В декабре этого года ему бы исполнилось двадцать лет. Он бы вернулся сейчас из армии… Так сказал кто-то в своей речи, посвященной памяти мальчика, которого не стало в 2002. Сейчас 2011 год. Значит, тогда ему было всего одиннадцать? Я решил узнать об этом мальчике больше и стал искать через поисковые системы интернета странички прошлых лет с информацией о нём…
Есть на краю земли сказочный город, в котором ночью дома похожи на сияющие в снегу зеленые, желтые и голубые кристаллы. Сейчас, в конце декабря, там царит ночь, зато в июне солнце вообще не уходит спать. И тогда всюду светло, потому что ночи просто не существует.
Мальчик жил в том удивительном городе, находящемся на линии полярного круга. Я бывал в тех же местах, что и он. Но он там жил, а я – нет. Интернет выдал удивительные вещи: в 2003-м году о мальчике писали, что ему пятнадцать лет. Через три года: ему стало уже тринадцать. Цифры в публикациях прыгали, как попало: то четырнадцать, то двенадцать… Мальчик с годами молодел на глазах! Теперь ему – одиннадцать…
Его именем назвали турнир по мини-футболу, поскольку, говорят, что ему нравился этот вид спорта. Другой мальчик-футболист в интервью по местному телевидению сказал, что он был обыкновенным мальчиком, таким же, как все. Я поверил. А потом прочитал о нем, что он: «увлекался музыкой, рисованием, резьбой по дереву, фотоделом, писал стихи и рассказы, любил спорт, охоту и рыбалку, умел управлять мотоциклом, снегоходом, автомобилем, моторной лодкой, выделялся среди одноклассников начитанностью, обостренным чувством справедливости». Так писали о нем раньше. Если у нас все дети такие обыкновенные, как он, то я чего-то не понимаю.
Память о нем, судя по многолетним публикациям, все клянутся свято хранить. Особенно школьники. Кстати,был он учеником городской школы номер один. И здание школы номер один сейчас прекрасно выглядит. Только в эту школу на самом деле мальчик никогда не ходил. Потому что её построили через несколько лет после его смерти, а ту – настоящую, деревянную, в которой учился будущий маленький герой – снесли до основания через четыре года постоянных клятв о сохранении памяти. Шибко некрасиво выглядела. Не по статусу, наверное.
Зато в местном музее открыли экспозицию о нём. Не сомневаюсь, что там подробно представлено, как он занимался минифутболом, водил мотоциклы, снегоходы, автомобили, моторные лодки, как охотился и рыбачил, занимался фотоделом, резьбой, музыкой, рисованием, написанием стихов и рассказов… а главное – о его подвиге.
Написано об этом в интернете как-то очень разнообразно. То он ходил вдоль берега реки, то вдоль оврага с водой. То в одиночку, то с ещё одним школьником. То он увидел плот из пенопласта с ребятишками на нём, который вскоре начал тонуть. То он увидел сразу тонущих ребятишек. То он спас одного мальчика-первоклассника, то двух. То первокласснику семь лет, то девять. То герой сначала искал шест, чтобы протянуть его тонущим, то он сразу бросился в ледяную воду.
Всё это произошло 4 мая 2002 года. Согласно архивам погоды день был теплый – плюс один градус ( до этого и после этого все дни с минусовой температурой), но всё равно: чтобы в начале мая на северной реке уже не было льда – это для таких широт, где находится город Салехард – абсолютно ненормально. Лед сходит здесь – в конце мая. Это не крайний юг, а крайний север. Хотя, конечно, возможно, что там была полынья от каких-то городских стоков.
На самом деле всё это странное и размытое информационное облако не говорит ничего плохого о самом мальчике – Павле Кривощекове, который действительно спас ребенка, а сам утонул. И не важно: одного, двоих или целый батальон детей. И не важно, сколько ему было лет. И тем более, совершенно не важно, водил ли он самолеты, дирижабли, бронепоезда, корабли дальнего плавания, сочинял ли сонаты и сонеты… Вся эта мишура и разноголосица говорит только о том, насколько мы – бессовестные и невнимательные люди, корреспонденты и все прочие, пишущие ради даты и галочки, насколько нам всё равно что писать и о ком. И волнует нас лишь то, что в «четырехсотлетней истории города впервые школьник был награжден государством орденом за подвиг, совершенный в мирное время». Впрочем, и само награждение орденом – не заслуга местной власти, поскольку местные подавали документы на награждение медалью «За спасение утопающих», а вовсе не на орден.
Для сути произошедшего - всё это очень не важно. Всё это внешнее. О главном же сказала его мама: «Я часто думаю: а смогла бы я поступить как Павел? Ради сына я бы бросилась куда угодно. А вот ради
Друзья мои! Это я, Эльдар.
Извините за просьбу. Если не хочите отвечать, то лучше не отвечайте. Я пойму и не обижусь.
Я решился предложить свои сказки на конкурс.
Если вы считаете, что мои сказки того достойны, то проголосуйте за них, пожалуйста!
Адрес конкурса здесь:
Жил-был дождь. Ну такой зануда невыносимый… Крапает и крапает, мокрота сутулая, хнычет и хнычет…
Вечно его, долговязого, отовсюду выпроваживали. Солнышко-то приятнее. В гости уж точно никто не звал. Зачем такого домой звать? Тут и так снаружи третий день сыро, так ещё внутри его не хватало?! Он, правда, иногда и без спроса просачивался, если у хозяев худая крыша. Ну, так сами виноваты! Но это – редко.
А обычно: стоит такой, неприкаянный, за порогом, по окнам тихонько мокрыми пальцами постукивает. Внимание на себя обратить хочет, чтоб отлипли, наконец, от этого телевизора, перестали в него таращиться на хорошую погоду в эмиратах… нет, не смотрят на него. Не обращают внимания.
С каждой ночью становилось всё холоднее. И вот однажды затих дождь. Глянули утром люди в окна: а на улице голый дождь на морозе колом стоит. Замерз окончательно. Заморозился и застыл, как вкопанный, заледенел. А ведь с вечера просился всего лишь погреться, так отчаянно в окна постукивал, все стекла льдом покрыл, примерз пальцами, несчастный. На деревьях, на асфальте , везде – сплошная ледяная корка. Нет дождя. Умер.
И так его сразу жалко стало. Так за него обидно… а ничего уже не поделаешь. Зима. Погоревал народ, повздыхал чуток и пошел на коньках кататься, чтоб время зря не терялось. Время, конечно, сначала растерялось маленько, но, как людей на коньках увидело, так пришло в себя и, давай по городским каткам оттопыриваться под музыку.
Потом снег приходил. Много раз. Как завалится сугробами, так детворе сплошная радость: снеговиков лепить можно, бухаться в рыхлый снег, с горок кататься на санках. Красота! Забыли все о дожде. Окончательно.
А потом весна наступила. Вытекли все снега: ручьями да речками убежали из города. Куда – неведомо. И вдруг как грохнет что-то в небе. Как налетит ветер, как тучи разверзнутся! Здрасьте! Дождик явился. Капли крупные - на солнце сверкают радугами! Лужи топорщатся, прыгают дождинками на одном месте, речки поёживаются, ручьи извиваются, словно хотят улететь обратно в небо!
Выскочили ребятишки. Бегают, босоногие, по лужам, кричат что-то громкое, весёлое!
Всё-таки как хорошо, что дождь воскрес! Вот же какое чудо! Настоящее!
А скажи нам, ласковый зверь, ты – нежный?
И снова кажется, что зверёк так мягко смотрит в ответ, так медленно выгибает мохнатую спинку и трепетно виляет хвостиком, что никаких сомнений быть не может: нежен. Очень нежен.
Мышам он всегда позволял бегать по нему и кувыркаться, играя в догоняшки. Вороны, сойки и прочие крылатые – вили на нем гнёзда без спроса. А удав, изголодавшись, в любой удобный для себя момент мог его спокойно, не торопясь, проглатывать целиком. Конечно, потом отрыгивал, а то где же он второе такое сокровище после сыщет?
Звери и птицы говорили, что он без труда находит ключ к сердцу каждого. Так оно и было. У ласкового зверя в шкафчике лежала огромная связка подаренных ключиков от сердец и сердечек. К каждому ключику прилагалась своя бирочка с надписью: «от зайчика», «от мышечки», «от собачечки», ну, и так далее, не будем смущать крупных солидных зверей оглашением их нежных имен, они же не нам их посвящали.
Ласковый зверь был немногословен, зато умел выслушать каждого, всем посочувствовать, каждого поддержать. В общем, все в нём души не чаяли…
Но вот однажды появился другой: грубый и наглый зверь. Он всех обижал, лез в драку да ещё и ругался при этом. Испугалося всё живое на земле, задрожало. И подослали к нему ласкового зверя.
- Ты кто? – грубо спросил наглый зверь.
Наш общий друг так нежно посмотрел на него, что грубиян, явно смутившись, отвернулся и закричал не глядя:
- Ах, ты какой! Чтобы я тебя больше не видел! И чтобы никто тебя больше не видел!
И ласковый зверь исчез. Совсем. Он же привык всех слушаться и каждому помогать. Вот и исчез.
Как всё вокруг сразу затосковало!!! Заплакало дождиками. Заныло вьюгами. Расхворалося…
Как же теперь быть?.. О, зверь грубый, неразумный! Ты же и себя обидел! Ласки лишил! Доброты. Нежности… Зарычал от горя и стыда грубый зверь, убежал.
С тех пор никто никогда не видит ласкового и нежного. Но, говорят, что он всё равно где-то рядом. Просто невидимым сделался. Вот даже сейчас: чувствуете, как он на вас смотрит? Так ласково, так тепло, так сочувственно, что слёзы сами высыхают, и хочется улыбнуться – просто так…
В том мире нет теней, поскольку нет и света.
Открытые врата зияют тишиной.
Рыдай, кричи, зови – ни эха, ни ответа
На вечные мольбы об участи иной…
Всё так. Но помнишь день, когда угасло лето?
Тот первый желтый лист над заводью речной,
Как шепот, что возник и растворился где-то:
“Родная! Вот я! Здесь! И ты – передо мной!”…
Кружась, летят во мглу истлевшие мгновенья,
Но с ливнем нежных слов, подобных серебру,
Не в силах совладать ни время, ни забвенье.
Лишь верь, что мы вдвоём, что больше не умру,
Ведь любящей душе доступно воскрешенье,
А нас не разлучить ни на каком ветру…
Логос — образ огня. Сравнивается с огнем — медленно возгорает и угасает по определенным законам (Гераклит). В христианстве Бог «окликает» Словом (Логосом) вещи и так вызывает их из небытия: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Евангелие от Иоанна)
Навис над крышей снега локон,
Искрятся звёздные лучи.
В окне бездонно одиноком
Мерцает огонек свечи.
Тебе не спится и не спится,
Как будто в доме кто-то есть:
То где-то скрипнет половица,
То над свечой раздастся треск...
Но никого здесь быть не может,
И нет уже давным-давно,
На саван траурный похоже
В белесом инее окно.
Как всё случилось – дело третье,
Не вспоминай, не береди,
Но ты одна на белом свете,
И он не брезжит впереди…
И, повторяясь многократно,
В тебе самой всё та же ночь,
Где всё былое – невозвратно,
И больше некому помочь.
А ты всё жаждешь слышать Логос:
-Привет, родная! Это я…
И огонек дрожит, как голос
Из-за пределов бытия.
“Эй, как вас там?! Сюда идите, дети!
Скорее пива, водки и вина!
Вот жизнь! От рук отбились все на свете!..”
Последнее слово, “Звёздная пыль”
«…что в ней шумит не смолкая?»
Ф.Лорка, «Баллада морской воды»
Волной солёной смыто логово…
И крики пьяные, и чарки -
Морская истребила даль.
Лишь месяц светит кахолонгово,
А на заре ликуют чайки,
И к вечеру шумит мистраль.
Я – море, обращайся шёпотом,
Во мне играют бурь валторны,
В них нет слащавой воркотни…
Ты улыбаешься: «и что потом?»,
Но вдруг сникаешь непритворно,
И поднимаешь воротник.
Ты прав… И что теперь? И дальше как?
Не скажет влажный отпечаток
Волны на ликах хмурых скал.
Ты помнишь маленького мальчика?
Теперь ты знаешь, что нельзя так...
…Он вырос. Он тебя искал…
Так позови его по имени!
Как в шторм на бешеном просторе,
Ворвись в его души сезам,
Скажи ему: «Сынок, прости меня!»
…И смолкнет маленькое море –
Ребёнка прежнего слеза…
Предзимье, глухозимье, предвесенье…
Из года в год знакомая пора:
Метели первой хмурое веселье,
Плывущая по рекам снежура,
А за шугой – зимы грядущей заберег,
Когда уже совсем не тянет за город,
В сырую кить на стылые ветра.
И вот уже в крылатые станицы
Сбиваются, приветствуя метель,
Клесты, чечетки, поползни, синицы
И сойки… И хохлатый свиристель
В аллеях городских, покрытых инеем,
Доверчиво, старательно, с усилием
Подруге дарит радостную трель.
Ещё вчера каймой по краю окон,
Успевших до утра заиндеветь,
Топорщилась косматая опока,
А на ветвях блестела ожеледь,
Но за день солнце вытравило изморозь,
А ночью вьюга налетела сызнова,
Решив ни сна, ни снега не жалеть…
Пурга утихла. Вспыхнули морозы,
Дыханьем резким обжигая грудь:
Как будто воздух жалящие осы,
Пронзает небо искристая лють.
Блистает снег, сияют настом заструги,
И разглядеть вдали несложно засветло,
Как тянется, сверкая, санный путь.
Встретились как-то Господь Бог и передовая наука. Оно, конечно, странно для обоих, но чего только не бывает.
- Ну, что? Копаешь? – спрашивает Господь Бог.
- А ты будто не знаешь, Господи? – нехотя отвечает наука. И в пол смотрит.
- Мало ли о чём я знаю, - говорит Бог, - хотелось бы услышать от первоисточника.
- Копаю, - вздохнула передовая наука и отвернулась. На науке была свежая яркая маечка с надписью на спине «Бога нет». Господь усмехнулся:
- А что это у тебя, болезная, портки так погрызаны? Мыши, что ли?
- Нет, учёные. Думают: раз я - наука, то вся из гранита, а его грызть полагается. Традиция такая у них студенческая ещё. Господи, кому я рассказываю!
Господь улыбнулся.
- Не смешно.
- А ты мазями смазывай, сама знаешь: помогает.
- Мне советы ни к чему.
- Вот и я говорю, извини, это меня доброта подводит под монастырь. Не буду. Как скоро до меня докопаться-то планируешь? Сколько мне ещё осталось?
- Что ты всё прикидываешься? Кто лучше тебя знает ответ?
- Ну, да. «Бог его знает». Это, конечно. Может, помочь чем?
- Да некогда мне. У меня встреча, - ответила наука и нервно посмотрела на часы.
- С богохульниками? Не волнуйся, я остановлю время. Успеешь. Если попросишь. О чем попросишь, то и сделается. Я зла не держу…
- Спасибо, - поблагодарила передовая наука, невольно взглянула в сторону Господа Бога и вздрогнула. Перед ней не было никого.
Я чувствую вращение Земли,
Когда гляжу, прижавшись к ней спиною,
На небо совершенно неземное
И облаков текущих ковыли…
Перемещенья запахов и звёзд,
И пляски вьюг, и цапель танец брачный –
Живёт во мне, как будто я прозрачный,
Всё, без чего и мне бы не жилось…
Как будто продолжаясь вниз и вверх
Я стал и тьмой, и светом, и покоем,
И, растворяясь в небе колокольном,
Живу во всём, со всеми, ради всех…
О, светом любви увенчанная,
Доверчивая, беспечная,
Заманчивая, застенчивая,
Бесценная моя женщина!
Лазорева даль эоловая,
В ней всюду твоё свечение:
Тебе за былое голову я
Вручаю на отсечение!
Ничем себя не прикрашивая,
К прощенью взываю искренне!
О, солнце моё оранжевое,
Единственное, как истина!
Когда же заря сиреневая
В ночи исчезает медленно,
Твоею душой свирелевою
Она уже вся рассверлена.
Немыслимая, неистовая,
Свободная, словно молния,
Сапфирово-аметистовая:
Ты – жизни моей симфония!
………………………………..
И если, мой стих рассказывая,
Забудут все: чей он именно…
Не мучься, моя топазовая:
Мы вечны с тобой, любимая!
Новости от Союза писателей ХХI века
http://www.ahadov.ru/news/1439-novosti-ot-soyuza-pisateley-hhi-veka.html
Как подводная лодка у берега,
Где гремит по утрам электричка,
Одинокое плавает дерево,
Свой удел понимая отлично.
Что-то есть в нём неявное, тонкое:
Возле комля - как мордочка лисья…
Может быть, оно было антоновкой,
Растерявшей по осени листья?
Ну, а может, в торжественном золоте
Над рекой, повидавшею стольких,
Было дубом, роняющим жёлуди,
Как души деревянной осколки?..
По течению с берега левого
Добралось потихоньку до правого
Почерневшее мокрое дерево…
И не помнит, что было до плаванья.
Скоро снега летящие оспины
Скроют мордочку лисью за комлем…
Огради от беспамятства, Господи,
Сделай так, чтобы всё я запомнил…
Объявляется новый конкурс для всех, имеющих способности к рисованию. Подробности здесь http://www.ahadov.ru/news/1437-konkurs-illyustraciy-miry-eldara.html
Мой корабль уходит в никуда
Вслед за облаками-ветрогонами.
На воде колышется звезда,
Просит зачерпнуть её ладонями.
Но скользит, обозначая путь,
По волнам кочующая странница,
И никак её не зачерпнуть...
Я исчезну. А она останется.
Была у моей бабушки старшая сестра Нафися. Разница в возрасте у них такая, что в ту пору, о которой речь пойдёт, моей бабушки ещё и впомине не было. Жила Нафися в доме родителей своих в старинной татарской деревне Шумалак, росла красавицей: косы густые до пят, брови как тетива стрелы, глаза крупные, глубокие, загляденье. И вот исполнилось ей пятнадцать лет: для татарской деревни – самый невестин возраст.
А тут как раз к тому времени поселилась в Шумалаке большая крестьянская семья, из Турции переехали. И в семье той – аж, девять родных братьев! Посватался к Нафисе старший брат. Выдали её замуж. Пришла невестка в новую семью, всем по душе пришлась: и свекрови, и свекру, и золовкам, и восьми деверям. Да, и как иначе: и внимательная ко всем, и хозяйственная, и работящая, и улыбчивая, и скромница.
А когда увидел её впервые младший брат её мужа, второй по старшинству, Яхья, так и оборвалось у парня сердце: «»Ах, какая же красавица брату досталась! Вот ведь как повезло! Как жаль, что не мне…»
Но что теперь поделаешь? Знать, судьба такая. Вздохнул Яхья, опустил глаза и стал жить дальше. Только мимо Нафиси старался не проходить лишний раз и не смотреть на неё даже издали. Зачем сердце тревожить? Пусть брат будет с ней счастлив и спокоен.
В семье Нафиси уже появился первенец, сын, когда случилось большое несчастье: муж Нафиси сильно простудился, долго болел и, к несчастью, умер. Не стало в молодой семье кормильца. Айнетдин, отец Нафиси, пришёл к сватьям и говорит:
- Семья у вас большая, малых детишек много, всех кормить, всех на ноги поднимать надо… Трудно вам будет ещё и молодой вдове с ребенком помогать. А у нас семья небольшая, малых детушек и вовсе нет. Спасибо вам за ласку и заботу о Нафисе. Заберу я, наверное, дочку и внука к себе.
Отвечают мужнины родители Айнетдину:
- Это мы вас благодарить должны за то, что такую дочь вырастили, воспитали! С тех пор, как вошла она в наш дом, в нём словно светлее стало. Родной нам стала Нафися. Не отпустим мы её! Она теперь – член нашей семьи! По древнему восточному обычаю: если чья-то жена становится вдовой, то на ней обязан жениться брат покойного. Жениться и заботиться о ней и её детях. Поглядите, сколько у нас сыновей!
Переглянулись со своими родителями восемь братьев. Забилось сердце Яхьи сильно-сильно: вот-вот от волнения из груди выскочит…
Так они и поженились. Оказывается, и Нафися к Яхье давно уже была неравнодушна, только виду не показывала. Первый муж был старше её, а с Яхьёй они были ровесниками, понимали и чувствовали друг друга с полуслова.
Прожили Яхья и Нафися жизнь долгую и всегда, до самой старости, до последнего своего дня, трогательно заботились друг о друге: достанется Яхье яблочко: он к жене идёт, половинку ей отдаст обязательно. Найдётся у Нафиси кусочек хлебушка: бежит, зовёт Яхью, вдруг муж проголодался?
Им было уже под сто лет, а спать они вместе ложились, согревали друг друга. Обнимутся, бывало, старенькие, как голубки, и спят. Дожили Нафися и Яхья на свете белом до ста двух лет и покинули Шумалак в один год…
Люди спрашивали иногда бабушку Нафису и дедушку Яхью: что же вас до сей поры рядом держит? Что в жизни этой держит так долго?
А они переглянутся между собой, улыбнутся друг другу ласково и отвечают:
- Любовь…
Шурша листвой, подрагивала мгла.
Целуя нас, скользил прохладный воздух.
Над нами небо в падающих звёздах
Вздымалось, словно тень из-за угла…
Даль, шевелясь, мерцала и плыла
Там, где впотьмах раскачивалось море.
И вдруг над ним в струящемся просторе,
Как острый звон разбитого стекла,
Ещё одна звезда пересекла
Бездонное, как эхо, мирозданье…
Но я успел и загадал желанье.
Ты этого не помнишь. Ты спала.
Не так давно мама рассказала мне историю, которую она слышала от своего отца, моего деда Хасяна ( в деревне его звали дедом Василием). Я уже писал о нем и потому добавлю только, что после ранения в его третьей по счету войне ( до того он прошел всю гражданскую и финскую) его окончательно списали в трудармию. До самого конца войны деда дома не было, он работал на строительстве оборонных объектов. Вместе с ним был там товарищ, с которым он сдружился за время работы. Звали его Андреем. Тоже после ранения, но моложе деда.
У Андрея случилось большое горе. Ему сообщили, что во время бомбёжки его дом сгорел дотла, а вся семья погибла. И жена, и дети. И остался он один, без родных. В те годы такое было, увы, не редкостью. Вот и у путевой обходчицы Ольги схожее горе. На мужа пришла похоронка, а ребенка у них так и не было, не успели… Иногда схожее горе сближает людей. Особенно, когда они остаются совершенно одни.
Так незаметно Ольга и Андрей сошлись и стали жить вместе. Прошло какое-то время, и на железнодорожную станцию прибыл поезд с детьми-сиротами, собранными из разных мест. Время было очень тяжелое. По каким-то причинам поезд застрял, а кормить детей практически стало нечем. И власти начали обращаться к местным жителям с предложением, чтобы кто может взять к себе хотя бы по ребенку – сделали это.
Ольга, посоветовавшись с Андреем, решила забрать одного ребенка к ним. Она хотела девочку. Пересмотрела всех детей и выбрала ту, которая почему-то запала ей на душу – маленькую Настю. Но Настя была не одна, у неё был младший братик, Ванечка. Девочка смотрела большими умоляющими глазами на тётю Олю и держала за ручку братика. Она сказала, что без него не пойдёт никуда . Но женщина не посмела нарушить уговор с Андреем. Вечером она сообщила ему обо всём. Андрей ответил, что ладно одного, но двоих ребятишек им однозначно не прокормить. Придется искать другую девочку.
Однако сколько Ольга ни ходила к сиротам, ни к кому другому у неё душа не лежала так, как к Насте. А зачем брать в семью - если не по душе? И вот однажды она решилась: будь что будет, но она заберет обоих, не станет их разлучать. И забрала. Дома к вечеру она велела детям залезть на печку и сидеть за занавеской пока не переговорит с Андреем.
Наконец, пришел уставший голодный Андрей. Ольга решила, что сначала накормит мужа, а уж потом обо всём расскажет. Однако он уже заметил странное шевеление на печке за занавеской, только не успел сделать и шага, как оттуда с криком бросились ему навстречу худенькая большеглазая девочка и её громко плачущий братик:
- Папа! Папочка! Родной! Миленький! Ты нашел нас! Родненький наш!..
Андрей, словно пораженный громом, стоял посреди избы, обняв детей до того крепко сцепившимися руками, что разжать их не удавалось ещё несколько часов. Это действительно были его родные дети…