прежде чем жизнь повернет по другому руслу
прежде чем я расскажу тебе как мне грустно
пусто и тягостно холодно горячо
я бы хотела чтобы заткнулись чувства
требующие себя принимать в расчет

страсть утолить которую нечем нечем
время которое честно сказать калечит
память которая просит чтоб было легче
легче не будет в порядке земных вещей
опыт который желает стелить солому
нервы которые жаждут улечься в кому
что там еще вообще

сердце которое хочет все знать заране
как это может быть если быть на грани
кто это вынесет кто это донесет
каждое слово бьет полосует ранит

сколько же надо любви чтобы это все


© Ася Анистратенко

V


Хочется волком выйти и выть в степи.
Вырыть в земле могилу и лечь туда.
Бедная моя Ева, терпи, терпи.
Он обещал мне, что это не навсегда.

Сколько веков мы топтали земную твердь
Прежде, чем понял я, чем Он нам дал под дых:
Он покарал нас не миром, где боль и смерть.
Он покарал нас уменьем любить других.

Он покарал нас, решив, что за разом раз
Жаждать, любить и нежить, как дар благой,
Будет один из нас одного из нас.
Будет кого-то другого любить другой.

То, что он выдумал в райских садах своих,
Много страшнее, чем рана, чем смертный час:
Он покарал нас, когда превратил двоих
В сонм из потомков, навек поглотивший нас.

Снова родишь ты дитя в отведенный срок,
К теням, морочащим нас, прибавляя тень.
Бедная моя Ева, терпи, дружок.
Он нас допустит обратно. В какой-то день.


© Линор Горалик

и, когда не отпускает и не проходит -
кажется, не пережить очередную зиму, -
она пишет ему что-то вроде
"я купила себе фиолетовые колготки!", что в переводе
значит - "проверка связи.
скучаю невыносимо".

он ей отвечает -
"к ним нужен оранжевый лёгкий плащ!",
что значит - "заходи под вечер, в любое время.
чем тебя снова ранило?
кто теперь твой палач?
хочешь - рассказывай, хочешь - плачь;
к чаю есть малиновое варенье".


© Екатерина Михайлова (kaitana)

Она поворачивает голову,
разливает чай;

шелест шёлка, -
в складках одежды скрываются птицы,
контур чайника переходит в изгиб плеча,
в древесине чабани* сквозь пар проступают лица…
Чьи глаза ты видишь, вдыхая густой сандал?
Чья кожа белее фарфора,
белее снега?
Чьё имя
ты проговариваешь по слогам?
Чья флейта
играет тебе во сне?

Слушай, смотри, -
как ветер шаги тихи,
как лёгкий ветер ровно её дыхание;
в квадрат из дерева вписан танец пяти стихий, -
не говори,
молчи,
следи за её руками.
Плеск воды,
шорох крыльев вечерних птиц,
шум травы в складках одежды тонет;
нет, -
сердце, скрученное спиралью, как чайный лист,
никогда не ляжет в твои ладони.


© Екатерина Михайлова (kaitana)

*чабань - столик для чаепития

[700x525]

Она:
Ты так долго странствовал, милый, - даже
Стены седыми стали, не то что люди.
Вы, мужчины, всегда уходите дальше,
Чем долетает почта - за то и любим.
Бедный Йорик, сносивший твои капризы,
Спился и умер. Тень его на погосте
Тихо звенит бубенцами, и смотрит снизу
Вверх безутешный череп, венчая кости.

Он:
Птица моя, совенок, детеныш страха,
Я не за славой странствовал, не для денег,
Не за удачей даже, дрянная птаха,
Что ты себе придумала, в самом деле!..
Я не любил тебя, не любил, - не надо,
Не говори со мной, не тянись навстречу!
Хочешь налить мне мёда? Налей мне яда.
Вот моя кружка - лей. Я давно не вечен.

Она:
Ты так долго странствовал, милый! Мили,
Зимы, застывший мёд, эти нимфы, мифы...
Я тебя так ждала, что меня убили:
Я умерла в Харбине, весной, от тифа.
Зимы, дрянной погост, ледяные пчёлы,
Скудная зелень, тощий укроп, и смерти
Радостное лицо и оскал веселый...
Я не грущу ни о лете, ни о Лаэрте.

Он:
Птица моя, совенок, детеныш ночи!
Ты ли меня поила репейным мёдом?
Зимние пчёлы жалят мне сердце нынче,
Жалость все глубже, слаще, и с каждым годом
Всё удаленней твой башмачок забытый.
Сетуй - не сетуй, засохший букетик нюхай,
Топай на кладбище вслед за печальной свитой...
Счастье, что я не видел тебя - старухой.

Она:
Ты так долго странствовал, милый, - ива
Стала совсем седой, а меня однажды
Выдали замуж. С тех пор я живу счастливой -
Даже фиалки не утоляют жажды.
Брат мой убил лисенка; лисенок весел.
Всех веселее мертвые - уж тебе-то
Это известно... Йорик вчера подвесил
Очередной бубенчик в развилке веток.

Он:
Птица моя, совенок, детеныш лета!
Дай подержать в ладонях твою улыбку.
Я не имел друзей, не хранил секретов,
В мутной реке не ловил утопшую рыбку.
Лето в твоих золотых плечах, и в соломе
Выгоревших волос... Трех смолистых сосен
Дух гробовой витает в остывшем доме.
Вот я вернулся! Но здесь наступила осень.


© Ольга Родионова

ничего более
ничего более
даже самая нежная нежность становится болью,
потому что - ясно же - ничего более

эти глаза и губы, повадка птичья,
это монгольско-ангельское обличье, -
пусть всё будет, как будет, я всем довольна -
лишь бы тебе не больно

я, как она, не умею, я лучше традиционно:
жёлтый туман сурепки карабкается по склонам,
жжёт его солнце, дождь обнажает корни,
ветер, ветер их треплет, нет ничего покорней
жёлтых цветов сурепки, сильных, как униженье,
острых, как страх забыть у доски действие умноженье -
я не умею решать задачи, поэтому просто плачу,
не смейся, сижу в слезах, забыв условье задачи,
когда ты вернёшься, всё будет иначе

ты не поверишь, нет ничего сильнее
жёлтой сурепки - мне ли тягаться с нею,
пусть вас лелеет лето в пыли пригорка -
лишь бы тебе не горько


© Ольга Родионова

Юзек просыпается среди ночи, хватает её за руку, тяжело дышит:
«Мне привиделось страшное, я так за тебя испугался…»
Магда спит, как младенец, улыбается во сне, не слышит.
Он целует её в плечо, идёт на кухню, щёлкает зажигалкой.

Потом возвращается, смотрит, а постель совершенно пустая,
- Что за чёрт? – думает Юзек. – Куда она могла деться?..
«Магда умерла, Магды давно уже нет», – вдруг вспоминает,
И так и стоит в дверях, поражённый, с бьющимся сердцем…

Магде жарко, и что-то давит на грудь, она садится в постели.
- Юзек, я открою окно, ладно? - шепчет ему на ушко,
Гладит по голове, касается пальцами нежно, еле-еле,
Идёт на кухню, пьёт воду, возвращается с кружкой.

- Хочешь пить? – а никого уже нет, никто уже не отвечает.
«Он же умер давно!» - Магда на пол садится и воет белугой.
Пятый год их оградки шиповник и плющ увивает.
А они до сих пор всё снятся и снятся друг другу.


© Елена Касьян (pristalnaya)

Мама_мы_все_тяжело_больны, добро пожаловать!

[466x699]

гляди, плывет беспамятный прохожий, глазами внутрь, ему давно не спится; он догоняет и догнать не может, и вскоре понимает, что не надо; перебирает имена и лица, и каждого из них несет в руке, и каждого – в котомке, в рюкзаке, во рту, в окаменевшем кулаке – как краденое семечко из Сада.

не жги огня, живой листвы не трогай, ты можешь оглянуться - и остаться, не слушая того, кто говорит: идем со мной, я покажу дорогу; кто говорит: любовь растет из братства, из тайной смерти, из открытой раны; идем скорей - она уже внутри. я покажу дорогу, что темней ночного застывающего леса, незрячего колодезного глаза, воды в оправе ивовых корней; темнее двери в заповедный сад, темнее сердца, спящего до срока; идем со мной, я покажу дорогу, уже рассвет, и повернуть назад - немыслимо.
как плакать о живом.
как спрашивать – о чем узнать не вправе.
как выйти прочь, закрыв лицо от яви
беды неисцелимым торжеством.

________________________________

а утром проснешься – и нет ничего; ни жизни, ни смерти, ни крови, ни братства, ни тайной дороги. чего мне бояться – я здесь. я по имени знаю того, кто входит без дрожи в холодную реку, кто входит и просит: взгляни на меня – и больше не будет ни белого дня, ни дома, ни дерева, ни человека. я знаю того, кто – и голос, и ветер, и тень на стене; кто растет заодно с бесцветной зимой, белокафельной смертью, нетающим небом за пыльным окном, кто больше не знает, как движется время, кого не отнимут и не украдут, кто слышит меня. не забудь мое имя. запомни лицо. я приду.


© Екатерина Перченкова (_raido)

Если ты про мать – редко видимся, к радости обоюдной,
Если про работу – то я нашла себе поуютней,
Если про погоду, то город наполнен влагой и темнотой.
Если вдруг про сердце, то есть два друга, они поют мне:
«Я не той, хто тобi потрiбен,
не той,
не той».

Если ты про моих друзей – то не объяснишь, как
У того дочурка, у той – сынишка,
С остальными сидим на кухне и пьем винишко,
Шутим новые шутки и много ржем.
Если ты про книжку – то у меня тут случилась книжка,
Даже можно хвастаться тиражом.

Я даю концерты, вот за три месяца три столицы,
И приходят люди, приносят такие лица! –
Я читаю, травлю им всякие небылицы
И народ, по-моему, веселится,
И мне делается так пьяно и хорошо,
Что с тобой хотелось бы поделиться –
Если б ты когда-нибудь да пришел.

Память по твоим словечкам, вещам, подаркам,
Нашим теркам, фоткам, прогулкам, паркам –
Ходит как по горной деревне после обвала.
А у бывшей большой любви, где-то в ноябре
Первенец родился, назвали Марком.
Тут бы я, конечно, вспомнила о тебе,
Если бы когда-нибудь забывала.

Что ты делал? Учил своим параноидальным
Фильмам, фразам, таскал по лучшим своим едальням,
Ставил музыку, был ближайшим, всегдашним, дальним,
Резал сыр тупой стороной ножа.
За три года не-встречи дадут медаль нам.
Правда, руку на сердце положа,

Где-то после плохого дня или двух бутылок
Мне все снится твой кругло выстриженный затылок;
Иногда я думаю, что с тебя
Началась череда всех вот этих холодных, милых
Вежливых, усталых, кривых ухмылок
Мальчиков, что спят со мной, не любя.
Просто ты меня больше не защищаешь.
Вероятно, ты то же самое ощущаешь,
Где-то в самой чертовой глубине -
Хотя дай тебе Бог,
чтоб не.


© Вера Полозкова (vero4ka)

Никогда не звони мне, не нарушай границы
Видишь тут по периметру знаки, пунктиры и линии
Не называй меня больше по имени и не целуй как Иуда в лоб
Пулей навылет, каленым железом с усмешкой под знаком stop

Здесь больше ничего о тебе, ни слова, ни строчки
После каждого вздоха точки недосказанности и молчания
Так отчаявшиеся ожидают на вокзале свои поезда
Зона отчуждения ширится и накрывает страны и города

И единственное место, где еще можно спастись – это память…
В год две тысячи третий в октябре, в первый час двадцать шестого дня
Благословленным будь умеющий не верить и не бояться судного огня


26.10.2010

(с) Eternal Inspiration


p.s. в этот день семь лет назад перед лицом Его данное обещание и слово "навсегда" еще имевшее смысл...

я лежу на дне с невозмутимым видом подводной мины
он мерцает звездой на небе
в нас всё выдаёт родство
пока он брал свои высоты - я измеряла свои глубины
вместе мы совершенное существо

яркий широкий всплеск на границе воды и суши
мощный взрыв - самую красочную из картин
с побережья увидят туристы
всем без этого было бы лучше

но как лучше мы не хотим


© Екатерина Михайлова (kaitana)

просто, из ниоткуда, пришёл ко мне
и протянул ладонь, а потом исчез
просто осталась смотреть, прислонясь к стене,
как пляшут тени и вещи теряют вес

просто, без предисловий, при свете дня
кнопку нашёл нужную и нажал
просто, как хилер, перекроил меня
только одними ладонями, без ножа

что мне за дело - ангел или мясник;
было бы интересней узнать о том,
кем я вернулась домой после встречи с ним, -
кто я теперь,
кто я теперь,
кто


© Екатерина Михайлова (kaitana)

Это цитата сообщения lj_kaitana Оригинальное сообщение

Гляделки

Он смотрел на неё –
острившую сгоряча,
молчаливую, - каждый раз ощущая кожей
этот взгляд поверх чужого мужского плеча;
только плечи менялись,
а взгляд оставался тот же.

И она на него смотрела - издалека,
ясно, пристально, - без поволоки и без истомы;
он всё кутался в дым табачный, как в облака,
а она на него смотрела,
как на святого.

Так прошло десять лет.

И, когда рассеялся дым,
а мужчины ушли под белые своды спален,
они поняли вдруг -
осознали на все лады! -
как они друг без друга
устали.
Устали.
Устали.

http://kaitana.livejournal.com/330681.html

Это мир заменяемых; что может быть смешней твоего протеста.
Поучись относиться к себе как к низшему
Из существ; они разместят чужой, если ты не пришлешь им текста.
Он найдет посговорчивей, если ты не перезвонишь ему.

Это однородный мир: в нем не существует избранных – как и лишних.
Не приходится прав отстаивать, губ раскатывать.
Ладно не убедишь – но ты даже не разозлишь их.
Раньше без тебя обходились как-то ведь.

Миф о собственной исключительности, возникший
Из-за сложной организации нервной деятельности.
Добрый Отче, сделал бы сразу рикшей
Или человеком, который меняет пепельницы.


© Вера Полозкова (vero4ka)

Вот смотри – это лучший мир, люди ходят строем,
Смотрят козырем, почитают казарму раем;
Говорят: «Мы расскажем, как тебя сделать стройным»
Говорят: «Узкоглаз – убьем, одинок – пристроим,
Крут – накормим тебя Ираком да Приднестровьем,
Заходи, поддавайся, делись нескромным,
И давай кого-нибудь всенародно повыбираем,
Погуляем, нажремся – да потихоньку повымираем».

Это вечная молодость: от МакДональдса до Стардогса,
От торгового комплекса до окружного загса,
Если и был какой-нибудь мозг – то спекся,
Чтобы ничем особенно не терзаться;
Если не спекся – лучше б ты поберегся,
Все отлично чуют тебя, мерзавца.

Это что ж под тобой все плавится и кренится –
Хочется значительнее казаться? –
Столько Бога вокруг, что хочется три страницы,
А не получается и абзаца?
Столько Бога – на фотографиях все зернится,
Воздух горлу не поддается, глаза слезятся?
А паек принесут – так ты сразу тявкать да огрызаться?
Ты б и впрямь, чувак, соблюдал границы –
Все прекрасно видят тебя, мерзавца.

Это лучший мир, так и запиши себе, дьяволенок,
Не сжигать же тебе блокнотов, не резать пленок,
Не трясти на предмет стишков твоих дамских сумок -
Просто мы не любим одушевленных,
К ним и приближаться-то стремновато без пары рюмок,
А тем более – подпускать наших юных самок.
Это замечательный мир, один из прекрасных самых.
Так и запиши себе, недоумок.


© Вера Полозкова (vero4ka)