Моя мама, Анна Васильевна, часто сравнивала свою жизнь с судьбой героини когда–то популярного фильма «Светлый путь». Ей казалось, что из ничтожества деревенской бедноты она вознеслась на незаслуженную высоту, став в конце жизни супругой ученого, женой профессора.
Мама родилась в бедной деревеньке под Тихвином со странным названием — Валя. Говорят, что когда–то эти земли принадлежали помещику, у которого была дочь по имени Валентина, с которой произошла какая–то роковая история. Вот в ее честь и назвал хозяин этих земель одну деревню — Валюшкой, другую — Валей, получила это название река и железнодорожная станция неподалеку.
Мамино детство выпало на самые страшные для русской деревни годы 20–го века. Многодетная семья, в которой она выросла, страшно бедствовала. У мамы было 5 братьев и 4 сестры. После войны из братьев в живых остался только один, да и жизнь ему спасло, как это ни парадоксально, то, что войну он провел в тюрьме. Чтобы представить себе жизнь колхоза «Красная нива», в котором работала мама и все члены ее семьи, достаточно прочесть платоновский «Котлован».
Перед войной мама готовилась к важнейшему событию в своей жизни: с выращенной ею телочкой она должна была поехать на ВДНХ! Начавшаяся война эти планы порушила. Мужики ушли воевать, а маму мою с ее семиклассным образованием назначили председателем сельского совета. Кормить блокадный Ленинград, налаживать жизнь в деревне, нести ответственность за все, что происходит, пришлось 23–летней девчонке. Тихвин то оказывался в руках фашистов, то в него опять входили наши войска. В лесах партизанили 15—17–летние мальчишки. Мама с ужасом вспоминала потом, как ранней весной 1942 года шла пешком в Тихвин, до которого 40 километров, а из подтаявшего снега были видны поднятые вверх, замороженные руки и ноги убитых солдат. До сих пор в этих лесах и болотах находят тела погибших тогда.
Вот в эти–то страшные времена и произошло знакомство моих родителей. Отец со своей частью расположился в деревне, а сельские острословы вскоре сочинили частушку:
Председатель сельсовета
Ничего не делает,
Только кудри завивает,
За евреем бегает.
А потом отец загремел в штрафбат. О его гибели мама узнала раньше, чем пришло его письмо из госпиталя. Да и письмо–то было не от него. Медсестра сообщала, что он умирает после ранения и хотел бы проститься. Мама помчалась в город Молотов (нынешняя и прежняя Пермь), забрала отца и выходила его в деревне с помощью травок, данных бабушкой Журавлихой, да бабой Олей Вальской. В 43 году они зарегистрировали свой брак, и отец вновь отправился на фронт. А в октябре 44 года появился на свет мой брат Игорь.
Всю свою послевоенную жизнь мама посвятила семье. Жили мы в коммуналке, в которую поселили нашу семью сразу же после возвращения отца с фронта и перевода его из Москвы в Ленинградский Институт Советской торговли. А не поехали мои родители в столицу, потому что моя деревенская бабушка Марина ослепла во время войны, так и не увидев ни одного из своих внуков. Мама не могла оставить родителей, и отец выбрал Ленинград местом нашей жизни.
Наша коммуналка не была похожа на «воронью слободку». Это старая питерская квартира. Нашему дому больше сотни лет. Не знаю, кто здесь жил до войны, но старые хозяева сюда не вернулись, а въехавшие в эту квартиру мои родители застали в ней разрушенный снарядом потолок в одной из комнат, трещины на стенах, дровяную плиту на кухне и три печи, для которых приходилось таскать дрова из подвала на наш пятый этаж (Году в 1985 мы делали очередной ремонт. Впервые сняли все старые обои. Под ними оказались газеты со сводками с русско–японской войны 1905 года).
Соседей было двое. Тетя Женя (кажется, так ее звали) с сыном вскоре куда–то переехала, а с нами осталась Ида Ефимовна. Она в этом доме жила с 24 года, в блокаду была на казарменном положении на своей катушечной фабрике, потом воевала на Волховском фронте, а после войны ее комнатка на первом этаже оказалась занята новыми жильцами, вот и поселили ее в ту же квартиру, в которую в 46 году перебрались и мои родители. Ида Ефимовна оказалась для нас идеальной соседкой. Добрая, интеллигентная, большая любительница чтения, она заменила нам с братом бабушку. Все годы, пока мы жили вместе, мы воспринимали ее как члена семьи. Вообще, отношения, которые сложились у родителей с соседями по дому, были удивительными. Думаю, что в этом была мамина заслуга. Она сдружилась и со своими ровесницами, и с теми, кто был намного старше ее. И мы, дети, воспринимали и свой дом, и свою улицу как одну большую семью. Сейчас такие отношения между соседями по дому и уж тем более по улице можно встретить только в глубокой провинции, а тогда они были нормой. Возможно, людей сплачивали пережитые военные горести, да и доверяли тогда друг другу больше, чем
Когда-то я начала записывать свои воспоминания и размышлизмы о своей жизни, о жизни близких, а теперь решила переместить их в этот дневничок. И хотя дневничок этот мало кто читает, вдруг в сети останется след от меня и моих близких?
Настоящее ХОККУ должно было быть таким.
Иногда мне кажется, что есть нечто, о чем я должна подумать не завтра, как Скарлетт О` Хара, а сейчас. И это что–то — моя жизнь. Поток бытовой суеты напрочь отнимает у большинства людей (а я принадлежу к большинству) эту возможность. Жизнь течет самопроизвольно, и осмыслить то, что в ней происходит, год от года становится все труднее. Или ленивее. Течет — и ладно. Да и что в ней, в этой жизни, такого, что имело бы смысл обдумывать? На детектив моя история не тянет, на мелодраму — тоже, на комедию — уж тем более. Детство, отрочество, юность, зрелость — все как у людей. Вот уж и старость недалеко. И все–таки нечто тянет и мучает, не отпускает от себя. Все чудится, что, не обдумав и не осмыслив, я так и не исполню свое жизненное предназначение, то, зачем родилась на этот свет. Видимо, следует попробовать.
I
Моя семья во многом отражает свое время. Отец был беспризорником в годы революции и гражданской войны. Вот уж чья жизнь могла бы стать основой остросюжетного романа! Жил он в Одессе, там потерялся в эти лихие времена, едва не умер от тифа, был ездовым в какой–то банде, которой руководила женщина по имени Маруська. Кстати, посмотрела тут как-то в ящике о реальной подруге батьки Махно Марусе Никифоровой, атаманше, в годы Гражданской водившей свою банду по степям Украины, потом сотруднице ЧК, убитой в Харькове в 20-е годы любовником, которого она сдала ЧК. О ней еще есть версия знаменитой песни о Мурке: «Эх,Мурка, Маруся Климова, прости любимого…» Неужто это та самая Маруська, у которой 10-летним пацаном был ездовым мой папаня? Правда, было это недолго, он заболел тифом, и его бросили у какого-то священника, который и спас его от неминуемой смерти.
Двенадцати лет отроду оказался он в детском доме, работал на кондитерской фабрике (с тех пор терпеть не мог шоколад), учился в школе красных командиров(И уже после его смерти я узнала, что в то же самое время в той же одесской школе красных командиров учился будущий генерал Черняховский) Только о своем отце — моем деде — ничего вразумительного ему узнать так и не удалось. Во всяком случае, я об этом ничего толком не знаю. То ли он умер в 20–м году, то ли сбежал с басмачами в Афганистан…
Детдомовское воспитание и благодарность Советской власти за счастливое детство сделали моего отца убежденным коммунистом. В год смерти Ленина он вступил в комсомол, потом — в ВКПб, да так и прожил свою жизнь с верой в светлые идеалы. У него были основания для этой веры. Несмотря на свое иудейское происхождение, он не вкусил репрессий. Напротив, закончив в Москве Плехановский институт, незадолго до войны защитил кандидатскую диссертацию и стал ученым–экономистом. Кроме экономического образования у него было еще и педагогическое. Вторым ВУЗом, в котором он учился, был МГПИ, где папа получил диплом историка. Оба своих диплома он оправдывал. Долго помнили его воспитанники, среди которых был и будущий шахматный чемпион В.Смыслов, о своем педагоге из Замоскворецкого Дома пионеров. Уже после смерти отца, в 70–е годы мы получали письма от тех, кто с ним работал тогда.
Во время войны он был политруком, больше капитанского звания не заслужил, зато заслужил орден Красной Звезды и орден Отечественной войны второй степени, множество медалей, был тяжко ранен на Синявинских болотах. Году в 60–м он показал мне место, где «была его могилка». Его действительно тогда сочли погибшим, и на братской могиле была его фамилия — Завилович Михаил Адамович. Побывал он и в штрафном батальоне — тогда–то и загремел в это пекло у Синявино. А случилось это так. Он стоял со своей частью неподалеку от Тихвина, отправился за дровами, да попал вместе с двумя солдатами под обстрел. Одного из солдат посчитал убитым, а
[300x325]