Геологи наши – люди увлеченные, любящие свой предмет, который в самых общих чертах по итогам своим схож с трудом искателей кладов, сокровищ и сопутствующих всему этому головокружительных приключений. Ведь каждое найденное в недрах земли и разведанное месторождение – клад самый настоящий, только несоизмеримо больших размеров, чем какой-нибудь средневековый сундучок с пиастрами или драгоценностями испанского двора.
Тут счет идет не на пиастры, а на сотни миллионов и миллиарды тонн нефти или триллионы кубометров газа, например. Сокровища, которые визуально даже представить себе сложно! И, конечно, как при любых поисках сокровищ, здесь тоже случаются и заблуждения, и ошибки, и глубокие разочарования, и только очень-очень изредка – как бы случайные совершенно ошеломительные находки…
Увлеченные вечной страстью поисков геологические головы, особенно молодые и в меру амбициозные, время от времени порождают гениальные идеи. Ну, если уж не совсем гениальные, то почти - точно. По крайней мере, им самим, особенно в первые минуты рождения кажется именно так и никак иначе. Естественно, всё это обсуждается с коллегами и начальством, пробивает себе дорогу через тернии и сомнения. И вот, наконец, идея одобрена. Остается одно: подтвердить её реальными результатами.
А что может дать самый реальный и быстрый результат? Правильно. Её величество скважина. А что нужно, чтобы пробурить скважину помимо оборудования, людей и кучи самых разных лицензий, в том числе и на недропользование? Земля. Право пользование землёй.
И приходят гениальные геологи к маленькой, но очень вредной по их мнению женщине - земельщице своего же предприятия. Земельщица занимается оформлением земельных дел , получением договоров аренды на землю между своим предприятием и владельцами земель, в основном – с администрациями муниципальных образований. Между прочим, даже в голой тундре земля обычно не просто земля, а сельскохозяйственного назначения. На ней же у нас олени пасутся и кочуют стадами кое-где.
Маленькая, но бойкая земельщица за словом в карман не лезет. Она помнит, как несколько месяцев назад те же геологи точно так же деловито-радостной толпой вот-вот гениев приходила к ней точно с таким же вопросом. Там-то и там-то (тычут пальцами в карту) им срочно нужна была земля под площадку строительства скважины, склады ГСМ, амбары, вертолётную площадку, прочее хозяйство и, разумеется, под рабочий поселок буровиков…
Женщина-специалист объясняет им, что до получения оформленных и зарегистрированных в государственной регпалате договоров аренды по тем землям уже недолго осталось ждать – всего три-четыре, от силы пять месяцев.
Геологи в недоумении, им , оказывается, уже и на фиг не нужны те скважины! Та теория, по которой те скважины должны были буриться, сегодня умерла. Не нужна им эта земля. Им нужна совсем другая, во-он (опять – пальцами в карту) там. Желательно, сегодня же. А ещё лучше – уже вчера. Так когда можно будет получить договора аренды земель и приступить к бурению?
Земельщица честно, без тени насмешки говорит: минимум – 9 месяцев, а то и год.
И тут геологов прорывает! Они, обступив земельщицкий стол со всех сторон, начинают возмущаться, перебивая друг друга, и глядя на эту вредину, как на натуральное исчадие ада, которое хочет их смерти.
О, бедные, бедные гениальные светлые геологические мозги! Ну, откуда им знать (тем более, что они этого ни слышать, ни знать не хотят совершенно), что для того, чтобы получить любой земельный отвод под строительство скважины нужно:
- написать, согласовать, утвердить на техсовете и выдать после проведения тендера победившей в нём проектной организации техническое задание на создание проектной документации по строительству каждой скважины, под которую требуется земля, ибо без проекта никакой земли никто никогда не даст,
- отдать созданный проект на рассмотрение независимой государственной экспертизе (между прочим, только официальный срок проведения этой экспертизы – 90 дней, и, кстати, проекты нередко возвращаются с отрицательной рецензией, после чего – весь процесс – заново),
- составить акт выбора земель, в котором убедительно доказать, что именно под эту скважину нужно именно столько-то земли именно в этом, а никаком другом месте,
- согласовать этот акт с муниципальным саэпиднадзором,
Я порвал все твои фотографии.
Но это не помогло. Я помнил тебя.
Я уехал за тридевять земель
и больше не возвращался.
Но это не помогло. Я помнил тебя.
Я встречался с другими, и меня любили.
Но это не помогло. Я помнил тебя.
Я напивался - в усмерть,
как сапожник,
как бич,
как последняя тварь.
Но это не помогло. Я помнил тебя.
Я женился, обзавелся детьми, стал домовитым.
Но это не помогло. Я помнил тебя.
Я старею. Всё выветривается из памяти.
Всё.
Кроме тебя.
Жил-был плачущий ветер. Он всё время плакал и плакал. Все играют, а он надуется и плачет. Нехорошо. Вызвал его к себе царь-царевич-король-королевич. И говорит:
- Ты что вечно плачешь? Тебя кто обидел?
- Никто, - отвечает ветер и плачет пуще прежнего.
- Ну, а сейчас-то что ревёшь? – нахмурился государь.
- Обидно. Опять я один, никто со мной поплакать не хочет. Никому я не нужен. Ы-ы-ыыы…
Понял его величество в чём дело и решил помочь ветру. Приказал он доставить во дворец самых лучших плакс в мире. Привели.
- Вот что надобно сделать, орлы! Поплачьте-ка вы вместе с ветром, да на совесть, чтобы ему понравилось и он успокоился, наконец. А то я спать не могу: вечно он под окнами воет. Сил моих нет! И прогнать невозможно. Лучшие ветрогоны и ветродуи страны бестолку трудились. Может, у вас что-нибудь получится. Поешьте хорошенько и – за работу. Только подальше отойдите куда-нибудь, в само дальнее поле.
Плаксы – люди подневольные. Сказано – сделано. Ушли они с ветром в чисто поле и как закатили там рёву на всю округу: и дичь поразбежалась, и рыба отплыла в сине море подальше. День плачут без умолку, ночь рыдают, стараются, подвывают ветру, соколики.
На третий день все чувствуют: ветру нравиться начинает. Повеселел маленько. Уже не так плачет, как раньше, какая-то надежда появилась в слезах. Ободрились плакальщики, перекусили чем у кого что, и давай дальше наяривать…
На седьмые сутки стало им чудится, что не все правильно плачут, кто-то где-то не от души. А кто – понять не могут, потому что громко и хором. И сказал тогда, рыдая, старшой:
- Давайте- ка, смолкнем все разом!
Смолкли, а ветер не слышал и дальше плачет. Противно так как-то, не по-настоящему. Не стали его плаксы выдавать.
- Иди, - говорят, - отдохни. Притомился ты. Не бойся, мы тебя не подведём.
А ветер уже совсем плакать не может. Покачался во все стороны и лёг баиньки под рыдания. Лежит в кустах. Похрапывает. Довольный. Шибко, видать, умаялся.
. Убедились плаксы, что ветер крепко уснул, и бегом во дворец: докладывать. Обрадовался царь-царевич-король-королевич. Всех наградил и сам пошел в дальнее поле на спящий ветер любоваться. Приходит: никого.
- Ах, вы, плаксы-обманщики! И где же тут ваш хвалёный ветер?
- Тут я, - отвечает ветер, а сам улыбается, - под кустиком спал.
- Что ж ты не плачешь?
- Не хочу. Наплакался. Хватит. Настоящих слёз нет, а выжимать из себя, как твои молодцы, не умею.
- Вот и славно. Пойдём во дворец, я тебе за то, что плакать перестал, самую лучшую на свете игрушку подарю. Пойдёшь?
- Не-а. Не пойду. Извини. Я – ветер вольный. Куда хочу – туда и летаю. А орлам твоим спасибо моё передай. Уважили.
И улетел ветер – за счастьем – в дальние края. А мы тут остались – его поджидать. Кто знает: может, вернётся и нам счастья принесет? Он ведь, оказывается, очень добрый в душе. Плаксы знают, рассказывали.
В одном сказочном доме была маленькая дверца. Не больше спичечного коробка. Такая маленькая. И никто не мог войти в неё. Всем было ясно, что там, за ней, живёт огромная тайна. Может быть, самая огромная в мире, потому что дверца была очень маленькая. Как раз такая, какие любят огромные тайны. Ни одному человеку невозможно было войти в эту дверь, и даже пальчик невозможно просунуть, не то, что носик. Говорили, что дверь была закрыта крепко-накрепко тайными волшебными словами, которых никто не знал.
Там, за нею, что-то постоянно шевелилось и тикало, как часы. Только гораздо тише. Перед дверью всё время сновали какие-то маленькие колдуны, ящерицы и мыши. Они говорили разные смешные слова, но дверца всё равно не открывалась. Некоторые просто разбегались и колотили в дверцу ручками, лапками, даже хвостами. Но ничего не получалось.
И вот пришёл маленький замечательный Мухарик. Сначала он смотрел со стороны, как все бьются в дверь и заклинают, а та не открывается. Тогда Мухарик сходил на кухню и попросил у мамы кусочек пирога с брусникой, потом попросил у папы фонарик и отправился на полянку за свежими цветами. Затем он вернулся со всем этим к дверце и вежливо постучался. За ней всё замерло.
- Кто там? – произнес оттуда волшебный голос.
- Здравствуйте! Это я, Мухарик, ваш сосед. Я пришел в гости. Хочу познакомиться с вами и вручить вам подарки от мамы, папы и от себя. Откройте, пожалуйста.
И вдруг дверца медленно приоткрылась, как бы приглашая Мухарика войти. Мухарик вытер ноги об половичок и зашел. Дверца захлопнулась.
Мышонка Мухарика не было очень долго. Целый год. А то и два. Так все измучились ждать, когда Мухарик вернется, наконец, пришли мухарикины родители, потому что на самом деле скоро ужинать пора, а сына опять нигде нет. Оказывается, прошло целых два часа, а не два года. Но это ведь тоже не мало для ребёнка.
Мама и папа позвали Мухарика. Дверца открылась, и Мухарик вернулся домой. Все расспросы начались после ужина, потому что родители сразу сказали: никаких вопросов пока ребенок не поест. Мышонок сказал, что в гостях его тоже кормили, но там еда совсем другая.
И вот, все собрались слушать отважного Мухарика, побывавшего за дверцей. И он начал рассказывать.
Во-первых, дверца волшебная, она состоит не из дерева и не из металла, а из твёрдого времени, такого плотного, что сквозь него никак не пройти обычным путём. Толщина этого времени миллион лет! И всё, что находится с той стороны – на миллион лет старше нас.
- Так что же там? – завопила вся мелкотня, нетерпеливо стуча ножками и хвостиками.
- Там кругом люди! Но они очень разные. Одни – крылатые, другие ползучие, третьи - кольчатые, четвёртые - чешуйчатые, пятые - рыбьехвостые, шестые - перепончатые, седьмые - стрекозоглазые, восьмые - носорогие, есть люди – виноград, а есть люди-пальмы…. Все они живут, чувствуют и мыслят, как люди, а выглядят – как кому удобно. И никто никого не обижает, никто никого не ест!
- А чем же они питаются? – удивился один очень упитанный маленький колдун.
- Солнечным светом! Его хватает на всех!
- Ну, это, наверно, скучно: каждый день есть одно и то же, - протянул тот же толстячок.
- Нисколько! Оказывается, из радужного солнечного света с добавлением лунного и легчайшего звёздного можно наготовить столько разных блюд, что вам и не снилось! Меня крылатые люди пригласили и сами отнесли в кафе горячего питания «Солнечные нюни». Ой, какие там нюни и люли вкусные! Ох! Объеденье одно… Люли и нюни в этом кафе – самая фирменная еда. Но самое главное, мама и папа, я теперь - не мышь!
- Как? А кто же ты, сыночек? – испугалась мама и прижала к себе Мухарика.
- Мама, папа! Я – человек!
- Да ты что?!
- Точно! Я сам попросил людей из будущего об этом.
- Что они с тобой сделали, маленький? Ты не заболел?
- Нет. Они сказали, что нет ничего проще. Надо только вести себя по-человечески, по-доброму, любить и беречь других. Я ответил им, что обещаю заботиться о папе и маме, и о наших соседях, любить всё живое и помогать всем. Как они все обрадовались! Рыбы-люди
Счастье где-то очень рядом.
Ну, буквально, за углом.
За ближайшим снегопадом,
У соседей за столом.
Или в парке на прогулке
Посредине сентября,
Или мёрзнет в переулке
Оттого, что – без тебя…
Или бегает по лужам
От восторга босиком,
Или ждёт тебя на ужин,
Ждёт и мокнет под дождём.
И не важно – дождь ли, снег ли,
Или солнечный покой:
Пригласи его немедля,
Позови, махни рукой!
И оно войдёт сияя,
И не спросит «как дела?»,
Только скажет: - Здравствуй, зая!
Хорошо, что позвала!
У моря любви были не только волны, но и крылья. Оно часто летало на крыльях любви между влюблёнными людьми, цветами, птицами и вообще: в нём купалось всё живое. Над морем вечно порхали мириады воздушных поцелуев. Волны любви с радостью принимали в свои нежные объятья каждого, кто хотел коснуться их.
Шумела жизнь. И, однажды, в восторженном порыве прекрасный юноша сказал своей самой прекрасной девушке в мире (а в любви – все прекрасны), что будет любить её всегда, до самого конца света! Девушка улыбнулась, и они обнялись .
А море задумалось. Оно не знало что такое конец света. Но раз о нём говорят, значит, он есть где-нибудь? Море крепко зажмурилось. И сразу стало темно. «Ничего не видно. Может быть, это и есть конец света?» - подумало море и открыло глаза. Но свет был всюду. Даже ярче прежнего. С неба к морю величественно спускалось солнце поэзии, сияя стихами о любви. Море слушало и искрилось от удовольствия.
А вскоре над морем поднялась ласковая луна. Бесчисленные жемчужные мелодии сопровождали её, отражаясь от моря и сплетаясь в чудесную симфонию, от которой радостно замирали сердца всех живущих.
- Я подарю тебе небо в алмазах, - прошептала луна. И над морем засияло удивительное ночное алмазное небо. Море взмахнуло крыльями и полетело к нему. Навстречу морю, мягко шурша, неслись сверкающие алмазные звёзды. Они летели и растворялись в крылатых волнах любви. И все загаданные мечты тут же сбывались.
- Где же конец света? – спросило море у луны и неба, - На севере? Или на юге? На востоке? Или на западе?
- Он всюду, - улыбаясь, ответили они морю, - Смотри…
И море вдруг увидело все концы света сразу. Потому что в конце света всюду было море любви. И свет шел от него. И возвращался к нему отовсюду. И начинался снова. И был началом всему.
Как тигры разговаривают? http://video.mail.ru/list/tolkoti/_myvideo/209.html
Волшебная коробочка http://video.mail.ru/list/tolkoti/202/204.html
Жила-была Наша. Ох, и отчаянная! Где Наша не пропадала? Да, всюду. А где пропала? Никто такого не знает. Руки у Наши загребущие. Там, где она появляется, вечно всё исчезает. Начнёшь выяснять куда девалось, обязательно окажется, что Наша взяла.
Все наперечёт Наше верны. А как же! Зоркая она. Никогда не любила, чтобы и нашим и вашим. Особенно Машу не любила. Слышала, что Маша хороша. Вот и ревновала. Ещё бы! «Хороша Маша да не Наша» - так кругом говорили.. Погоревала Наша, помучилась и пошла искать ту Машу, чтобы окончательно разобраться: а так ли уж она хороша или всё-таки Наша лучше? Идёт Наша лесами тёмными, горами высокими, выходит к морю на берег крутой. А там Катюша стоит с письмами от сизого орла. .Спрашивает у неё Наша:
- А где Маша?
Никто Нашуле не ответил. Пока спрашивала она, Катюшу уже успели спеть, берег крутой исчез, и оказалась Наша посреди моря. Пошла Наша по морю, волны за мордашки щекочет, волнение успокоить пытается. а те бегают от неё, щекотки боятся, хохочут, прячутся в море, как под одеялом,.
Посреди моря – остров с крепостью. Никто её не брал. А Наша взяла. Открыла ворота, заходит. А там во дворце Маша сидит, на Нашу поглядывает и мороженое ест. Вкусное. С орешками. С вареньем. С печенюшками! Наше предлагает: на, мол, бери, я не жадина. Наша взяла, не выдержала. Ещё бы. Такое мороженое! Поела хорошенько, губки салфеточкой вытерла и говорит:
- Давай, дружить!
И подружились они, да так крепко, что Маша стала Нашей, а Наша – Машей. Даже именами поменялись, чтобы уже окончательно их никто раздружить не мог. И ходят теперь вместе. И друг за дружку всегда заступаются, Обе хороши!
«…и Дух Божий носился над водою».
Бытие, глава 1
Здесь жизнь ещё не выживает,
А неживое – не живёт.
Клубится мгла сторожевая
Над тихой бездной зыбких вод.
Ещё никто не создал сушу.
Ещё едины - тьма и свет.
Но ищет дух живую душу
Того, чему названья нет.
И там, откуда он несётся
И вновь уносится куда:
Любви неистовое солнце
Уже восходит навсегда!
притча
Жил-был Сипуха. Не человек и не зверёк, но все его сразу узнавали, даже те, кто прежде о нём ведать не ведали. Да и как такого спутаешь: на лице – ни стыда, ни совести. И не лицо оно даже - маска какая-то. Стоит взглянуть, как само собой думается: «Господи! Срам-то какой!» Хочется глаза родниковой водой промыть. Никто от Сипухи добра не видел, всех он мутил. Сплетнями, грязным словом в спину, втихаря, взглядом пакостным… Иной раз и вовсе вроде не скажет ничего, мимо пройдёт, а на душе после – весь день смутно да погано так, будто помоями облили. А проучить его – руки свои грязью его измарать – брезговали. И смерть его не брала. Бывало, придёт, постоит у порога, и до того ей тошно становится, что плюнет, развернётся и опять уйдёт. Смерть хороших любит, тянется к ним, а плохое – да, кому ж оно сдалось – хоть на этом свете, хоть на том? Долго жил Сипуха в логове своём, на гнилое дупло похожем. Состарился. Пришла за ним смерть и опять стоит, топчется. Мучается Сипуха, не может помереть. Колдобит его изнутри. Наружу из дома выбрался кое-как мимо смерти. Та отшатнулась – такой пропастиной от него дохнуло. Глянул Сипуха на небо лазоревое и сморщилось оно, тучками покрылось. Пробежала по тучам молния, споткнулась о сипухин взгляд и грохнулась оземь – аккурат сквозь него. И потерял он своё поганое лицо. Отвалилось оно, сгорело с молнией. Глядит сипухина смерть на него и нарадоваться не может: и впрямь, не лицо это было, оказывается, а грязь бесстыдная, бессовестная. Лежит на земле перед смертью своей существо никому не знакомое с заплаканными глазами. Лежит и прощения просит. У всех. И у земли, и у неба, и у смерти своей за всё, что было. И светлеть вокруг начало сразу… Отчего ж не простить, если просят по-доброму.
Утром журавль не появился. И заяц забеспокоился. Он уже успел наобещать заводной ключ чуть ли не десятку зверушек. За окнами - весна. В такое время заводные ключи традиционно пользуются особым спросом.
Поскакал зайка к журавлю. А тот как раз журавлят заводил с настроением, но без ключа, потому что, оказывается, и без него неплохо справляется.
- Где ключ?
- В Шаше.
- Понял, - ответил зайчик и поскакал к спортивному магазину «Шаша», про который все знали, что там торгуют шашками и шахматами, поэтому и такое название. В игровом зале «Шаши» собралось множество заядлых игроков, которые жадно рубились в обе игры сразу с помощью одновременного сеанса старинной шашечно-шахматной клубной игры в «чапаевцы». При этом народ постоянно жал лапками на кнопки часов, и те тарахтели, как заведённые…
На самом видном месте, на специальном премиальном шахматном столике, сверкая изящной головкой, торчал в большом амбарном замке заветный заводной ключ. И было явно, что никто на свете не собирается его возвращать.
Заяц попытался объяснить про ключик, но его объяснений не слушали. Звери были сильно заняты игрой.
- Ах, так! – печально воскликнул ушастый зверёк и ускакал на полянку щипать свежую лечебную травку, чтобы восстановить нервную систему. Но как только он попытался ущипнуть землю за траву, первый же её пучок тут же расхохотался так, будто его не только щиплют, но и хорошенько по-весеннему щекочут. После нескольких заячьих попыток пощипать, хохотала уже вся зеленеющая от радости полянка. Заяц слушал всё это и понемножку столбенел.
В общем, пока заяц щипал траву, в «Шаше» определился победитель шахматно-шашечного турнира. Первое место неожиданно для всех занял тростник. Не все знали, что он – мыслящий, а он не никого предупредил, вот и выиграл. Возвращается заяц в «Шашу» - весь какой-то взъерошенный, как ощипанный:
- Кто победил?
- Тростник.
- Как? Он же – трава!
Все молчат. Делают вид, что не слышат. Стыдно же признаться, что сами только что понятия не имели о тростниковых мыслях. Даже слон не догадывался. И тут заяц заметил, что заводной ключ по-прежнему торчит в амбарном замке. Оказывается, благородный тростник слышал речь зайца, когда тот пытался объяснять, как ему нужен ключик, а все, занятые игрой, его будто бы не слышали. В записке, оставленной возле амбарного замка, было всего три слова, написанных красивым тростниковым почерком: «Отдайте ключ зайцу».
Не только заяц – все поняли, что мыслящий тростник специально всех победил: ради зайца, чтобы помочь ему забрать заводной ключик, а сам скромно направился к озеру – разглядывать гладь воды и линию между ней и небом. Ибо именно там чаще всего рождаются самые умные и добрые мысли…
Жил да был один трамвай.
Все ему кричали:
«Ну, давай, давай, давай!
Нам ли быть в печали?!»
И трамвай давал, давал:
Развозя по кругу –
На работу, на вокзал,
Просто так друг к другу,
Не щадя железных ног,
Делал рейс за рейсом,
И звенел, звенел в звонок,
Грохоча по рельсам.
Про него писал поэт,
Сочиняли песни.
Вышло время… Был - и нет.
Нет его, хоть тресни!
Оттого, что в городах
Нынче слишком тесно:
Поснимали провода,
Разобрали рельсы…
Но давай, давай, давай
Забывать не будем:
Как умел один трамвай
Радоваться людям.
В одной изумительно зелёной стране с шелковым белым песочком под босыми ногами и высоченной нерушимой скалой, за которой шумит море родниковой чистоты и неисчерпаемой свежести, молодой загорелый дяденька Шартапарт заметил плачущую девочку Ойли с длинным фотоаппаратом в руках и большущими ярко-голубыми, как небо, слезами. - Ты что плачешь? Кто тебя обидел? - Никто. Просто бабочка улетела. - Бабочка улетела сама? Ты хотела её сфотографировать на память? - Нет, не сама. Да, хотела…. - Перестань плакать. Кто помог бабочке улететь? - Там двое мальчишек. - Я их знаю? - Да. Амнечо и Аяччо. Бабочка села возле них на розу. Я бежала и кричала издали, чтобы они не шевелились, пока я не сфотографирую… - А они? - А они… А они… Амнечо сказал « а мне чо?», высунул язык и спугнул бабочку рукой. А когда я подбежала, Аяччо развел руками, пожал плечами и со словами «А я чо?». отвернулся так, как будто ничего не было. Дяденька Шартапарт рассердился и побежал за обидчиками Ойли. Но Амнечо и Аяччо заметили его раньше, сразу всё поняли и начали спасаться. Они сели в совершенно чужую рыбацкую лодку и отплыли от берега. Шартапарт хорошо плавал, но Амнечо и Аяччо гребли вдвоем очень быстро. Так они и уплыли, а Шартапарт вернулся на берег осторожно поймал бабочку, тихонечко посадил её на розу и позвал Ойли делать бабочкину фотосессию. Мальчишки очень долго гребли. Даже устали и растерялись. Но опытные дельфины доставили их на берег незнакомого острова. Там они и остались. Аяччо вырос, разросся и стал городом. Амнечо сначала хорохорился, не хотел никем становиться. Но однажды прилетела бабочка и спросила: - Ну, что? Помнишь меня? Я теперь умная, не испугаюсь. Амнечо долго отмахивался, пугал, но так и не испугал бесстрашную ловкую бабочку, которая стала лучшей подругой Ойли, её защитницей и настоящей фотомоднелью. А сама Ойли тоже выросла и прославилась на весь мир чудесными талантливыми фотографиями. Шартапарт познакомил её со знаменитым фотографом Шарабом. Они подружились и сделали вдвоём так много прекрасных фотографий, что поженились. Свадьбу справляли в Аяччо. Все там были: и бабочка, и Шартапарт, и дельфины, и даже старая лодка всё с теми же вёслами и с её настоящим рыбаком, и, конечно, роза, которая появилась на свадьбе со всеми цветами мира, потому что все они – либо её родственницы, либо - подружки. Весь Аяччо радовался. Даже Амнечо пришёл, поздравил новобрачных и сказал, что больше никогда, никогда, никогда не будет пугать бабочек. Бесполезно потому что... Так Амнечо стал человеком, и все его простили.
Я не могу рассылать этот текст всюду...ни физически, ни морально... но я очень надеюсь, что вы прочитаете
http://www.ahadov.ru/miri/mir-poezii/mir-liriki/vselennaja-lubvi/1518-monolog.html
Дети, дети, дети… ну, куда они без нас? Обязательно поедут в аэропорт с нами. Провожать папу. У нас ведь здесь бабушек да дедушек нет. И куда мы без них? Дочка уже большая, целых семь лет и четыре месяца. А сыну всего годик. Орёл. Сидит в автомобиле в детском кресле и требует «ууууууу». Это значит, чтобы машина побыстрей двигалась. Парень скорость любит.
- Дорогой, перчатки забыла дома.
Взгляд такой отчаянно несчастный, будто забыла саму жизнь. Бегу наверх, открываю ключом квартиру. Вот они - на столике возле зеркала. Схватил, побежал. Спустился. Эх, забыл в зеркало глянуть. Примета. Ладно, может, обойдётся.
У меня пересадка в Москве. С багажом опять проблемы. Сюда летел: никаких проблем. Сдал багаж в Новом Уренгое, получил в Красноярске. И всё. А вот обратно – ну, никак не хотят. Получите в Москве, сдайте в Москве. Зачем? Непонятно. Я же никуда не выхожу, просто с рейса на рейс. И в конце концов всё сделали. Оформили багаж без промежуточных выгрузок. Но опять – с таким скрипом... А ведь одна авиакомпания. Что оттуда, что туда. Только персонал разный.
А дети рады поездке в аэропорт. Ещё бы. Тут так всё необычно. Не как во дворе. Самолёты в небе пролетают. Лампочками мигают. Невидимая тетенька то и дело что-то говорит громко-громко. Люди кругом, чемоданы… Только успевай голову поворачивать.
Обнялись, расцеловались на прощанье, и папа побежал на посадку, пока сынуля сушку в руках вертит.
Летели пять с лишним часов. Против ветра. Туда – было быстрее. Обратно – вот оно как. Успеть бы на посадку во второй самолёт. Успел. Спецконтроль пройден. Томительное ожидание. Сейчас пригласят на посадку. Сейчас. Уже меньше часа до вылета… Уже меньше получаса. Наконец, голос незримой женщины объявляет, что вылет рейса задерживается на час. Через час – ещё на час. Как зубная боль: дёргают, дёргают, а выдернуть не могут… В три часа ночи объявляют задержку до восьми утра.
Кто-то звонит родным, кто-то – знакомым. Люди пытаются сами выяснить в чем дело. Аэропорт уренгойский по ночам не работает. Это все местные знают. Я помню, как приехав с Тазовского на утренний рейс в пять часов утра, едва не остался на морозе, поскольку здание аэропорта, как обыкновенный совхозный сарай, было замкнуто на огромный амбарный замок. Все спят. Проснутся и откроют в семь утра, не раньше. Первыми придут уборщицы с ведрами и швабрами. Короче, всё, как в обычном городском муниципальном учреждении, только с самолетами снаружи. Не помню точно, но похоже, что не хватало только фигуры дедка-охранника в овчинном тулупе и с берданкой.
Впрочем, это было в прошлом. Теперь везде полицейские милиционеры, рамки, сканеры, видеокамеры… Короче, терроризм оказался двигателем технического прогресса. Тьфу-тьфу, пока Бог миловал, никаких иных его проявлений у нас не было. Да, кафе внутри появилось с бешеными ценами, как во всех аэропортах теперь, не хуже чем везде, как говорится. Туалет стал теперь не только на улице. А то в тот, прежний, по морозу порой было, мягко говоря, рискованно добежать…
Кое-как выяснилось, что в полярном городе вчера был крепкий мороз, а сейчас резко потеплело, и взлётка покрылась корочкой льда.
Уснуть не могу – нервы. Какая-то обреченная боязнь проспать посадку на рейс. Так и слоняюсь по переполненному залу, изредка попивая кофе. Наконец, в девятом часу утра объявляют, что рейс откладывается на сутки. Зеркало! Вот когда я снова вспоминаю о старинной примете: вышел в дорогу – не возвращайся в дом, а коли вернулся – непременно посмотри в зеркало перед уходом. А я не посмотрел. Пожалел пары мгновений. И вот – результат: сутки в аэропорту.
Наконец, неместных пассажиров собрали внизу, у стойки авиакомпании. Сказали, что повезут на отдых в гостиницу. Северянам в зимних одёжах топтаться в московском аэропорту очень душно. А куда, её, эту одёжу денешь? На выход же собрались. Таких горемык, кто не мог разъехаться по московским домам, оказалось человек пятнадцать. Томительнее всего ожидание. Топчешься, мешаешь людям ходить, не знаешь куда себя деть. И не уйти никуда: ждем ведь автобуса. Микроавтобус подошёл, наконец. Площадь перед аэропортом забита транспортом и кашей из мокрого грязного снега.
Эх, а ведь так хорошо задумывалось! Рейс на Уренгой прибывает туда семь двадцать утра. Обычно после отпуска всякий раз получалось так, что прямо с этого рейса, иногда даже не заезжая домой, если времени в обрез, выходил я на работу, которая начиналась с девяти. И первый рабочий день после отпуска становился самым дискомфортным. Потому что в дороге – сон – не сон, а на работе расслабляться никак нельзя. На этот же раз я специально выехал из дома на сутки раньше. Чтобы иметь фору для сна. Чтобы на работу выйти , не мучаясь зевотой и желанием вставить себе спички в веки.
Утро. Мы подъезжаем к гостинице со странным названием «Рамада». И не громада вроде, и не тамада. Что-то среднее. Ехали через лес с роскошными, покрытыми пухлым снегом, разлапистыми елями. А снегопад так и продолжается: праздничный, лохматый, почти как новогодний. Так и кажется, что
Дети, дети, дети… ну, куда они без нас? Обязательно поедут в аэропорт с нами. Провожать папу. У нас ведь здесь бабушек да дедушек нет. И куда мы без них? Дочка уже большая, целых семь лет и четыре месяца. А сыну всего годик. Орёл. Сидит в автомобиле в детском кресле и требует «ууууууу». Это значит, чтобы машина побыстрей двигалась. Парень скорость любит.
- Дорогой, перчатки забыла дома.
Взгляд такой отчаянно несчастный, будто забыла саму жизнь. Бегу наверх, открываю ключом квартиру. Вот они - на столике возле зеркала. Схватил, побежал. Спустился. Эх, забыл в зеркало глянуть. Примета. Ладно, может, обойдётся.
У меня пересадка в Москве. С багажом опять проблемы. Сюда летел: никаких проблем. Сдал багаж в Новом Уренгое, получил в Красноярске. И всё. А вот обратно – ну, никак не хотят. Получите в Москве, сдайте в Москве. Зачем? Непонятно. Я же никуда не выхожу, просто с рейса на рейс. И в конце концов всё сделали. Оформили багаж без промежуточных выгрузок. Но опять – с таким скрипом... А ведь одна авиакомпания. Что оттуда, что туда. Только персонал разный.
А дети рады поездке в аэропорт. Ещё бы. Тут так всё необычно. Не как во дворе. Самолёты в небе пролетают. Лампочками мигают. Невидимая тетенька то и дело что-то говорит громко-громко. Люди кругом, чемоданы… Только успевай голову поворачивать.
Обнялись, расцеловались на прощанье, и папа побежал на посадку, пока сынуля сушку в руках вертит.
Летели пять с лишним часов. Против ветра. Туда – было быстрее. Обратно – вот оно как. Успеть бы на посадку во второй самолёт. Успел. Спецконтроль пройден. Томительное ожидание. Сейчас пригласят на посадку. Сейчас. Уже меньше часа до вылета… Уже меньше получаса. Наконец, голос незримой женщины объявляет, что вылет рейса задерживается на час. Через час – ещё на час. Как зубная боль: дёргают, дёргают, а выдернуть не могут… В три часа ночи объявляют задержку до восьми утра.
Кто-то звонит родным, кто-то – знакомым. Люди пытаются сами выяснить в чем дело. Аэропорт уренгойский по ночам не работает. Это все местные знают. Я помню, как приехав с Тазовского на утренний рейс в пять часов утра, едва не остался на морозе, поскольку здание аэропорта, как обыкновенный совхозный сарай, было замкнуто на огромный амбарный замок. Все спят. Проснутся и откроют в семь утра, не раньше. Первыми придут уборщицы с ведрами и швабрами. Короче, всё, как в обычном городском муниципальном учреждении, только с самолетами снаружи. Не помню точно, но похоже, что не хватало только фигуры дедка-охранника в овчинном тулупе и с берданкой.
Впрочем, это было в прошлом. Теперь везде полицейские милиционеры, рамки, сканеры, видеокамеры… Короче, терроризм оказался двигателем технического прогресса. Тьфу-тьфу, пока Бог миловал, никаких иных его проявлений у нас не было. Да, кафе внутри появилось с бешеными ценами, как во всех аэропортах теперь, не хуже чем везде, как говорится. Туалет стал теперь не только на улице. А то в тот, прежний, по морозу порой было, мягко говоря, рискованно добежать…
Кое-как выяснилось, что в полярном городе вчера был крепкий мороз, а сейчас резко потеплело, и взлётка покрылась корочкой льда.
Уснуть не могу – нервы. Какая-то обреченная боязнь проспать посадку на рейс. Так и слоняюсь по переполненному залу, изредка попивая кофе. Наконец, в девятом часу утра объявляют, что рейс откладывается на сутки. Зеркало! Вот когда я снова вспоминаю о старинной примете: вышел в дорогу – не возвращайся в дом, а коли вернулся – непременно посмотри в зеркало перед уходом. А я не посмотрел. Пожалел пары мгновений. И вот – результат: сутки в аэропорту.
Наконец, неместных пассажиров собрали внизу, у стойки авиакомпании. Сказали, что повезут на отдых в гостиницу. Северянам в зимних одёжах топтаться в московском аэропорту очень душно. А куда, её, эту одёжу денешь? На выход же собрались. Таких горемык, кто не мог разъехаться по московским домам, оказалось человек пятнадцать. Томительнее всего ожидание. Топчешься, мешаешь людям ходить, не знаешь куда себя деть. И не уйти никуда: ждем ведь автобуса. Микроавтобус подошёл, наконец. Площадь перед аэропортом забита транспортом и кашей из мокрого грязного снега.
Эх, а ведь так хорошо задумывалось! Рейс на Уренгой прибывает туда семь двадцать утра. Обычно после отпуска всякий раз получалось так, что прямо с этого рейса, иногда даже не заезжая домой, если времени в обрез, выходил я на работу, которая начиналась с девяти. И первый рабочий день после отпуска становился самым дискомфортным. Потому что в дороге – сон – не сон, а на работе расслабляться никак нельзя. На этот же раз я специально выехал из дома на сутки раньше. Чтобы иметь фору для сна. Чтобы на работу выйти , не мучаясь зевотой и желанием вставить себе спички в веки.
Утро. Мы подъезжаем к гостинице со странным названием «Рамада». И не громада вроде, и не тамада. Что-то среднее. Ехали через лес с роскошными, покрытыми пухлым снегом, разлапистыми елями. А снегопад так и продолжается: праздничный, лохматый, почти как новогодний. Так и кажется, что
Ходить налево для всего живого на Земле так же естественно, как дышать.
По данной проблеме можно высказать следующую гипотезу. Из-за того, что Земля как планета вращается по часовой стрелке, то есть, слева – направо, в нашем Северном полушарии во всех организмах правые стороны на очень небольшую величину, но всё-таки более развиты, чем левые. Это связано с кровеносной системой, а у растений – с корневой. Так сказывается влияние вращения планеты на ускорение движения жидкости в любом теле .
Именно поэтому правая нога человека никогда не равна левой ноге. Как правило, если нет патологии, она длиннее левой. И, как бы человек ни стремился идти по прямой линии, в результате (если он, конечно не пользуется приборами или прямо построенной дорогой) он обязательно свернет налево. Именно налево! И, кстати, если будет очень долго идти по ровной плоской местности, непременно вернется точно туда же, откуда начал движение.
Так что в этом мире – все ходят налево. Половая принадлежность не имеет значения. И, разумеется, в этом смысле в ходьбе налево ни для кого ничего предосудительного быть не может. Кстати, всё это хорошо известно охотникам. Спугнутый заяц бежит от охотников огромными скачками, как ему, зайцу, кажется, по прямой всё дальше и дальше. На самом деле он делает здоровенный круг налево, где его спокойно поджидают с ружьями всё те же самые охотники.
Жил-был замечательный мышонок Мухарик. Все знали, что он – самый замечательный, потому что он замечает даже то, что другие без него, ну, никак бы не заметили. Мухарик постоянно находился на посту для замечаний возле своего дома. С утра до вечера. Ему это нравилось. Иногда он даже ночью просыпался и бежал на свой пост что-нибудь позамечать, а потом его искала мама, потому что спать тоже надо когда-нибудь.
Папа Мухарика был очень умным, но рассеянным, как все чересчур умные для обычной жизни, постоянно что-нибудь забывал. Вот и сейчас опять очки ищет, чтобы почитать свежие научные журналы.
- Мухарик! Где папины очки?
- Ворона!..
- Папа не ворона! – сердится мама, - папа очень умный, он в библиотеке работал! Грыз там гранит науки. Его просто коты неправильно поняли. Вот и работает теперь дома.
- Прости мамочка! Я знаю. Ворона – не папа. Ворона его очки украла. Вон они: из её гнезда сверкают!
- Ах, какой же ты у нас замечательный, сынок! Это ты меня прости, что не дослушала тебя и не правильно подумала.
Мама обняла Мухарика, а папа начал расхаживать по комнате, сочиняя вслух жалобу на ворону. Жалоба была очень убедительная. Даже ворона не выдержала. Слушала, слушала, а потом сама вернулась с очками и положила их перед мышиным домиком. Так ей стало стыдно.
Пост у Мухарика был в малиновых кустах. На них зрела вкусная малина. А сами кусты были настолько колючими, что надежно защищали мухаркино укрытие. У медведя свои кусты малины есть, медвежьи, особый сорт. Зачем ему чужая? А остальные звери обходили мухарикову колючую малину стороной. Им-то что? Ну, малина – и малина.
А однажды вечером, когда уже стемнело, прибежал Мухарик домой со своего поста такой встревоженный и говорит:
- Мама! Папа! Там, на поляну перед лесом днём приехали на машинах люди. Разложили на траве еду и питьё. Поели, попили, погуляли вокруг, на гитарах поиграли, песни попели…
- Ну, и что? – ответила мама ( папа опять какую-то книжку читает), - погуляют и уедут. Это у людей отдых такой.
- Да нет же, мама! Если б они так сделали, я бы не прибежал к вам. Но когда они уже собрались домой, вдруг их дяденьки решили устроить салют! Я слышал, как они сказали, что будут фейерверком в воздух стрелять!!!
- Так это же красиво!
- Это страшно! Они же в воздух стреляют! Представляешь!
- Не поняла…
- Они ж его убьют!
- Кого?
- Воздух!
- Нет, не может такого быть. Успокойся, сынок. Вот выдумщик.
Мухарик не поверил маме и убежал на свой пост: смотреть что будет.
Люди постреляли фейерверками. Покричали «ура-ура» и уехали. Мухарик продолжал тревожно следить за вечерним воздухом. Вскоре начался ветер. Он громко шумел листьями» и завывал «у-у-у-у».
«Это от боли, наверное,» - думал Мухарик, - « Воздуху больно. Его так сильно обожгли, прострелили. Вот он и плачет, бедняга…» Сердце Мухарика сжималось от жалости после каждого «у-у-у-у…».
Было уже совсем поздно, когда ветер стих. Мама пришла за мышонком:
- Мухарик! Иди спать! Поздно уже!
Но из малиновых кустов никто не ответил. Там не было никого. Встревоженная мама позвала папу, и они пошли искать Мухарика. Искали в лесу. Искали на полянке. А нашли на берегу реки. Мухарик в отчаянии бегал вдоль берега и говорил кому-то:
- Ну, потерпи, миленький, я что-нибудь придумаю! Не умирай!
Над рекой стелился туман. Он становился всё плотнее и белее.
- Мамочка! Папочка! Воздух умирает! Смотрите! Он уже не может стоять! Побелел весь. Лёг на реку… Что же делать?! Что делать?
- Как это «что»? – сказал умный папа, - надо его спасать, раны перевязывать.
- Да, как же мы ему раны перевяжем? – возмутилась мама. – Он же – воздух!
- Если дома нет бинтов, то можно нарезать полосками простыню или хотя бы чистые носовые платочки, - продолжил размышлять папа.
Мухарик был весь в папу, поэтому он сразу догадался как перевязывать раны туманному воздуху. Туман медленно струился над тихой рекой. По её берегам росло много кустов и кустиков, которые то скрывались в тумане, то появлялись снова. И мышиная семья стала привязывать белые ленточки к их веточкам. Ленточки быстро напитывались влагой раненого воздуха, и их приходилось часто менять.
Бедные мышки! Они работали всю ночь! Они знали, что стараются для всех, ведь никто же не сможет жить без живого воздуха! Соседка ворона перебудила всех птиц и зверей в лесу. И к утру уже вся лесная живность трудилась на берегах реки, перевязывая раны воздуху. Даже медведь пришёл.
Наконец, взошло солнце. Воздуху стало легче. Туман поднялся над рекой высоко-высоко и превратился в прекрасные лёгкие белоснежные облака. Усталые, но довольные звери и птицы вернулись в свои жилища.
А Мухарик сказал:
- Мама! Папа! Смотрите: как много ленточек висит на кустиках вдоль нашей реки!
- Это на счастье, - улыбнулась мама. – Примета есть такая.
СЕРДЦЕ ЖЕНЩИНЫ
«Прости! Прости меня! Прости!» –
До мутных слёз, до заиканья
- Звучат всё те же покаянья.
Мол, вот я – весь в твоей горсти…
О, это было много раз:
Подобострастно, бестолково
Он лжёт и забывает снова,
Пускаясь в жалкий парафраз.
И вот опять- во лжи бесстыж -
Взывает ко всему святому!..
Он знает. Ты его простишь,
Ты не умеешь по-другому.