Взяла у 
Sonya-san, очень-очень понравилось.
[431x630]
water
[484x638]
upstairs
[459x645]
...
[483x645]
Silence
[592x490]
Go away
[415x618]
Fisherman's Woman
©Ткачева Анна
[699x466]
My beautiful mama and me
[699x466]
OOPS
©SubterfugeMalaises
[450x450]
[450x450]
©Shyble
[451x372]
©Chochweets
Я жду тебя, и вечность поминутно
Беззвучно окликает образ твой.
Так ждет песчинка
в небе перламутра
Мгновенья стать жемчужною звездой.
Как это ожиданье бесконечно -
На цыпочках стоят все дни мои...
Жгут мое сердце аллилуйной свечкой
Спиральные туманности любви.
Мир смотрит на тебя моей печалью,
Он, как и я, с тебя не сводит глаз,
Сорвав с пространства черные печати,
Соединив мостом эфирным нас.
Я жду тебя на всех холмах и склонах -
Везде, куда стопы направит жизнь,
Я жду тебя. Я белая ворона
Твоих белизн...
© Юлия Листвицкая
[400x600]
[250x357]Самэйн
Самэйн – большой праздник порога, обозначающий не только смену времен года (окончание осени и начало зимы), но и смену светлой шестимесячной половины года, начинающуюся Бельтаном, его темной половиной.
В этот день солнечный Бог умирает для земного мира и уходит в мир потусторонний, открывая тем самым дверь между мирами. Богиня же в это время выступает в ипостаси Старухи, держащей в руках кривой нож или серп, символизирующий убывающую Луну. Ее светлая, плодородная и животворящая часть уходит вслед за Богом в потусторонний мир, а бесплодная, разрушительная и связанная с хаосом ипостась остается в земном мире – и лето меняется зимой.
Самайн – важный кельтский праздник, первое письменное упоминание о котором найдено в календаре Колиньи, датированным примерно 1-м столетием нашей эры, где праздник отмечен как SAMONIOS (единственный, к слову, праздник, который там вообще отмечен).
Ей восемнадцать, опять не спится - читать романы, курить в окно. Она б и рада отдаться принцу, но принцам, кажется, все равно. Ей, впрочем, тоже почти что пофиг - июнь не скоро, апрель в цвету. На кухне медленно стынет кофе. Дожди, часов равномерный стук.
Ей двадцать восемь, чизкейк и пицца, мартини, праздники круглый год. Она б и рада отдаться принцу, но вечно как-то не до того. Карьера, фитнесс, чужие сплетни: «А он и, правда, хорош живьем?». Еще немного - и будет лето, а все, что после, переживем.
Ей тридцать восемь, будильник злится, но спешка, в общем-то, ни к чему. Она б и рада отдаться принцу, но рядом кот и храпящий муж. Зарядка, ванна, газета, график, обед: вино и горячий мед. А лето смотрит из фотографий, хотя казалось, что не пройдет.
Ей сорок восемь, опять не спится, снотворных куча, а толку – ноль. Она б и рада отдаться принцу, но тут как тут головная боль. И она носит свой гордый профиль: в постель – сама, из нее – сама. На кухне медленно стынет кофе, какое лето? – почти зима.
© Rowana
Только змеи сбрасывают кожи,
Чтоб душа старела и росла.
Мы, увы, со змеями не схожи,
Мы меняем души, не тела.
Память, ты рукою великанши
Жизнь ведешь, как под уздцы коня,
Ты расскажешь мне о тех, что раньше
В этом теле жили до меня.
Самый первый: некрасив и тонок,
Полюбивший только сумрак рощ,
Лист опавший, колдовской ребенок,
Словом останавливавший дождь.
Дерево да рыжая собака -
Вот кого он взял себе в друзья,
Память, память, ты не сыщешь знака,
Не уверишь мир, что то был я.
И второй... Любил он ветер с юга,
В каждом шуме слышал звоны лир,
Говорил, что жизнь - его подруга,
Коврик под его ногами - мир.
Он совсем не нравится мне, это
Он хотел стать богом и царем,
Он повесил вывеску поэта
Над дверьми в мой молчаливый дом.
Я люблю избранника свободы,
Мореплавателя и стрелка,
Ах, ему так звонко пели воды
И завидовали облака.
Высока была его палатка,
Мулы были резвы и сильны,
Как вино, впивал он воздух сладкий
Белому неведомой страны.
Память, ты слабее год от году,
Тот ли это или кто другой
Променял веселую свободу
На священный долгожданный бой.
Знал он муки голода и жажды,
Сон тревожный, бесконечный путь,
Но святой Георгий тронул дважды
Пулею не тронутую грудь.
Я - угрюмый и упрямый зодчий
Храма, восстающего во мгле,
Я возревновал о славе Отчей,
Как на небесах, и на земле.
Сердце будет пламенем палимо
Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,
Стены Нового Иерусалима
На полях моей родной страны.
И тогда повеет ветер странный -
И прольется с неба страшный свет,
Это Млечный Путь расцвел нежданно
Садом ослепительных планет.
Предо мной предстанет, мне неведом,
Путник, скрыв лицо; но все пойму,
Видя льва, стремящегося следом,
И орла, летящего к нему.
Крикну я... но разве кто поможет,
Чтоб моя душа не умерла?
Только змеи сбрасывают кожи,
Мы меняем души, не тела.
Апрель 1921
Николай Гумилев
[519x699]
Смеюсь навзрыд, как у кривых зеркал,
Меня, должно быть, ловко разыграли:
Крючки носов и до ушей оскал —
Как на венецианском карнавале!
Вокруг меня смыкается кольцо,
Меня хватают, вовлекают в пляску.
Так-так, моё нормальное лицо
Все, вероятно, приняли за маску.
Петарды, конфетти... Но всё не так!
И маски на меня глядят с укором,
Они кричат, что я опять не в такт,
Что наступаю на ноги партнёрам.
Что делать мне — бежать, да поскорей?
А может, вместе с ними веселиться?..
Надеюсь я — под масками зверей
Бывают человеческие лица.
Все в масках, в париках — все как один,
Кто — сказочен, а кто — литературен...
Сосед мой слева — грустный арлекин,
Другой — палач, а каждый третий — дурень.
Один — себя старался обелить,
Другой — лицо скрывает от огласки,
А кто — уже не в силах отличить
Своё лицо от непременной маски.
Я в хоровод вступаю, хохоча,
И всё-таки мне неспокойно с ними:
А вдруг кому-то маска палача
Понравится — и он её не снимет?
Вдруг арлекин навеки загрустит,
Любуясь сам своим лицом печальным;
Что, если дурень свой дурацкий вид
Так и забудет на лице нормальном?!
За масками гоняюсь по пятам,
Но ни одну не попрошу открыться:
Что, если маски сброшены, а там —
Всё те же полумаски-полулица?
Как доброго лица не прозевать,
Как честных отличить наверняка мне?
Все научились маски надевать,
Чтоб не разбить своё лицо о камни.
Я в тайну масок всё-таки проник,
Уверен я, что мой анализ точен,
Что маски равнодушья у иных —
Защита от плевков и от пощёчин.
Владимир Высоцкий
[503x699]
Я чей-то сглаз и чей-то оберег
Кому награда, а кому расплата
Я чья-то позабытая навек.
Зато незабываемая чья-то.
Я чей-то мимолетный эпизод
На ночь одну. И чья-то бесконечность.
И чей-то отворот я поворот
Ошибочный как всякая беспечность.
Я чьих-то глаз усталых полукружья
И чья-то возвращенная улыбка
И чье-то напускное равнодушье
Жестокое как всякая ошибка.
Я чья-то ледяная мерзлота
И чье-то потепление глобальное
Я чья-то пропасть, чья-то высота
Я - подвиг, я - предательство случайное.
Я чьих-то рук ночная неприличность
И чья-то непроявленная суть
Я чья-то боль. Я чья-то безразличность.
Я чей-то рок. Я чей-то Млечный путь.
Я чья-то даль и чьи-то небеса
И чья-то первая любовь, твоя быть может
Пусть это знание тебе спастись поможет
Ведь я - порушенная вера в чудеса.
© Олеся Саган
[700x700]
И мой коленопреклоненный сад, -
Виновный, - как в снегах застыл, не смея
Смешать с твоим закаты и аллеи,
И забытье цикад...
Его стволы к твоим наклонены
Над цепкою воронкою бездонной,
Он весь твое движенье и подобье -
До жаркой глубины.
И навигацией вчерашних флор,
И эйфелевым всплеском стрекозиным
Он устремлен к тебе во весь опор
В тоске предзимней.
В нем плачут сны, стенают облака,
Вода в шипах, и ласточки бескрылы
И бродит по траве моя тоска
Слепой Сивиллой...
© Юлия Листвицкая
[467x698]