Норикия, добро пожаловать!

[469x699]

Солнечный_Лелик, добро пожаловать!

[500x500]
© =lpdragonfly

Слушай, слушай, это же глупо – вот так надраться, чтоб всё посметь.
С вечера в сердце мерцает золото, утром в башке звенит только медь.
Если вечно с изнанки ноет, а с лицевой ещё можно терпеть -
Это не жизнь, Тэйми, это такая смерть.

Просто однажды от нас уезжают, уходят, и с кем-то живут далеко
самые наши любимые –
падают в прошлое, как в молоко.
И больше оттуда ни звука, ни строчки, ни слова - вообще, ничего!
Ты живёшь потом, а в тебе дыра – величиной с тебя самого.
Иногда ты в неё смотришь и думаешь: ого!..

Слушай, Тэйми, ведь мы потому так легко проживаем друг друга насквозь,
Что ныряем потом в эти дыры, и думаем: ладно, опять не срослось.
Не срослось, понимаешь…
А в сущности, что там срастётся, что?
Если мы изнутри простреляны в три обоймы, как решето.

Небеса нависают над нами, как анестезиологи, как врачи,
Хочешь – плачь или пой, или смейся,
хочешь - стиснув зубы, молчи.
Нас сошьют патефонными иглами, в нас проденут такие лучи,
Что за этой тонкой материей мир подмены не различит.

Ампутация прошлого, Тэйми, ампутация и - культя…
Знаешь, что самое странное?.. Что нас и таких хотят.
Золотые, бесценные люди к нам приходят, стучатся, звонят.
К нам бредут, как по минному полю, тянут руки сквозь наши печали
к нам - холодным, пустынным, выжженным…

Ну давай мы с тобой выживем!
Нас почти уже залатали.


© Елена Касьян (pristalnaya)

она говорит: у меня внутри изнывает бездна,
в нерастраченности любви угасают звёзды.
а он отвечает: это всё интересно,
позвони мне в следующий хэпибёздэй.

она говорит: доля моя - это верность лебяжья,
я обескрылена-обескровлена - я на пределе.
а он отвечает: знаешь, наверно даже
я сам позвоню тебе как-нибудь на неделе.

она говорит в пустоту, а он отвечает
скорее больше себе, чем кому-либо.

и если в ответе за тех мы кого приручаем,
то не приручать никого - это тоже выбор.


© Ёж Лиру

Милая Джейн, я пишу из пустого дома: мрачно и грустно, течёт с потолка вода. Мы не знакомы, конечно, мы не знакомы, впрочем, знакомы мы не были никогда. Ты умерла до меня лет за двести где-то или чуть меньше – мне сложно считать года, ты умерла – я уверен – погожим летом, праздничным вечером выбравшись в никуда; ты попросила себе приготовить ванну, ты приказала служанке идти домой, это решение было слепым, спонтанным, необратимым, как тень за твоей спиной. Узкий флакон, отдающий миндальным мылом, стрелки часов, убегающие вперёд. Пей, моя девочка, бренная жизнь уныла, лей эту сладость в едва приоткрытый рот, капай на пальцы, глотай через силу, с хрипом, бейся в истерике, брызгай на пол водой, бойся шагов наверху, подчиняйся скрипам, будь ослепительной, сильной и молодой. Будь молодой, оставайся такой в альбомах, радуйся лету, и осени, и весне. Милая Джейн, я пишу из пустого дома, где лишь твоя фотография на стене.

Милая Джейн, я приехал к тебе с ловушкой, с кучей приборов и датчиков в рюкзаке, в каждой из комнат расставил глаза и уши, видеокамера в таймере на руке, тонкие ниточки, масляные пороги, чуткие сенсоры, точно как на войне. Волка, как знаешь, наверное, кормят ноги; призраки кормят подонков, подобных мне. Милая Джейн, я же знаю: ты здесь, я чую. Дай мне отмашку, позволь мне тебя найти. Мог бы и силой, конечно, но не хочу я, мало ли что там проявится впереди. Был особняк, а теперь – только левый флигель, стол и бумага, изорванный мой блокнот, где номера, города, имена и ники, а на последней странице – наброски нот. Да, я пишу иногда, в музыкальной школе раньше учился, но бросил почти в конце. Школа казалась тюрьмой. Что ж, теперь на воле. Воля сполна отпечаталась на лице. Годы и бары, уже не боишься спиться, меряешь время в проверенных адресах. Главное в нашей профессии – не влюбиться в жертву, почившую пару веков назад.

Милая Джейн, я уже отключил сигналы, выбросил камеры, записи скопом стёр. Что ещё нужно, скажи, неужели мало? Может, из сенсоров мне развести костёр? Я расслабляюсь, сожми мои пальцы, леди, нежно води по бумаге моей рукой! – Джейн, изначально всё шло не к моей победе, и вот, пожалуйста, кто я теперь такой… Суть ведь не в том, что тобой я пробит навылет, в дом твой пробравшись, как будто коварный тать – просто со мной не хотят говорить живые, даже когда очень хочется поболтать. Мёртвым – неважно, они же сказать не могут, могут ли слышать – пожалуй, ещё вопрос. Верю, что да. И поэтому не умолкну. Слушай меня. Я давно говорю всерьёз. То есть пишу, потому что так много проще, можно подумать, во фразы сложить слова. Милая Джейн, извини за неровный почерк, так научили, а сам я не виноват. Время идёт. Я умру – и такое будет. Верю, надеюсь и знаю, что ты там есть. Всё, мне пора. Я опять возвращаюсь к людям. Нужно проверить ещё два десятка мест.

Милый Симон, я пишу тебе, сидя в ванной, прямо на стенке рукой вывожу слова. Ты мне приснился: красивый, но очень странный, ты мне писал, что два века как я мертва. Я оставляю тебе это фото, милый, дагерротип – к сожалению, лучше нет, – и ухожу: для того, чтобы можно было встретить тебя через двести грядущих лет.


© Тим Скоренко (nostradamvs)

***


Хорошо тому, кто считает, что Бога нет. Вольтерьянец-отрок в садах Лицея, он цветет себе, так и рдея, как маков цвет, и не знает слова "теодицея". Мировая материя, общая перемать, вкруг него ликует разнообразно, и не надо ему ничего ни с чем примирять, ибо все равно и все протоплазма.

Сомневающемуся тоже лафа лафой: всю-то жизнь подбрасывает монету, лебезит, строфу погоняет антистрофой: иногда - что есть, иногда - что нету. Хорошо ему, и рецепт у него простой - понимать немногое о немногом. Мирозданье послушно ловит его настрой: час назад - без Бога, а вот и с Богом.

Всех страшнее тому, кто слышит музыку сфер - ненасытный скрежет Господних мельниц, крылосвист и рокот, звучащий как "Эрэсэфэсэр" - или как "рейхсфюрер", сказал бы немец; маслянистый скрежет зубчатых передач, перебои скрипа и перестука. И ни костный хруст, ни задавленный детский плач невозможно списать на дефекты слуха. Проявите величие духа, велит палач. Хорошо, проявим величье духа.

Вот такая музыка сфер, маловерный друг, вот такие крутятся там машинки. Иногда оттуда доносится райский звук, но его сейчас же глушат глушилки. А теперь, когда слышал все, поди примири этот век, который тобою прожит, и лишайные стены, и ржавые пустыри - с тем, что вот он, есть и не быть не может, потому что и ядовитый клещ, который зловещ, и гибкий змеиный хрящ, который хрустящ, и колючий курчавый плющ, который ползущ по сухому ясеню у дороги, и даже этот на человечестве бедный прыщ, который нищ и пахнет, как сто козлищ, - все о Боге, всегда о Боге.

А с меня он, можно сказать, не спускает глаз, проницает насквозь мою кровь и лимфу, посылает мне пару строчек в неделю раз - иногда без рифмы, но чаще в рифму.


© Дмитрий Быков

Larrik, добро пожаловать!

[600x600]

Слушать этот музыкальный файл

...

[640x480]

Кто-то чужой меня гладит по голове; одну пятую жизни я знаю его – сто лет; мне пятьсот, я правей и правдивей всех королей и светлей, чем все женщины на земле. У меня в саду лежат яблоки на траве, мы с чужим собирали их век назад, скрипнет дверь, свет, как дождь, упадет в глаза; мне пятьсот – и я выросла, он сказал: я теперь готовлю, стираю и берегу – голову, горло и денежки на еду.

Мне пятьсот, я все жду – тебя, дорогого, жду,

побегу в пургу, по речному льду через берег и в темноту и родным тебя ласково нареку…



А потом возвращусь, потому что мне показалось, крестимся и поём;

тебя нет, дождь в окне плещется, будто бы водоем; мы вдвоем с чужим тебя ждем и пьем чай, вино, яблочное варенье, желтое, как янтарь, и сладкое, словно мед.

Он придет, он придет, он придет, придет, - обещает чужой.

Календарь

мой врет.



Мне пятьсот, я не верю в календари, от зари до зари колыбельные сад поет, спеют яблоки, нам с чужим – лишь зима до седин.

Меня можешь спасти только ты один,

Никаких середин – только ты один.



Ты совсем один.



А с рассветом вдруг становится все живей: сад, поля, а в полях васильки и рожь.



Кто-то чужой меня гладит по голове и обещает, что ты придешь.



© Ксения Ващенко (sphandra)

Нет, не белый снег кружится –
Цвет вишневый снегом стелешь…
Я хочу тебе присниться,
Жаль, что снам ты не поверишь…

А весна изранит город –
Мглой, тоской неизлечимой.
И однажды в лунный холод.
Я приснюсь тебе, любимый…



Ты ему обещала, что будешь сниться, голос дрожал немного из микрофона; эта весна не смела тогда случиться, лампочкой заискрилась из-под плафона, крикнула хрипло подраненной гордой птицей, рухнула в море – как будто шагнув с балкона.

И стала чуть ближе – теплом дивана, наброшенным полушубком тебе на плечи – весна , вся сожженная, как саванна….
Ну, что же ты, девочка, плачешь в ванной? Ужели ты думаешь – станет легче?

Прошло больше времени, чем полгода – зима, Рождества расписной калачик; а быть бессердечной – такая мода, а быть бессердечной – быть сильной, значит.
Ну, что же ты, девочка, в ванной плачешь? Ужель не по нраву тебе свобода?
Чтобы никто не слышал, включаешь воду.

Конечно, ты помнишь, как ветер в тебе резвился, ветвился и злился на тех, кто кроме. Ужели ты думала – память тебя не тронет?
Ты сильно его любила, он снова снился
и грел тебя, как снежинку, в своих ладонях.

А что будет дальше? Ты выйдешь когда-то замуж, он женится на какой-нибудь Маше, Зине.
Но он тебя любит – и ты это знаешь.
Вы знаете оба. И это
невыносимо.


© Ксения Ващенко (sphandra)

И когда ты решишь, что все счастье разово, и от сердца вмятина на ребре, Бог возьмет и положит тебя за пазуху, отнесет на самый большой хребет и отпустит ласточкой, славкой, горлицей из-под всех заоблачных покрывал.
Этот мир прекрасен до спазмов в горле, и
Ты проснешься – словно не умирал – синеглазым, смуглым, песчаной отмелью, тростниковой дудочкой между губ, влажным теплым ветром, летевшим от меня и звенящим звездами на бегу, темным илом, легшим на берегу. И река, задумавшись, бросит под ноги золотую рыбку, волшебный плёс.
У тебя в ладонях – июль и подвиги, ты в своих ладонях мне мир принес, положил в карман, оправил платье мне.
Этот мир прекрасен, и в горле ком,
Я – сундук, наполнена сном и памятью и речным горячим твоим песком.

И тогда ты решишь, что все стало правильным и распустишь бантик мне на косе.
Этот мир такой, что не видно края в нем.

Бог вздохнет и станет тобой – совсем.


© Ксения Ващенко (sphandra)

1.

Меня накрывает паникой и войной.

Будь со мной,

Говори со мной –

Вот такой: больной, растерянной и одной,

Тишиной больной, как гриппом или чумой.

Этой зимой приходить домой,

Отпирать все двери, искать ключи.

У меня внутри лишь битые кирпичи,

Говори со мной,

Добрый Бог, полечи меня,

Вылечи,

Не молчи.



Добрый Бог, положи меня на свою ладонь,

Я буду лежать и слушать твой четкий пульс.

То, что будет после, поглотит, что было до.

Добрый Бог, я боюсь.

Ты знал бы, как я боюсь.



Я боюсь приходить домой, как в пустую клеть,

И никто-никто не выйдет меня встречать:

Ни коты, ни дети, лишь мгла, тишина, печаль.



Иногда мне так сильно хочется умереть,

Что я прячусь под одеяло – перемолчать,

Перевыгореть, переплакать, перебороть.



Солнце уснет и спрячется за горой.



2.

Добрый Бог, положи меня на свою ладонь,

Стань водой, звучащей и молодой,

В раскаленных солнечных берегах.

И я буду лежать и видеть, как наш затон

Качают кубышки в зеленых своих руках,

И солнце падает рАкушкой золотой

На дно.



Добрый Бог, забери меня, скомкай и унеси

На песчаную отмель под белый дрожащий зной,

В мир речной,

в загадочный влажный край.

Будь со мной,

Говори со мной,

А когда у тебя не хватит ни слез, ни сил –

Ложись на берег и умирай.



А потом, когда ощутишь, как смыкаются небеса,

открывай глаза

и иди назад

в дольку суши у зарослей тростника.



Твою смерть унесет река,

и прохладна, и глубока,

словно камушек-бирюза.



А ты встанешь, пойдешь – как вздремнул часок.

И стряхнешь со щек белый-белый донской песок.



3.

И когда сумерки втекают куда-то в грудь,

Их не выдохнуть, не вынуть и не вдохнуть.

Мне становится страшно и так темно,

Что я прячусь под одеяло, чтоб кто-нибудь

Был со мной,

Говорил со мной,

Накрывал ладонью, летом, речной волной –

Только не молчал.



Пустота обрушится за спиной?



Добрый Бог?



Я знаю. Не отвечай.




© Ксения Ващенко (sphandra)

Когда ты чего-нибудь желаешь очень сильно, вся Вселенная помогает тебе достигнуть этого.

Одни события происходят в нашей жизни для того, чтобы вернуть нас на истинный путь Судьбы. Другие нужны для того, чтобы мы применили в жизни свои познания. А некоторые события призваны научить нас.

Пауло Коэльо. Пятая гора.

iisuspictures, добро пожаловать!

[600x600]
© *DemonMathiel

[504x406]
Остара, день весеннего равноденствия (от Кассандры Изон)

Время: от заката солнца около 20 марта в течение трех дней (в южном полушарии от заката в районе 21 сентября). Означает он воскресение и очищение, избавление от лишнего и ненужного, ветер перемен... Весеннее равноденствие - праздник весны празднуют и язычники и христиане, только называют по разному...Как поясняет Кассандра Изон, первые яйца весной расписывались и приносились в святилище Эостры, англо-саксонской богини весны. Ее скандинавским двойником была Остара, девичий вариант Фригг, Матери-богини, которой приносился в жертву заяц (отсюда происхождение пасхального кролика). В весеннее равноденствие зажигались костры, и на них сжигалась куколка, набитая зерном прошлогоднего урожая. Пепел рассеивался над полями для повышения урожайности.

> > > > > > > > >

Пока ты из щенка – в молодого волка, от меня никакого толка.
Ты приходишь с большим уловом, а я с каким-нибудь круглым словом,
Ты богатым, а я смотрю вслед чужим регатам,
Что за берега там, под юным месяцем под рогатым.
Я уже могу без тебя как угодно долго,
Где угодно в мире, с кем угодно новым,
Даже не ощущая все это суррогатом.

Но под утро приснится, что ты приехал, мне не сказали,
И целуешь в запястье, и вниз до локтя, легко и больно
И огромно, как обрушение бастиона.
Я, понятно, проснусь с ошпаренными глазами,
От того, что сердце колотится баскетбольно,
Будто в прорезиненное покрытие стадиона.

Вот зачем я ношу браслеты во все запястье.
И не сплю часами, и все говорю часами.
Если существует на свете счастье, то это счастье
Пахнет твоими мокрыми волосами.

Если что-то важно на свете, то только твой голос важен,
И все, что не он – тупой комариный зуд:
Кому сколько дали, кого куда повезут,
Кто на казенных харчах жиреет, а кто разут, -

Без тебя изо всех моих светоносных скважин
Прет густая усталость – черная, как мазут.


© Вера Полозкова

Никогда не тревожь того, кто лежит на дне.
Я песок, и большое море лежит на мне,
Мерно дышит во сне, таинственном и глубоком.
Как толстуха на выцветшей простыне,
С хлебной крошкой под самым боком.

Кто-то мечется, ходит, как огонек в печи,
Кто-то ищет меня, едва различим в ночи
По бейсболке, глазным белкам, фонарю и кедам.
Я лежу в тишине, кричи или не кричи.
Мои веки ни холодны и ни горячи.
И язык отчаянья мне неведом.

Что за сила меня носила – а не спасла.
Я легка, непроизносима, мне нет числа.
Только солнце танцует ромбиками сквозь воду.
Дай покоя, Господи, и визирю, и рыбарю,
Дай покоя, и больше я не заговорю,
Тем любимым бейсболке, кедам и фонарю,
От которых теперь я вырвалась
на свободу.


© Вера Полозкова (vero4ka)