Пристала ребятня к папе-выхухолю: расскажи да расскажи про старые времена. Долго он отнекивался, но когда утащили у него свежий номер любимой газеты «Голос выхухоля», терпеть стало совсем уже невмоготу.
Сдался старый выхухоль Евтихей, покряхтел, погоревал о свежей прессе, созвал детишек и говорит так жалостливо:
- Ребятушки, давайте сразу договоримся: я вам про старые времена расскажу, а вы мне газетку вернете и подушечку «дум-дум», под которую хорошо спится, достанете. Ага?
А детворе-то что, жалко что ли: тут же головами закивала, мол, всё вернём, принесем, достанем, ты только сказывай скорее про старые времена, не тяни.
Ну, слушайте… Жили в стародавние годы на Руси древние выхухоли. Хотя это они сейчас выглядели бы древними, а тогда очень даже шустрыми были и молодыми.
А вокруг росли дремучие леса, стояли нехоженые болота и текли непуганые реки. Изредка только по дальней кружной дороженьке проскочит на могучем коне Илья Муромец какой-нибудь или Добрыня Никитич, и опять лет на триста время затихает.
А в соседях с нашими прародителями жили тогда разные удивительные существа – славянские духи. Круглый год в лесной чаще прятались, надували щёки и аукали пузатые ауки, а по осени в опавшей листве шуршали маленькие лохматые лесавки. Из кучи опавших листьев возле нашего теперешнего дома на лесавкины голоса отзывался старенький листин. А за непослушными, как вы, ребятишками в сумерках из камышей являлся бабай с большим суровым мешком.
Летом после дождя на солнечных лугах скакали по мокрой траве и распевали песенки луговые – те ещё озорники… А по всему небу, разгоняя последние дождевые облака, летали огромные призрачные существа - облакопрогонники.
В заповедных пущах следил за порядком строгий серьёзный пущевик: чуть заприметит где-нибудь лесной пожар, сразу туда торопится, гасит. А уж шишиг на болотах было – видимо-невидимо! Как начнут квакать отовсюду, так хоть уши затыкай.
В домах же выхухольих селились ласковые цмоки: молочко по ночам пили причмокивая. Ну, и детишек перед сном целовали, конечно…
Так бы и слушали юные выхухольки папины истории про древнюю заповедную славянскую жизнь выхухолей, если бы мама не позвала всех есть только что испеченный пирог с клюквой. Но раз мама позвала, то надо торопиться, тем более, когда от печки такой вкусный дух по всему дому расходится...
- Золотко, - интересуется папа, с аппетитом поедая уже третий кусок пирога, - а откуда у нас клюква-то взялась?
- Как «откуда»? Вы разве не видели, как к нам утром шишига с болота заглядывала? Вот она-то клюковку и принесла, а ещё вам всем, ребятки, и папе тоже - привет передавала, хорошенький такой приветик, симпатичный. Вот, поглядите, послушайте, как ваш привет в шишигиной корзинке до сих пор под лавкой листьями шуршит… Всем слышно? То-то и оно. Ешьте, ешьте пирог. Завтра ещё испеку.

Над миром исландский вулкан непогодит,
Чернеет от пепла случайная птица…
Мы входим в метро, но не каждый выходит.
Мы любим взлетать, но не каждый садится.

Кто гибнет от взрыва, кто чахнет от рака,
Кто просто в тумане врезается в землю.
Причины различны. Их много. Однако,
Из них всё равно ни одну не приемлю.

Пусть жгучие тучи сметаются ветром,
И в дымные сны обращаются взрывы:
Хочу, чтобы сделался каждый бессмертным,
И, что б ни случилось, но все были живы!

ВЕЧНО ЖДАТЬ
Горе ли наступит,
Радость ли грянет –
не печалься и не ликуй
чрезмерно.
Всё пройдёт,
и не останется ничего.
И всё повторится.
И ничего не изменится.
И потерянное найдётся.
И найденное исчезнет.
Как реки меж пальцев.
Как солнечный свет сквозь слёзы.
Как огонь на ветру.
Вечно течь. Вечно исчезать.
Вечно любить.
Вечно плакать…
И вечно ждать.

От сердца до сердца, с ладони в ладонь
Струится, бежит благодатный огонь.

Он светится нежно, не жжёт никогда,
И время ему не наносит вреда…

Живое сиянье святого огня
Прощает и любит тебя и меня

И ПЛАКАЛИ О НЁМ…

И плакали о нём, о воде его, о хлебе его.
Вот дом твой и близкие твои,
И стада твои, и колодцы твои,
И лозы твои, и смоквы твои.
А тебя нет здесь.
И воды твоей, и хлеба твоего нет здесь…
И нет здесь жизни.
Вернись.
Три дня плач и пепел во мгле.
Дым и ветер на три дня пути.
И явился сон.
И сделался явью во сне.
И стала явь.
Не плачьте.
Вот хлеб мой и вода моя.
И смоквы мои, и лозы, и колодцы, и стада,
И близкие мои, и дом мой с вами.
И я здесь.
И мглы нет на земле. И свет отовсюду
Ибо любовь моя с вами.
И днесь. И присно. И вовеки веков…


ТОЛЬКО ЛЮБОВЬ

Никогда не говори, что тебя никто не любит, и что душа твоя одинока. Тебя любит Бог. Он верит каждому твоему слову, и надеется на тебя. И так любит Он, что попроси ты о том, чтобы не стало Его, Он и это исполнит, и не станет Его.
Но и твои надежды, и вера твоя, и любовь, всё живое покинет тебя. Ибо всё это – от Бога, а ты просишь Его не быть…
А душа твоя? Что будет с ней? Страждущая вечно, и только потому - живая. И она ведь - от Бога! Потому что и Он страждет. И что от Него – то вечно.
Но не дано тебе будет даже возопить, устыдившись гордыни своей, даже сделаться камнем или деревом, или водой, или хоть чем-нибудь сущим, ибо всё это Божье, а Его не станет ради тебя.
И сгинешь ты. И явится Он. И вернет тебя. И простит. Кто любит – прощает.
Всё на любви зиждется, а любовь – на надежде, а надежда на вере, а вера – на слове. Вот ты говоришь “Бог”, и Он есть. Скажешь “нет Бога”, и не будет Его. Не станет ни слова, ни веры, ни надежды, ни любви, ни чуда, ни тебя.
Всё сущее для любви сотворено, нуждается в ней, ищет её. А легко ли любить? Когда – не за что-то, но вопреки всему. И тому, что глядят на любовь, и видят её и ей же лгут, что нет её. И тому, что пользуются ею, и тут же отрекаются, и так - бессчетно. Легко ли любить, зная, что на любовь твою никогда не будет ни ответа, ни благодарности? Да. Легко. Да, радостно и светло. Ибо в любви нет корысти и умысла, но одно лишь счастье великое отдавать всё своё другому. Потому Бог и любит тебя, и будет любить всегда. Даже тогда, когда ты ничего не хочешь об этом знать. Даже когда тебя уже нет.

ИЗ-ЗА ТЕБЯ
Если у тебя убыло нечто, не огорчайся, но возрадуйся за ближнего своего: ибо прибыло у него. У Бога всё соразмерно. И когда убывает твоё, прибывает другому. И когда прибывает тебе - у другого становится меньше. И так всегда. И потому: не спеши ликовать и не торопись огорчаться о себе, но умей сорадоваться другому и печалиться его печалями, ибо все они – из-за тебя.

БОЛЬШОЕ И МАЛОЕ
Наблюдая клочок неба над головой или кусочек моря из окна, мы можем сказать «я вижу небо» или «я вижу море» так же, как если бы мы видели всё небо от горизонта до горизонта или всё море от края до края. Так же и с землёй: вижу кусочек её – вижу её всю, вижу пылинку Вселенной – вижу всю Вселенную… Мир - бесконечен и велик в каждой своей даже самой крохотной части…
ВОТ ОНО КАКОЕ
Руками его не потрогаешь. На вкус не попробуешь. Но оно – живое. Такое же живое - как небо. Живое солнце. Вот оно переливается в радуге. А вот становится свечкой над горизонтом.. А вот – прорывается сквозь облака, прорывается, мутнеет и тонет в мареве… и опять прорывается. Пока не прорвётся окончательно. И тогда сияет, как улыбка.
Простодушно так сияет, смущается и… опять сияет.
А вот ветер бросается в него песком и пылью. А вот волны рвутся к нему, насмерть разбиваясь о скалы. А потом - опять рвутся к нему. Потому что смерти нет.
Вот оно заходит за горизонт и сияет оттуда, из-под земли, цепляется лучами-пальцами за ускользающее истаивающее аметистовое небо. А вот – не заходит совсем. На Севере. Не заходит – и всё. О, какое упрямое! С характером!
Живое солнце. Обидчивое. Зимой ему холодно. Покраснеет от мороза, уйдёт с горизонта и греется где-то на юге. Вот же нежное какое! Вообще до весны может не выглядывать. В южные края подается, вместе с птицами. Там хорошо.
Там всегда лето.
Живое солнце. Очень живое. В руки не дается. Вечно перекатывается. Вечно торопится куда-то. Мир посмотреть. Себя показать. В мире ведь всё живое. Всё живёт. Всё дышит. Всё чувствует. Всё понимает. Всему больно. Ото всего радостно. Ничему нет конца…

СВЯТОЕ МЕСТО
Долгую ли, короткую ли, но прожил человек жизнь и Читать далее...

Из-за угла на улицу, словно глаза из орбит, выскочили голоса. Покрутились, разгорячённые. Поперекатывались. И заскочили обратно.
Наступила тишина. Под её ногами тут же хрустнуло то, на что она наступила: то ли старая лампочка, то ли фантик от съеденной шоколадной конфеты. Фантики от других конфет так не хрустят.
Заскочившие было обратно, голоса насторожились и осторожно выглянули наружу. Тишина отступила, смущенно проваливаясь в ближайшую подворотню. А в ликующем воздухе кувыркаясь и сверкая на ветру метался торжествующий фантик. Он-то всё знал, но …
Голоса вздрогнули, поёжились от ветра и увлеченно, как два котёнка, погнались за фантиком. Перепуганный фантик заметался над тротуаром, вылетел на проезжую часть, и вдруг, бешено крутясь от страха, изменил направление и шмыгнул в ту же подворотню.
Не успевшие ничего сообразить голоса застыли на месте. Из подворотни выплыла тишина. Она смерила застывшие голоса презрительным взглядом и, словно дама, поднимающая пыль краями волочащегося за ней старинного платья, удалилась в небытие.
Голоса наконец-то пришли в себя, взвизгнули, заверещали, понесли невесть что, попытались было вернуться на свое место. Но все двери оказались закрытыми. Голосам стало некуда деться. Тогда они свернулись калачиками и сделались тишиной. Временно. Пока фантик не появится.

- Экий ты выхухоль. И что ж ты такой-то? Почему?
- Да, уж, такой вот я. А что? Хорош?!
- Хоро-ош! Выхухоль он и есть выхухоль! Ни с кем не спутать!
- А на что похож?
-Да, на себя самого и похож. Тебе что – этого мало? Повернись бочком. О! Так и стой! Красавец!
- Ты куда? Долго стоять-то? Эх, поползень-поползень - торопыга! Опять куда-то ушмыгнул. Лягу-ка я спать… Нет, не успею. Вот он уже назад летит. С фотоаппаратом почему-то. Ты зачем фотоаппарат приволок? Осторожней с ним, ещё разобьёшь нечаянно.
- Как зачем?! Тебя фотографировать.
- Для чего?
- На память, мало ли что. Спрячешься куда-нибудь. Тебя начнут искать, а фотографии нет. Как тогда искать-то?
- Не собираюсь я прятаться, мне стесняться нечего.
- А вдруг?
- И вдруг не собираюсь. У меня жена, дети, хозяйство. Куда мне от них прятаться-то? Всё равно ведь найдут.
- Ну, что тебе, жалко что ли? Давай я тебя щёлкну. Вот так. И ещё разок. И ещё… Всё. А теперь иди куда хочешь.
- Ладно. Я пошёл.. Пока.
- Пока-пока!

И выхухоль куда-то ушёл.. Только косматый поползень начал делать фотографии, как навстречу ему идёт мама-выхухоль.

- Привет! Как дела? Ты моего не видел случайно?
- Привет-привет! Видел. Вот этого? – поползень вытащил фотографию. И начал показывать. - Он?!
- А как он попал туда? Он у меня здоровенький!
- Я его специально сфотографировал, чтобы смотрели на фотографию и помнили, каков он – этот выхухоль, который ушёл…
- Как «ушёл»? ! Куда «ушёл»??? Вот это новости!
- Не знаю куда. Не сказал. И когда вернётся – тоже не говорил.
- Кошмар. Дай сюда фотографию. У народа поспрашиваю. Детям покажу… А-а-а!!! Помогите! У меня выхухоль пропал!!!!
Внезапно отчаявшаяся выхухоль выхватила у поползня фотографию мужа и убежала. А косматый поползень со своим фотоаппаратом полетел домой, в родное гнездо. Птенчиков пофотографировать: мало ли что? Вдруг тоже пригодится.
Вскоре по всей округе на заборах появились фотографии выхухоля с надписью:
« Срочно разыскивается выхухоль! Редкое животное! Занесён в Красную книгу! Живёт только в России!!! Просьба каждому кто его встретит – срочно вернуть домой!»
До самого вечера выхухоль и её дети искали отца, все кусты облазили, все норы проверили, по всем хаткам прошлись. Нигде не нашли.
И только когда вернулись домой: обнаружилось, что выхухоль-папа мирно спит на своём диванчике под свежим номером газеты «Голос выхухоля». Всё это время он был дома, просто никому об этом не сказал.
Так что – не пригодилась фотография.

Явились как-то к выхухолям старинные приятели: три красных волка, козёл безоаровый, дзерен и амурский горал:
- Братишка, айда, с нами счастья искать!
- Никуда он с вами не пойдёт, - заявила умная выхухоль и выразительно посмотрела на мужа из-под очков.
- Это почему?
- Прежде чем искать, надо знать где это находится. Хотя бы примерно.
- Бе-е! А мы знаем! – похвастался безоаровый козёл.
- Знаем, знаем! – закивали головами волки.
- И где? – оживилась мама-выхохуль, а из-за двери детской комнаты тут же повысовывались любопытные выхухоличьи мордашки. – Папуля, ты куда?
- Полевой комбинезон одевать. Видишь: тут дело серьёзное. Счастья искать – это вам не семечки щелкать.
- Дело, видите ли, в том, - продолжил речь козла вежливый дзерен, - что у нас есть старинная тайная карта, на ней точно указано, где закопано наше счастье. Там много. На всех хватит.
- Счастья много не бывает, - жадным голосом произнесла выхухоль, - давайте сюда вашу карту, мы разберемся. А вы пока…
- Мамуля, не жадничай, - перебил её выхухоль-папа, - за счастьем пойдут все. Так надо. Понимаешь? Так будет лучше для всех. Дети, одевайтесь теплее. Мы все идем за счастьем! Дорогая, в пути нам понадобятся бутерброды и термос горячим чаем.
Вскоре все выхухоли собрались на лужайке возле дома, где их поджидали добрые и честные друзья - козлы да волки, все шестеро. И они тут же все вместе отправились за счастьем.
Счастье оказалось совсем недалеко: за речкой на пригорке возле кустов смородины. Выхухоли начали рыть землю, а все остальные им помогали, потому что выхухоли – самые лучшие копальщики земли и строители нор во всей округе.
Вскоре из-под земли послышался торжествующий, но тихий, вопль всего выхухолиного семейства: - Нашли!
- Тащите скорее! – запрыгали от радости козлы да волки. Выхухоли вышли наружу…
В лапках папаши- выхухоля сверкал на солнце маленький хрустальный сундучок с золотой надписью «СЧАСТЬЕ».
- У-ууу! Так мало! – огорчено завыли красные волки. И, правда, сундучок был совсем уж крохотный. Все задумались: что теперь с этим счастьем делать, раз его так мало на всех?
Вздохнул папа выхухоль и говорит: - Ну, ладно. Раз оно такое маленькое, то давайте не будем его открывать и делить, а пусть оно один день побудет у нас дома, а на другой день у волков, а потом – у козлов. Пусть каждый его возьмет и подержит у себя. Ведь когда счастье в твоих руках, то да, конечно, – это уже само по себе – замечательно! Но передать счастье своему другу и видеть его счастливым – это же такая великая радость.. А когда ты видишь, как счастлив один твой друг, а потом другой, и третий – и все-все друзья твои счастливы, то это же – ОГРОМНОЕ СЧАСТЬЕ! Понимаете?
Так они и сделали. Не стали делить счастье, а подарили его – каждому.

Посвящается памяти моей младшей сестры Наили, которая умерла в этот день ровно год назад. Наиленька, это тебе. Я люблю тебя. Твой брат, Эльдар.

"И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя."
М.Ю.Лермонтов

Бог воды, Бог ветра, Бог огня.
Глас в ночи. Моление о чуде.
Только звёзды слушают меня
И не издеваются, как люди.

Только им понятен каждый вздох
На земле вовеки неповинной…
Мне светло и тихо. Всюду Бог.
Милосердный. Истинный. Единый.

НА РЫБАЛКЕ
- Соседушко! Айда, на рыбалку! Погода замечательная: ночь, тишина, ни ветерка и на озере никого! – зазывали, заманивали бобры выхухоля. Ну, а что он в доме сидит бестолку? Уж, лучше на бережку да, глядишь, и с уловом…
- И-эх! Была - не была! Подай, жена, удочку! Пойду, счастья рыбацкого попытаю!
Подала выхухоль удочку мужу, а ребятишки сами за ним увязались. Интересно же! Расселись все: бобры на другом берегу, а выхухоль с выхухольками на этом, на ближнем. У бобров дело сразу на лад пошло: рыбешек одну за другой таскают из озера. А у выхухоли – ничего. Ни одной поклёвки. Водица ровная, как темное стекло, не шелохнется.
Ребятня копошилась, копошилась, всё ждала чего-то, а потом разом уснула возле папы – выхухоля. Сидит выхухоль с удочкой на бережку, на воду смотрит, печалится и ждёт. Вот уже и к нему сон подкрадываться начал, и вдруг на воде мелькнуло что-то быстрое, узкое, длинное-длинное, огненное. Возле поплавка. У выхухоля чуть удочка из лапок не выпала: «Золотая рыбка! Не может быть!!! Точно – золотая! Эх, не успел…»
И следом – опять неподалеку на воде – вжик! Ух, здоровенное какое! Это ж не рыбка, а рыбища какая-то золотая! Деду из сказки маленькая попалась, и то проку-то сколько с неё можно было выпросить! А тут такое плавает, тут уж всякого добра можно… ух!
Заволновался выхухоль. Начал прикидывать: что ему у рыбищи по хозяйству надо бы попросить. Уж, он-то своего не упустит! Побежал жену будить, чтобы список составляла, пока он золотую рыбищу отлавливает. Та спросонья ничего понять не может, пока объяснил, пока бумагу да карандаш нашли – скорей, скорей!
Прибежал обратно на бережок: а там этих огненных на воде мелькает – полным-полно. Ребятки! Просыпайтесь! Хватайте удочки! Рыбищу золотую ловить будем!!!
Обрадовались выхухольки. Носятся по берегу. Визжат от радости. Балуются. Папа золотую рыбищу ловит! Вот забава-то!
Носился выхухоль с удочкой вдоль берега. Как увидит золотую черту на воде – сразу туда – удочкой трясти. Запыхался весь, взмок. Ноги уже не держат… Не попадается на удочку рыбища золотая! Ну, никак! Ну, никак!!!
Мама-выхухоль возле дома стоит – с бумагой, с карандашом, в очках, улова ждёт. Старался отец, старался, так устал, что сел на травку, бегать уже не может, удочка из лапок выпадывает, сил никаких. Ой-ёй-ёй…
- Соседушко! – кричат бобры, - Не печалуйся, соседушко! Не вешай носа! Голову подними! Смотри в небе звездопад какой! Звёзды-то какие летают! А ты-то их отражения на воде почто поймать пытаешься? Не надо! Лучше любуйся на красу небесную да ребятишкам, да жене покажи! Повезло тебе: не каждую ночь звездопады случаются! Счастливый ты – соседушко!
Задрал выхухоль голову. Смотрит: и правда, чего расстраиваться… Красота-то какая!!!

Ни слёз, ни встреч, ни обещанья.
Как в тёмном поле поезда…
Минуя бестолочь прощанья,
Всё растворилось без следа.

Всё так.
Зачем же вновь и снова
Шепчу по десять раз на дню,
Что о тебе уже ни слова
Нигде ни с кем не пророню…

Встретилась однажды русская выхухоль с японской могерой и пошли они искать подружек своих: гигантскую бурозубку и малого подковоноса. Идут они, идут по дороге, а навстречу им вместо малого большой подковонос подвернулся. Как подвернулся, так и лежит посреди дороги с подвернутой ногой. Лежит, стонет: «Где моя остроухая ночница?! Где моя гигантская вечерница?! Где гигантский мой слепыш?! Ой, друзья-подружки мои! И почто вы меня, подковоносика вашего, покинули? Ой-ёй-ёй! О-хо-хонюшки-и-и!!!»
Удивилась русская выхухоль, обернулась к японской могере и говорит: « Слушай, могерушка, отчего это мир так устроен, что кого положено, того рядом нету, а что подвернулось, то кругом без надобности?»
А могерка японская ничегошеньки не слышит, глазки щурит да носом воздух крутит. А вот почему: чудится ей, будто где-то близко-близко, рядом уже тарбаганом пахнет, да не простым тарбаганом, а самым настоящим монгольским тарбаганищем!
«Сейчас, сейчас, » - бормочет могера да как прыгнет в ночную темноту. Ой, визгу, писку было! Пуха, перьев! Словам не передать… Больше могера не появлялась. Зато выползли из темноты, еле дыша, маньчжурский цокор, желтая пеструшка и дзерен с перевязкой: та ещё компания. Большой подковонос сразу куда-то отковылял.
И осталась выхухоль одна против всех, как обычно в таких случаях и остаются.
«Ты кто?!» – завопили дзерен с цокором. А перевязка на всякий случай сзади выхухоли встала. И поняла выхохулюшка, что деваться ей некуда. И подняла она очи к небу и возопила несчастным голосом!
И тут же в небе такой гвалт встречный поднялся! Такой птичий базар начался. Ну, никак за этаким не уследить. Амурский горал и козел безоаровый - уж на что молчуны, и то - заблеяли с перепугу. А над головами отчаянной компании колпица кричит, пискулька носится, савка надрывается, авдотка с лопатенем страху нагоняют. Чернозобик с тиркушкой степной, чеграва с пыжиком короткоклювым, с хохотуном черноголовым, со стариком хохлатым, с суторой тростниковой, с говорушкой красноногой такой поднебесный концерт закатили, что сбежали нагловатые выхухолины супостаты. Сбежали не солоно хлебавши и тому рады-радёшеньки…
А потом угомонилось всё. Не сразу, правда. И вот открыла русская выхухоль глазоньки испуганные и видит: никого рядом. Пригляделась, как следует. Ан, нет. Есть кто-то. Не спит ещё, хотя уже и светает.
Стоит на тонких ножках своих неподалеку от выхухоли косматый поползень. Стоит, улыбается, клювом тюкает по камешку придорожному. «Слышь, выхухоль, зачем тебе могеры всякие японские? Ты же своя! И я – свой. Давай дружить. Вместе от врагов обороняться будем. У меня родня крепкая, все друг за дружку держатся…»
Согласилась выхухоль русская. И задружили они с той поры. Крепко-крепко. Так что никто больше русскую выхухоль не смел обижать. Только глянут на косматого поползня и тут же молча - в кусты. От греха подальше. Вот ведь что дружба крепкая может сотворить.
________________________________________________________________________________________
Примечание:
Всё дело в том, что "выхухоль русская" - научное название этого зверька. Так
же, как "могера японская", "вечерница гигантская" и так далее. То есть это не принадлежность к нации или чему-то ещё... Это ТОЧНЫЕ НАУЧНЫЕ НАЗВАНИЯ данных зверей и птиц.
Перечисляю их: русская выхухоль , японская могера, гигантская бурозубка, малый подковонос, большой подковонос, остроухая ночница, гигантская вечерница, гигантский слепыш, тарбаган (монгольский сурок), маньчжурский цокор, желтая пеструшка, дзерен, перевязка, амурский горал, безоаровый козел, колпица , пискулька , савка , авдотка, лопатень, чернозобик, степная тиркушка, чеграва, пыжик короткоклювый, хохотун черноголовый, старик хохлатый, сутора тростниковая, говорушка красноногая, косматый поползень.
А ещё, друзья мои, я хочу обратить ваше внимание на то, что все вышеперечисленные птицы и звери - на грани исчезновения! Вы ( многие) не зря не знаете их имен. Просто их убивают! Понимаете! Эти маленькие смешные безобидные зверьки и птички очень скоро могут исчезнуть с лица земли полностью. И эта моя сказка - напоминание о том. Да, они маленькие, но они - живые. Сами себя они защитить не могут. Пожалуйста, люди, не убивайте их. Ведь если их не станет, то и сами мы оскудеем... И грош цена тогда всем нашим разговорам о любви и гуманизме…

В чем загадка любви? Почему так трудно дать ей определение? Не потому ли, что она никак не укладывается в логические построения? Не потому ли, что её постоянно путают то с простым половым влечением, то с благодарностью, то с долгом… Особенно часто с долгом.
А у любви … долгов нет! В любви никто никогда никому ничего не должен. Ибо долг – это обязанность. А обязанность по большому счёту – это ярмо, это принуждение, в лучшем случае – торговые отношения: «я тебе делаю ( или отдаю) то-то и то-то, а ты мне обязан ( обязана) по гроб жизни.
А в любви никто никому ничем не обязан: сколько бы для него не делалось. Почему? Потому что в любви всё делается из любви, а не из расчета. И именно по этой причине миллиарды людей не имеют ровным счетом никакого понятия о том, что есть любовь!!! Нужно любить другого настолько, чтобы не требовать от него ровным счетом ничего. И не только не требовать, но и не ждать, И не только не ждать, но даже и не помышлять. И потому любовь так редка на земле. А уж взаимная любовь… почти невозможна.
Любовь отдаёт. Отдаёт полностью. Любовь не берёт себе ничего, не крыжит, не крысятничает по карманам. Всё что имеет любовь - принадлежит тому ( той), на кого она направлена.
И в тоже время у любви есть ещё одно свойство. Отдавая всё своё духовное и материальное предмету своей любви, она сама навечно остается достоянием ТОЛЬКО ТОЙ СТОРОНЫ, которая любит! Ею самой невозможно заразить другого! Любовь не вирус! Она не передаётся никаким путём! И потому постулат «люби меня, потому что я тебя люблю» никогда не срабатывает и не будет срабатывать.
И всё-таки самые счастливые на земле люди – те, которым дано было испытать чувство любви. Ведь это такая редкость, это такое сокровище, ради которого только и стоит жить на земле…

Подросли бурундучки, собрались в тайном месте под ракитовым кустом возле речки, попищали, погорячились и сразу решили банду создать. Создали. Стали озираться, оглядываться. Нехорошо. Кругом солнце светит, птички поют, лес шумит – неподалёку. А они – банда. Нет, нехорошо в хорошем месте бандой заниматься. Начали опять шушукаться.
Нашушукались и решили землю копать, как папа. Так, чтобы зарыться в неё глубоко-глубоко, совсем глубоко, где никто ничего не видит и там бандами заниматься. По-настоящему, по-бандитски.
Начали рыть. Рыли нору, рыли, так старались, так пыхтели, так намучились, что совсем устали. Не до банды стало. Поспать бы маленько. Силенки восстановить.
Проснулись в норе своей, чумазые, но настырные: лапки дрожат, но назад никто не сворачивает: банда же! Давай, дальше копать!
И так они всю землю насквозь прорыли! Вылезают на белый свет с другой стороны, щурятся, отряхиваются. А вокруг – такая красота! Кенгуру прыгают вовсю, коалы по ветвям сидят, сказки рассказывают. Утконосы в речке плещутся. Травка зеленая. Солнышко тёплое… Как хорошо-то! Забылось как-то сразу бурундучкам про банду. Побежали они скорей к морю-океану великому – побрызгаться, пошалить, душу отвести. Ну, и помыться заодно. Долго купались, до самого вечера. И только вспомнили, что домой пора возвращаться, а то мама рассердится, только подошли к своей длинной глубокой норе, как оттуда послышался знакомый папин голос: «Безобразие! Понарыли тут ходов-выходов, ужас! Что за молодёжь пошла! Я чуть ногу не сломал – провалился! Честным старым бурундукам ходить негде стало! Это же просто банда какая-то орудует! Ну, я сейчас кого-то накажу! Ух, попадёт кому-то!!!»
Как услышала банда про всё это, как напугалась, так сразу и разбежалась кто куда. Долго ребята прятались на другой стороне земли. Пока папа не простил. А как простил ( мама уж очень просила за сорванцов), так сразу прибежали, глазки опустили, поплакали и дали большое честное бурундучье слово: никогда-никогда больше ни в какие банды не играть.

Истошная пуля, разрывая стеклянный воздух, унеслась куда-то вбок и исчезла.
“Ну, и дура“ – подумал штык-молодец, опустил голову, и, тут же растворился, войдя в тучную мягкую землю.
Всё. Наступил мир.
И поднялась трава. И запели птицы. И дожди запахли цветами.
А потом, на солнце, над изумрудно-яркой травой засверкали ослепительно-жёлтые пушистые жужжащие бомбочки июльских шмелей.
Теплый ветерок нежно гладил шелковистые травинки, а они волновались, сами не зная почему…
Даже когда, тяжело громыхая, вдали, по самому краю окоёма, темными клубящимися гусеницами проползла губастая туча, даже и тогда больше не было страшно ни на земле, ни на небе. Не стало страха нигде.
И шумело, шумело, и шумит, шумит торжествующее невидимое в ночи бескрайнее море любви, звёздными прозрачными ладонями своими обнимая весь мир.
Весь мир…

Летит отовсюду небо - земле навстречу летит.
И летит земля, небом объятая, светом его пронизанная.
И сияет васильковое небо в глазах новорожденных младенцев земных!
И качается младенческое небо на лазоревом ветру.
На ветру ласковом синем сквозном колыбельном…
И несёт, струит свет в невесомой ладони своей
Голубую глину земли, синеглазое небо младенцев, алмазную воду жизни.
И нет более ни света, ни тьмы, ни земли, ни неба, ни звука, ни тишины,
А всё едино. Всё вечно. Всё – Бог. Всё – любовь.

День чист и светел, как слеза,
Как ветер за плечом.
И улыбаются глаза
Так просто, ни о чём.
И улыбается она,
И шутит он в ответ.
Они идут. Кругом весна.
Повсюду тает снег.
И пусть сосульки бьются вдрызг,
Нога скользит по льду.
Они, смеясь, идут на риск,
Целуясь на ходу.
Нет, не губами, - только взгляд,
Но как звенят сердца!
И так сто тысяч раз подряд –
До самого конца!..
И вот стоят лицом к лицу -
Почти уже ничьи.
А по бульварному кольцу
Текут, бегут ручьи.
И жизни радужная нить
Поёт что было сил…
Она просила не звонить.
И он не позвонил.

Жила-была Москва. Шумела, веселилась, плакала, а внутри неё, в самой серединушке - Кремль сидел. Алмазный, красный, сахарный. Любила его Москва, ох, и любила, и холила, и ругала на чем свет стоит. Своё ругала, родное, кровное, не жалко.
Шли на Москву обозы боярские со всякой снедью и всячиной. Громыхали, волоклись к ней армии иноземные: когда не солоно хлебавши, а бывало что и «милости просим! Как так? Что ж вы уже уходите? Ну, и слава Богу!»
И опять сиял над Москвой звон кремлёвский, малиновый, сверкали кресты золотые, светились по ночам звёзды-яхонты червчатые.
Хорош Кремль московский, ой, хорош-то как! Понизу река-Москва течёт, молочная да сметанная, с берегами кисельными, а на самом верху Иван великий, белокаменный, в шапке золотой кругом себя церквами-храмами колосится. И дивятся-любуются князья да цари московские с порога Архангельского собора на этакую красоту: и Калита Иван, и Красный Иван, и Василий Темный, и Великий Третий Васильевич, и Четвертый Грозный, и Донской Дмитрий, и другие, другие, другие многие рядом с ними …
И восходят они в Палату Грановитую, и через Святые сени во Владимирский зал. И всё-то им любо теперь, всё им дорого, и вот пекутся они обо всём, и за всё страдают, и прощения у всего просят, и молятся о каждом… И так – вечно.
А люду всякого по Кремлю – видимо-невидимо: что на Соборной площади, что на Ивановской, что на Сенатской, что на Дворцовой, что на Троицкой… Трепещет народ от красоты несказанной, ломает шапки пред собором Успенским, кланяется Благовещенскому, Палатам патриаршим, на церковь Ризположенскую крестится. От темна до темна текут ручьи людские в Боровицкие ворота, а из Спасских – вытекают. А навстречу им другие – в обратную сторону. И маленький капрал в круглой черной фетровой шляпе с трехцветной кокардой всё бежит, всё бежит к Тайницкой башне, всё прячется от глаз людских. И опять некуда ему деваться…
А в фонде Алмазном древний подвальный холод сторожит сокровища невиданные. Сверкают отовсюду великие россыпи алмазные, изумрудные, рубиновые да сапфировые. Дремлют огромные самородки златые да платиновые. Несметные драгоценности, каких ни одна красавица ни в одном столетии не имела и не носила, на полках бархатных томятся. А возле регалий императорских глядит Грибоедов на всех приходящих, глядит на них, глядит, дивного покаянного шахского алмаза в упор не замечает…
И тут же, рядом, в Оружейной палате– доспехи чудесные, оружие бесценное, честь и гордость Кремля и Москвы, и всей Руси великой…
И жила-была Москва. И живет поныне. И будет жить, будет - пока алмазный, красный, сахарный Кремль дышит в ней колокольным звоном, а с тверди небесной взирают на него тёплые живые материнские глаза. Те самые - что над входом в Успенский собор…

Как лыжник, ожидая старта,
Часы считая, не дышу.
С чудесным днем 8 марта
Поздравить вовремя спешу.
И вот настало время это:
Двенадцать. Полночь. Всюду тишь.
Где ты, дитя добра и света?
Ужель в кровати возлежишь?
Ты, как юла, весь день крутилась
(Жесток предпраздничный аврал)
И всё трудилась и трудилась,
А я терпел и часа ждал.
И было то, увы, ошибкой,
Ведь дело вовсе не в часах…
Ты спишь с блаженною улыбкой,
Святой улыбкой на устах.
Ты всё, любимая успела,
Ты завершила все дела,
И время топчется несмело
Там, где ты тихо прилегла.
Ты самых нежных слов достойна,
Любых цветов, любых красот…
Спи, не волнуйся, всё спокойно.
Восьмое марта подождёт.

ПОДВИГ
Нашу ПРМ-ку болтает из стороны в сторону, а на ухабах мы подскакиваем так, что широко- и щедрозвёздное полярное небо на мгновение вдруг припадает к самым окнам «ураловской» кабины. И тут же – снова отскакивает куда-то безумно далеко вверх. Вообще-то ПРМ – это передвижная ремонтная мастерская, предназначенная для технического обслуживания и текущего ремонта автотракторной техники в полевых условиях. У машины есть свой небольшой кран и кунг – будка с разными причиндалами: сварочными, токарными, слесарными и газорезательными.
Выехали из поселка мы довольно удачно, то есть вечером уже по темноте. Чем ближе к концу зимы – тем ярче солнце над тундрой в дневное время. Смотреть на дорогу – глазам больно, потому как всё вокруг сверкает от солнечного света, отражающегося от снегов. Недаром говорят, что весной в южных краях северян многие сразу «вычисляют»: лица у «полярников» в это время года донельзя загорелые, а вокруг глаз – белые ободки от темных очков, без которых тут никто не рискнет выезжать в тундру, дабы сразу же не ослепнуть.
А в темноте снежная дорога легко выделяется среди окружающей бесконечной белокрылой земли, краями своими касающейся пронзительно сияющих над вечно тающим темным горизонтом ночных небесных светил.
К середине февраля зимняя снежная автодорога изрядно изнахрачена колесами грузовых машин всех марок и типов, какие только можно себе представить. Снег, тысячи раз прорезанный, перемешанный и уплотненный колесами, четко делится на глубокие плохо проходимые колеи и рыхлые «увалы» между ними. ПРМ-ка, буксует, двигатель ноет и ноет, в кабине всё трясётся, а любая незакрепленная вещь – неутомимо и упорно падает вниз.
Там, в поселке, возле ангара, когда садились в машину, я спросил водителя – Андрея: хорошо ли он знает дорогу? Он ответил, что ездил по ней. Только когда уже были в пути, Андрюха признался, что ездил по трассе всего один раз: с месторождения до поселка. И то – на бульдозере, замыкавшем колонну из трех бульдозеров. А это значит, что дорогу он не видел, так как ведомые обычно следят за впереди идущей машиной, повторяя все её «телодвижения». Так ведь проще? Иди себе за задними фарами другого и не думай ни о чём. Короче, обманул он меня. И телепались мы таким вот образом на ПРМ-ке четырнадцать часов подряд.
Хуже всего по состоянию дорога всегда там, где по ней проходит наибольшее количество техники, когда нет ещё никаких развилок, и всё, что движется в тундру, месит и месит одни и те же дорожные километры. Потом начинаются развилки со шлагбаумами: дороги-то частные. Кто их построил и землю под ними в аренду у района отвёл – того и дорога. А значит, имеет право пропускать по своей дороге машины только тех организаций, которые оплатили право проезда по их дороге.
Таких шлагбаумов на этот раз было два. Первый – другой организации, на развилке, где одна дорога ушла налево – вдоль побережья Тазовской губы, впадающей в гигантскую Обскую, на которой сейчас флот Газпрома пытается начать разведку газа и нефти с помощью платформ.
Второй шлагбаум был от охранного предприятия нашей организации. Они здесь, на нашей дороге, тоже вагончик оборудовали.
Так вот: чем больше было развилок, тем меньше техники «наследило» по продолжению пути. А значит, зимник становился качественнее. После Пякяяхинского участка, где всё сияло огнями фонарей, освещающих места кустовых площадок добычи газа и отсыпанные грунтовые дороги между ними, началась уже наша трасса, обслуживаемая дорожно-строительными отрядами.
Оставив за спиной больше ста пятидесяти километров, в самый глухой предрассветный час добрались мы, наконец, до базы первого дорожного отряда. Заскакиваю в вагончик, бужу дорожного мастера. Заспанный полураздетый Магомед гостеприимно предлагает перекусить и попить чайку. Некогда. Спрашиваю его о Гамзе. Чтобы осуществить задуманное мне нужны мои старые товарищи: Гамза, Денис и наш бывалый во всех переделках старенький вездеход. Узнаю, что все трое – на второй базе.
И мы продолжаем путь. Ещё через полста километров добираемся до второго шлагбаума возле той самой базы. Впрочем, шлагбаум не работает: все спят блаженным образом. Ну, и Бог с ними. Не станем будить. Поднимаюсь по памятным четырем железным ступенькам в вагончик. Повар проснулся первым, узнал, шустро одевается и бежит греть свое новоизобретенное полевое блюдо: сардельки из рыбы. Следом из спаленки в кухню выбирается полусонный улыбающийся Гамза.
- Ну, что, Гамза? Выручишь ещё раз?
- О чем речь? Поехали! Дашь пару часов на подготовку?
- Договорились. Где Денис? Как обычно – спит в вездеходе?
- Нет, в соседнем вагончике. А наша «ласточка» на ходу. Помнишь, что с ней было?
- Помню. Знаешь, я и не сомневался никогда в том, что вы с Денисом её всё равно «воскресите».
Из соседнего вагончика забегает ошарашенный Денис.
– Опа-на! Привет! Куда едем? – и даже не ворчит, что подняли ни свет, ни заря.
- По дороге увидишь. Тебе понравится. Ты ж меня знаешь, Денис.
- Та-ак. Запиши для истории: на самом деле я не Денис, а Читать далее...

По обе стороны листа
Душа пуглива и чиста.
Ей вроде не за что бояться,
Но лишь, как отзвук по стеклу,
Она приблизится к стиху -
И рифмы, вспыхнув на слуху,
Тотчас повсюду зароятся:
Она, как дух над мглою вод,
В листе бумажном оживёт.
И непокорным станет снова
То, что молчало бездну лет,
То, для чего названья нет,
Покуда свет не грянул вслед,
Поверив Господу на Слово…

И плакали о нём, о воде его, о хлебе его.
Вот дом твой и близкие твои,
И стада твои, и колодцы твои,
И лозы твои, и смоквы твои.
А тебя нет здесь.
И воды твоей, и хлеба твоего нет здесь…
И нет здесь жизни.
Вернись.
Три дня плач и пепел во мгле.
Дым и ветер на три дня пути.
И явился сон.
И сделался явью во сне.
И стала явь.
Не плачьте.
Вот хлеб мой и вода моя.
И смоквы мои, и лозы, и колодцы, и стада,
И близкие мои, и дом мой с вами.
И я здесь.
И мглы нет на земле. И свет отовсюду
Ибо любовь моя с вами.
И днесь. И присно. И вовеки веков…