У меня за ЕГЭ по русскому языку 38 баллов (А+В+С), то есть 4
[500x345]

Меня мучила жестокая лихорадка, и не было ей конца. Я исчерпал уже все
средства, к каким можно было прибегнуть здесь, в дикой, пустынной части
Апеннин, но ничто не приносило облегчения. Мой слуга, единственный, кто мог
обо мне позаботиться в безлюдном, заброшенном замке, перепуганный и
совершенно несведущий в подобных делах, ни за что не осмелился бы пустить
мне кровь, - впрочем, я и так немало ее потерял в схватке с разбойниками. Но
было бы небезопасно и отослать его искать помощи, а самому остаться в
одиночестве. Под конец пришел мне на память пакетик опиума, который хранился
у меня в том же ящике, где кальян и табак: в Константинополе перенял я
обычай подбавлять этого зелья в трубку. Педро подал мне кальян. Я пошарил в
ящике и отыскал опиум. И уже хотел отрезать толику, да призадумался. Когда
куришь, не так важно, сколько взять. Обыкновенно я брал табака и опиума
поровну и затем, измельчив и хорошенько перемешав, до половины набивал
трубку этой смесью. Иногда, выкурив ее до конца, я не ощущал никакого
особенного действия; а случалось, едва успевал выкурить на две трети,
рассудок мой начинал мутиться, и столь тревожны были признаки этого
помрачения, что я откладывал трубку. Действие наркотика продолжалось, но,
слабое, замедленное, оно уже не грозило никакой опасностью. Однако же теперь
все обстояло по-иному. Никогда еще я не принимал опиума внутрь. Случалось
мне прибегать к опиевой настойке и к морфию; окажись они сейчас у меня под
рукою, я не стал бы колебаться. Но никогда я не видел, чтобы кто-либо глотал
неразведенный опиум. О том, какое тут потребно количество, Педро знал не
более моего - и мне в моем безвыходном положении оставалось лишь взять
наугад. Все же я не слишком беспокоился, ибо решил действовать постепенно.
Для начала я приму дозу совсем маленькую. Если не поможет, повторю; и так -
до тех пор, покуда не уляжется лихорадка или же не придет наконец
спасительный сон, которого я, истерзанный брожением чувств, тщетно жаждал
вот уже целую неделю. Несомненно, как раз это брожение чувств, смутное
бредовое состояние, что уже овладело мною, помешало мне заметить, как
бессвязно я рассуждаю и как это глупо и опрометчиво - судить, велика ли вещь
или мала, когда не имеешь мерки для сравнения. В ту минуту мне вовсе не
приходило на ум, что доза опиума, которая мне казалась крохотной, быть
может, в действительности огромна. Напротив того, хорошо помню, что я
уверенно определил, сколько надо взять, исходя из всего количества, какое у
меня имелось. А потому комочек опиума, который я проглотил, причем проглотил
безо всякого страха, несомненно, оказался лишь малой частицей всего куска,
что был у меня в руках.
Замок, куда Педро решился проникнуть, взломав дверь, только бы мне,
раненному и измученному, не пришлось ночевать под открытым небом, был мрачен
и величав - из тех неправдоподобных громад, что уже долгие века смотрят на
нас со склонов Апеннин столь же сурово, как со страниц, рожденных
воображением госпожи Радклиф. Судя по всему, покинут он был совсем недавно и
лишь на короткое время. Со дня на день мы ждали возвращения его обитателей и
ничуть не сомневались, что, узнав о постигшей меня беде, они не поставят
самовольное вторжение нам в вину. А пока, чтобы вторжение это выглядело не
столь дерзким, мы подыскали для себя прибежище поменьше и поскромнее.
Разместились мы в одной из боковых башенок. Убранство здесь было богатое, но
старинное и обветшалое. Стены увешаны гобеленами и украшены разнообразными
бесчисленными трофеями - всевозможными доспехами и оружием - вперемежку со
множеством весьма живо написанных и очень современных картин в роскошных
золоченых рамах. Картины висели повсюду, даже в самых укромных уголках и
нишах, каких по прихоти зодчего здесь оказалось немало, и, может быть,
оттого, что мысли мои начинали путаться, картины эти пробудили во мне
живейший интерес; а потому, проглотив, как уже сказано, опиум, я велел Педро
закрыть тяжелые ставни (ведь давно стемнело), зажечь все свечи в высоком
канделябре, что стоял у изголовья моей постели, и во всю ширь распахнуть
завесы балдахина из черного бархата с тяжелой бахромой. Я распорядился так
затем, чтобы, если не сумею уснуть, можно было хотя бы попеременно
предаваться созерцанию картин и перелистывать найденную еще раньше на
подушке переплетенную тетрадку, в которой содержался рассказ об этих
полотнах и их описание.
Долго, долго я читал - и увлеченно, самозабвенно смотрел, и меж тем
чувствовал, как сладостный дурман украдкою проникает в мой мозг, чувствовал,
что это его чары прибавляют пышности и прихотливости роскошным рамам...
прибавляют воздушной легкости краскам, сверкающим на холстах... прибавляют
волнующей увлекательности тетрадке, Читать далее...

Что-то мне грустно.....даже не знаю почему
[500x496]

Тысячу обид я безропотно вытерпел от Фортунато, но, когда он нанес мне оскорбление, я поклялся отомстить. Вы, так хорошо знающий природу моей души, не думаете, конечно, что я вслух произнес угрозу. В конце концов я буду отомщен: это было твердо решено, -- но самая твердость решения обязывала меня избегать риска. Я должен был не только покарать, но покарать безнаказанно. Обида не отомщена, если мстителя настигает расплата. Она не отомщена и в том случае, если обидчик не узнает, чья рука обрушила на него кару. Ни словом, ни поступком я не дал Фортунато повода усомниться в моем наилучшем к нему расположении. По-прежнему я улыбался ему в лицо; и он не знал, что теперь я улыбаюсь при мысли о его неминуемой гибели. У него была одна слабость, у этого Фортунато, хотя в других отношениях он был человеком, которого должно было уважать и даже бояться. Он считал себя знатоком вин и немало этим гордился. Итальянцы редко бывают истинными ценителями. Их энтузиазм почти всегда лишь маска, которую они надевают на время и по мере надобности, -- для того, чтобы удобнее надувать английских и австрийских миллионеров. Во всем, что касается старинных картин и старинных драгоценностей, Фортунато, как и прочие его соотечественники, был шарлатаном; но в старых винах он в самом деле понимал толк. Я разделял его вкусы: я сам высоко ценил итальянские вина и всякий раз, как представлялся случай, покупал их помногу. Однажды вечером, в сумерки, когда в городе бушевало безумие карнавала, я повстречал моего друга. Он приветствовал меня с чрезмерным жаром, -- как видно, он успел уже в этот день изрядно выпить; он был одет арлекином: яркое разноцветное трико, на голове остроконечный колпак с бубенчиками. Я так ему обрадовался, что долго не мог выпустить его руку из своих, горячо ее пожимая. Я сказал ему: -- Дорогой Фортунато, как я рад, что вас встретил. Какой у вас цветущий вид. А мне сегодня прислали бочонок амонтильядо; по крайней мере, продавец утверждает, что это амонтильядо, но у меня есть сомнения. -- Что? -- сказал он. -- Амонтильядо? Целый бочонок? Не может быть! И еще в самый разгар карнавала! -- У меня есть сомнения, -- ответил я, -- и я, конечно, поступил опрометчиво, заплатив за это вино, как за амонтильядо, не посоветовавшись сперва с вами. Вас нигде нельзя было отыскать, а я боялся упустить случай. -- Амонтильядо! -- У меня сомнения. -- Амонтильядо! -- И я должен их рассеять. -- Амонтильядо! -- Вы заняты, поэтому я иду к Лукрези, Если кто может мне дать совет, то только он. Он мне скажет... -- Лукрези не отличит амонтильядо от хереса. -- А есть глупцы, которые утверждают, будто у него не менее тонкий вкус, чем у вас. -- Идемте. -- Куда? -- В ваши погреба. -- Нет, мой друг. Я не могу злоупотреблять вашей добротой. Я вижу, вы заняты. Лукрези... -- Я не занят. Идем. -- Друг мой, ни в коем случае. Пусть даже вы свободны, но я вижу, что вы жестоко простужены. В погребах невыносимо сыро. Стены там сплошь покрыты селитрой. -- Все равно, идем. Простуда -- это вздор. Амонтильядо! Вас бессовестно обманули. А что до Лукрези -- он не отличит хереса от амонтильядо. Говоря так, Фортунато схватил меня под руку, и я, надев черную шелковую маску и плотней запахнув домино, позволил ему увлечь меня по дороге к моему палаццо. Никто из слуг нас не встретил. Все они тайком улизнули из дому, чтобы принять участие в карнавальном веселье. Уходя, я предупредил их, что вернусь не раньше утра, и строго наказал ни на минуту не отлучаться из дому. Я знал, что достаточно отдать такое приказание, чтобы они все до единого разбежались, едва я повернусь к ним спиной. Я снял с подставки два факела, подал один Фортунато и с поклоном пригласил его следовать за мной через анфиладу комнат к низкому своду, откуда начинался спуск в подвалы. Я спускался по длинной лестнице, делавшей множество поворотов; Фортунато шел за мной, и я умолял его ступать осторожней. Наконец мы достигли конца лестницы. Теперь мы оба стояли на влажных каменных плитах в усыпальнице Монтрезоров. Мой друг шел нетвердой походкой, бубенчики на его колпаке позванивали при каждом шаге. -- Где же бочонок? -- сказал он. -- Там, подальше, -- ответил я. -- Но поглядите, какая белая паутина покрывает стены этого подземелья. Как она сверкает! Он повернулся и обратил ко мне тусклый взор, затуманенный слезами опьянения. -- Селитра? -- спросил он после молчания. -- Селитра, -- подтвердил я. -- Давно ли у вас этот кашель? -- Кха, кха, кха! Кха, кха, кха! Кха, кха, кха! В течение нескольких минут мой бедный друг был не в силах ответить. -- Это пустяки, -- выговорил он наконец. -- Нет, -- решительно сказал я, -- вернемся. Ваше здоровье слишком драгоценно. Вы богаты, уважаемы, вами восхищаются, вас любят. Вы счастливы, как я был когда-то. Ваша смерть была бы невознаградимой утратой. Другое дело я -- обо мне некому горевать. Вернемся. Вы заболеете, я не могу взять на себя ответственность. Кроме того, Лукрези... -- Довольно! -- воскликнул он. -- Кашель -- это вздор, он меня не убьет! Не умру же я от кашля. -- Читать далее...

Я написала сочинение на 3/3, слава богу
[480x480]

Как-то в полночь, в час угрюмый, утомившись от раздумий,
Задремал я над страницей фолианта одного,
И очнулся вдруг от звука, будто кто-то вдруг застукал,
Будто глухо так затукал в двери дома моего.
«Гость,—сказал я,—там стучится в двери дома моего,
Гость — и больше ничего».
Ах, я вспоминаю ясно, был тогда декабрь ненастный,
И от каждой вспышки красной тень скользила на ковер,
Ждал я дня из мрачной дали, тщетно ждал, чтоб книги дали
Облегченье от печали по утраченной Линор,
По святой, что там, в Эдеме, ангелы зовут Линор,—
Безыменной здесь с тех пор.
Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах
Полонил, наполнил смутным ужасом меня всего,
И, чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало:
«Это гость лишь запоздалый у порога моего»
Гость какой-то запоздалый у порога моего,
Гость — и больше ничего».
И, оправясь от испуга, гостя встретил я, как друга.
«Извините, сэр иль леди,— я приветствовал его,—
Задремал я здесь от скуки, и так тихи были звуки,
Так неслышны ваши стуки в двери дома моего,
Что я вас едва услышал»,—дверь открыл я: никого,
Тьма — и больше ничего.
Тьмой полночной окруженный, так стоял я, погруженный
В грезы, что еще не снились никому до этих пор;
Тщетно ждал я так однако, тьма мне не давала знака,
Слово лишь одно из мрака донеслось ко мне: «Линор!»
Это я шепнул, и эхо прошептало мне: «Линор!»
Прошептало, как укор.
В скорби жгучей о потере я захлопнул плотно двери
И услышал стук такой же, но отчетливей того.
«Это тот же стук недавний,—я сказал,-—в окно за ставней,
Ветер воет неспроста в ней у окошка моего,
Это ветер стукнул ставней у окошка моего,—
Ветер — больше ничего»
Только приоткрыл я ставни— вышел Ворон стародавний,
Шумно оправляя траур оперенья своего;
Без поклона, важно, гордо, выступил он чинно, твердо,
С видом леди или лорда у порога моего,
На Паллады бюст над дверью у порога моего
Сел — и больше ничего.
И, очнувшись от печали, улыбнулся я вначале,»
Видя важность черной птицы, чопорный ее задор.
Я сказал: «Твой вид задорен, твой хохол облезлый черен,
О зловещий древний Ворон, там, где мрак Плутон простер,
Как ты гордо назывался там, где мрак Плутон простер?»
Каркнул Ворон: «Nevermore».
Выкрик птицы неуклюжей на меня повеял стужей,
Хоть ответ ее без смысла, невпопад, был явный вздор;
Ведь должны все согласиться, вряд ли может так случиться,
Чтобы в полночь села птица, вылетевши из-за штор,
Вдруг на бюст над дверью села, вылетевши из-за штор,
Птица с кличкой «Nevermore».
Ворон же сидел на бюсте, словно этим словом грусти
Душу всю свою излил он навсегда в ночной простор.
Он сидел, свой клюв сомкнувши, ни пером не шелохнувши,
И шепнул я вдруг вздохнувши: «Как друзья с недавних пор,
Завтра он меня покинет, как надежды с этих пор».
Каркнул Ворон: «Nevermore!»
При ответе столь удачном вздрогнул я в затишье мрачном,
И сказал я: «Несомненно, затвердил он с давних пор,
Перенял он это слово от хозяина такого,
Кто под гнетом рока злого слышал, словно приговор,
Похоронный звон надежды и свой смертный приговор
Слышал в этом «nevermore».
И с улыбкой, как вначале, я, очнувшись от печали,
Кресло к Ворону подвинул, глядя на него в упор,
Сел на бархате лиловом в размышлении суровом,
Что хотел сказать тем словом Ворон, вещий с давних пор,
Что пророчил мне угрюмо Ворон, вещий с давних пор,
Хриплым карком: «Nevermore».
Так, в полудремоте краткой, размышляя над загадкой,
Чувствуя, как Ворон в сердце мне вонзал горящий взор,
Тусклой люстрой освещенный, головою утомленной
Я хотел уже склониться на подушку на узор,
Ах, она здесь не склонится на подушку на узор ,-
Никогда, о nevermore!
Мне казалось, что незримо заструились клубы дыма
И ступили серафимы в фимиаме на ковер.
Я воскликнул: «О несчастный, это Бог от муки страстной
Шлет непентес, исцеленье от любви твоей к Линор!
Пей непентес, пей забвенье и забудь свою Линор!»
Каркнул Ворон: «Nevermore!»
Я воскликнул: «Ворон вещий! Птица ты иль дух зловещий!
Дьявол ли тебя направил, буря ль из подземных нор
Занесла тебя под крышу, где я древний Ужас слышу.
Мне скажи, дано ль мне свыше там, у Галаадских гор,
Обрести бальзам от муки, там, у Галаадских гор?»
Каркнул Ворон: «Nevermore!»
Я воскликнул: «Ворон вещий! Птица ты иль дух зловещий!
Если только Бог над нами свод небесный распростер,
Мне скажи: душа, что бремя скорби здесь несет со всеми,
Там обнимет ли в Эдеме лучезарную Линор—
Ту святую, что в Эдеме ангелы зовут Линор?»
Каркнул Ворон: «Nevermore!»
«Это знак, чтоб ты оставил дом мой, птица или дьявол! —
Я, вскочив, воскликнул.— С бурей уносись в ночной простор,
Не оставив здесь, однако, черного пера, как знака
Лжи, что ты принес из мрака! С бюста траурный убор
Скинь и клюв твой вынь из сердца! Прочь лети в ночной простор!»
Каркнул Ворон: «Nevermore!»
И сидит, сидит над дверью Ворон, оправляя перья,
С бюста бледного Паллады не слетает с этих пор;
Он глядит в недвижном взлете, словно демон тьмы в дремоте,
И под люстрой в позолоте на полу он тень Читать далее...

Сегодня писала ЕГЭ, надеюсь, что я набрала нужное количество балов.
Но расслабляться все равно нельзя, впереди еще два экзамена.
[640x366]

Нервы на приделе, хотя внешне это не заметно.
Сегодня весь день спала из-за плохой погоды, но я все равно очень люблю такую погоду
[249x200]

Скучно было и решила порисовать,вот что получилось
[700x525]

Фотографии LenoR_Cute : Монстры

Увы, разбит сосуд златой! дух отлетел навеки!
Звон, дольше стой! – душе святой плыть в роковые реки;
Что, Ги де Вир, без слёз ты сир? – рыдай себе в укор!
Померк весь мир, в гробу кумир, любимая Ленор!
Пускай вершат над ней обряд – поют за упокой! –
О самой царственной скорбят – о юности такой –
Вдвойне умершей гимн творят – умершей молодой.

"Вы гордость презирали в ней – богатство лишь любили,
Когда ж слегла от горьких дней – на смерть благословили!
Кто совершит теперь обряд? – какие петь слова? –
Ужели вы – ваш черный взгляд – колючая молва –
Сгубившие невинную – расцветшую едва?"

Мы все грешны; но меч – в ножны! И пусть восходит к Богу
Воскресный хор средь тишины – от мертвой прочь тревогу.
Предстала милая Ленор – с Надеждой за спиной,
А ты, грустя, оплачь дитя, не ставшее женой.
Скорби о ней, что всех нежней, лелей нетленный прах.
Струится жизнь, но не в глазах, а только в волосах,
Льняная прядь жива опять – но стынет смерть в глазах.

"Прочь! прочь! от демонов спешит мятежный дух, взлетая
Из Ада в горнюю обитель, ввысь, в пределы Рая,
Отринув стон, пред светлый трон, к Царю Небес взлетая!
Да смолкнет звон – иначе он ей душу воспалит,
Когда она, блаженств полна, над миром воспарит.
А я! – какой в груди покой! – рыдать уж не хочу,
Я петь ей рад на старый лад – и с ангелом лечу!"
[500x375]

Теперь все меня допрашивают как я написала. Мне это сильно надоедает. А послезавтра мне писать ЕГЭ по матике. Зачем вообще придумали это ЕГЭ???
[334x428]

Фотографии LenoR_Cute : Мои рисунки

Gothic Shade тебе абсентовый привет
[700x525]

Я тот кто я есть... кому не неравлюсь ВЫХОД ТАМ =>
[500x375]