словно пожар военный, страшный, леденящий.
а тут, подле нас - тишина. прохлада оливковой тени. две долины, опустившися на колени, качают гнилую воду в ладонях.
а там, далее, далеко-далёко, чего достичь только взгляд может - скрючившееся в животной боли деревцО, с шипами вместо листьев, с колючками вместо цветов.
и с шорохом по высохшей и выжравшей себя степи прокатываются клубки колючей шерсти - перекати-поле.
они смотрят! о боги! в наши глаза, въедаются, их очи черны, влажны , глубочайши и стеклянны. с пятнышком бельма на каждом.
тебе страшно, милый?
нет, это поле хоть и безгранно, хоть под подошвами нету гравия - оно - чистейшей воды иллюзия, но ты гляди, как сыплют с пуза, хлопаясь на спину, песок вараны.
это все лишь мгновенье странно: после я выныриваю из глуби, выдираю ступни из тины и смотрю отчужденно-мило: та я, мама, твоя витрина, пряничная кукла с репинской картины.
ты молчишь и смотришь, будто болен ты моей белизною. будто истово так ты хочешь уберечь звезду непорочную.
будто я больна горячкой, а ты плачешь над моей постелей, и хрипишь, и срывается голос твой: "Боже, дай ей еще неделю!!!".
я устала, чертовски стала глухо бить пустота, падая в моем нутро вниз по чугунным батареям.
бом! бом! где-то внизу замирает пол погребной, холодный, ожидая свою распутницу-пустоту, летящую вниз с многообещающей улыбкой.
бом! бом! он стучит по чугунной гармошке, и глухой бум лениво плетется по ступенькам обкрошившимся вверх, до высшего этажа.
бум-бум! я ловлю его, сонная, бом-бом...
мне здесь эти века только спать и спать, вот я и стала сонною.
в башне-погребе, цвета черной морской волны, пахнущей пылью и крысами, уходящей низом и верхом в небытие.
[показать] барышня моя, веришь, у нас все было?
помнишь, барышня, одинокие вечера и оно, то самое, животрепещущее в руках?..
помнишь?
я грешу, барышня, я не знаю отчего, но грешу.
я помню.
помнишь, барышня?
где ты, барышня?
я сижу в своей улитке, каменею.
я благодарю тебя и ... за все, что вы мне дали.
я помню промозглые бестелесные зимние дни, белые как простыня, тянущие болючую язву.
я помню упование мое.
я помню, какие мы были. я помню.
в моей грудине сворачиваетсяком из черной шерсти, которой я подавлюсь, задохнусь потом и выхаркаю.
и в изнеможении брошусь на кровать.
и засну спокойным отрешенным сном младенца, мои руки и ноги будут, словно пластмассовые конечности дешевой барби. безжизненные и обмякшие.
я утром окуну ноги в вязкую тьмарь, туманную, клубистую, которая стелется на полу у моей кровати. от нее будет веять кладбищем.
нащупаю тапки и безжизненно поплетусь в кухню.
и так будет продолжаться ежедневно, и я привыкну к этой тьмари, буду курить сигареты и дальше деградировать.
а потом опомнюсь и будет уже лето, теплое, парное, как молоко.
тогда меня вытащат на улицу, и я буду растерянно улыбаться и жадно кусищами глотать вечерний сиреневый воздух.
я не хочу, милая, я хочу быть собакой у тебя.
[476x698]
тени выхода...
да, они похожи на тени моих мыслей, обрывков их, сумбурных, несвязных. на спящее мое сознание, на пустые глаза мои, на скупость мою, сухость мою. молчание мое.
мне интересно, я одна ли такая, или же мы с блоггерами лиру можем посоревноваться в скупости?
расскажи, твоеОдиночество, каковы твои тени выхода?
с прошлым не расстаюсь. включаю песни, слушаю прошлое.
накатывает желание вернуть все.
но оно существует только в песнях.
в памяти, которая выманивает на улицу курить сигареты.
нужно ли, черт знает, я вижу тебя, тебя, тебя только в песнях. вижу фреймы былого, вижу, чувствую. я живу отчасти прошлым.
нежность, грусть по нему, былому, печатка на сердце, которую холю и лелею. поглаживаю, любя, болючую незаживающую рану от печати.
слежу за погодой.
я за тебя боюсь (с).
небо хмурить бросив,
отжелтела осень,
и зима прошла, как в бреду.
Может, этим летом
встретимся мы где-то,
если я с ума не сойду.
веришь?
у вас вчера хлестал дождь, или не хлестал, а был лишь моросящим, теплым и весенним, а у нас сегодня небо вдруг стало мутным, воздух - желтым, запахло сырым асфальтом и долго-долго накрапывали сонные капли. А после резко хлынул дождище, столбик термометра быстро пополз вниз, лужи пузырились, жестяные козырьки над балконами истово грохотали, все было серым и осенним. Но пахло такой пьянящей свежестью, коя бывает только весной. Хотелось захлебнуться в этой свежести.
- Стекла бьют, - проговорил мальчик и позвал: - Мама!
Никто не отозвался, и тогда он сказал:
- Мама, я боюсь.
Маргарита откинула шторку и влетела в окно.
- Я боюсь, - повторил мальчик и задрожал.
- Не бойся, не бойся, маленький, - сказала Маргарита, стараясь смягчить свой осипший на ветру, преступный голос, - это мальчишки стекла били.
- Из рогатки? – спросил мальчик, переставая дрожать.
- Из рогатки, из рогатки, - подтвердила Маргарита, - а ты спи!
- Это Ситник, - сказал мальчик, - у него есть рогатка.
- Ну конечно, он!
Мальчик поглядел лукаво куда-то в сторону и спросил:
- А ты где, тетя?
- А меня нету, - ответила Маргарита, - я тебе снюсь.
- Я так и думал, - сказал мальчик.
- Ты ложись, - приказала Маргарита, - подложи руку под щеку, а я буду тебе сниться.