[466x699]

Однажды мне рассказали, что киты тонут, потому что постоянно обрастают всякими ракушками и прочими наростами. Обрастают, обрастают. А потом становятся такими тяжелыми, что уже нет сил подняться на поверхность и глотнуть воздуха, поэтому киты тонут.

> > > > > > > > >

И тяжелыми станут слова, как монеты в горсти,
чтоб суметь донести - не рассыпать, не произнести,
так и будешь стоять, как в колодце вода, и за это
перевернутой лупой в зрачке расплывается дом,
продолженье деревьев глотая отмытым окном,
рассыпая по кронам пригоршни пятнистого света,
отражая изнанкой их ржавчину, яшму и хну,
и на мокром асфальте - сверкнувшего неба блесну,
на которую ловятся голубь, кузнечик и рыба;
вавилон зазеркалий и темных дверей алфавит,
где беззвучно горит арамейский, иврит и санскрит,
где не помнишь ни кто отвечает, ни кто говорит,
где не выдержат свой перевод ни любовь, ни спасибо.


© Альбина Синёва (zimaproshla)

Дорогая мы богаты! - Душевно? – Нет. Мы богаты духовно, а душевно мы больны. (c)

Мой напарник - исконный, породистый одиночка;
шрамы, перстни, наколки и седина в висках.
Ничего, на самом-то деле, не помню точно,
до сих пор не пойму, как стала ему близка.

Мой напарник знает, откуда здесь дует ветер,
где зимуют раки и где они ждут весны.
С ним непросто шутить, в особенности о смерти.
Он не носит ножа, так как знает, что делать с ним.

Рядом с ним я щенок, восторженный и нелепый,
карамельная девочка в шёлке и кружевах.
Так он смотрит в мои глаза и сбивает пепел,
что не знаю, как я вообще до сих пор жива.

У него высокие скулы, стальные нервы, -
но в груди цветут эдельвейсы,
крылья режутся за спиной.

Помню, я была чьей-то женой, и почти примерной;
он сказал -
"бросай это дело, идём со мной".


© Екатерина Михайлова (kaitana)

Nnevzorova, добро пожаловать!

[700x468]
© littl3fairy

Нет, придется все рассказать сначала, и число, и гербовая печать; видит Бог, я очень давно молчала, но теперь не могу молчать – этот мальчик в горле сидит как спица, раскаленная докрасна; либо вымереть, либо спиться, либо гребаная весна.

Первый начал, заговорил и замер, я еще Вас увижу здесь? И с тех пор я бледный безумный спамер, рифмоплетствующая взвесь, одержимый заяц, любой эпитет про лисицу и виноград – и теперь он да, меня часто видит и, по правде, уже не рад.

Нет, нигде мне так не бывает сладко, так спокойно, так горячо – я большой измученный кит-касатка, лбом упавший ему в плечо. Я большой и жадный осиный улей, и наверно, дни мои сочтены, так как в мире нет ничего сутулей и прекрасней его спины за высокой стойкой, ребром бокала, перед монитором белее льда. Лучше б я, конечно, не привыкала, но не денешься никуда.

Все, поставь на паузу, Мефистофель. Пусть вот так и будет в моем мирке. Этот старый джаз, ироничный профиль, сигарета в одной руке.

Нету касс, а то продала бы душу за такого юношу, до гроша. Но я грустный двоечник, пью и трушу, немила, несносна, нехороша. Сколько было жутких стихийных бедствий, вот таких, ехидных и молодых, ну а этот, ясно – щелбан небесный, просто божий удар поддых.

Милый друг, - улыбчивый, нетверёзый и чудесный, не в этом суть – о тебе никак не выходит прозой.

Так что, братец, не обессудь.


© Вера Полозкова

В одной песочнице, коих много, числа которым повсюду несть,
Какой-то прихоти ради бога, судьба свела их, зачем бог весть.
В отдельной карликовой пустыне, имевшей место в любом дворе,
Скучали рядом они отныне и ковырялись в земной коре.

И вот однажды, а если точно – цвела черемуха, был четверг,
Он поднял взор, и в часах песочных застрял комочек, и мир померк.
И вдруг увидев в ней свет, прекрасней какого и не встречал досель,
Он тихо выдохнул перед казнью и сел в бесплатную карусель.

Она ломала его машинки. Он и не думал роптать в ответ.
В ее глазах голубели льдинки – он улыбался и видел свет.
Она втыкала в него шурупы, булавки, шпильки и каблучки,
Но у него лишь дрожали губы, и расширялись слегка зрачки.

Потом песочница стала мелкой, открылись новые рубежи,
Она швыряла в него тарелки, и научилась метать ножи.
Он подарил ей букет кораллов, она украла его кларнет.
Она язвила, вонзая жало - он улыбался и видел свет.

Она царапала и кромсала его прилюдно и тет-а-тет.
Он улыбался. Довольно вяло, но улыбался – и видел свет.
И терпкий мед из цветов полыни вкушал, что чертополох – осел,
Не из упрямства, не из гордыни: а просто хочется – вот и все.

И он цеплялся, как мог, конечно, за все, дарованное ослу,
Уменье видеть не то, что внешне, уменье слышать не то, что вслух.
Но пламя жгло, становясь бледнее и безотраднее каждый час,
И он ушел, не простившись с нею. Песок просыпался. Свет погас.

И воплям разума не внимая, что дело было отнюдь не в ней,
А лишь в черемухе, или в мае, иль в чем еще – божеству видней,
Он опустился на дно морское, во мглу, не снившуюся Кусто…

Зато он видел ее такою, какой не видел ее никто.


© Дмитрий Якимов (zrbvjd)

У него в арсенале – сто тысяч баек и умных лекций,
неисчислимое множество комбинаций,
под два метра самоиронии, есть чем хвастать.
Он ей, сразу видно, в отцы годится,
только вот досада – с ним интересно.

Он встречает её в метро в восемнадцать тридцать,
ей бы надо бояться – она смеётся.
Он берёт её за руку, будто ведёт над бездной;
за секунду ей делается семнадцать,
потом тринадцать.

То ли опыт возьмёт своё, то ли юношеские амбиции.
Он называет её радисткой, она же его - «отец мой».
В ресторанчике снова свободно то самое место;
ей бы надо бояться, она смеётся –
«имена твоих жён запоминанию не поддаются».
За соседним столиком часто
вытягиваются лица.

А она откидывается в кресло,
на секунду глаза закрывает – видятся ей две птицы,
соколы-сапсаны с аспидным опереньем;
каждый видит в другом добычу и кружит в недоумении,
изворачиваясь, не давая кругам сужаться.

Главное – не приближаться.
Не приближаться.


© Екатерина Михайлова (kaitana)

и как только она очнётся, бессильная, на кровати,
до краёв наполненная золотистым светом, горячим воском,
кто-то скажет бесшумно –
«да, интересно, насколько хватит
вот тебя, чьей жажды не утолить и войску!»

кто-то третий, незримый, незваный, сядет у изголовья
птицей-падальщиком,
со скептически скрещенными руками,
спросит тихо и вкрадчиво:
«что будет с этой – которой? – твоей любовью
и когда, и в какую именно воду канет?

ты же лучше умеешь одна - в волосах и в кармане ветер,
ты, как дерево, тянешься к небу и просишь молний,
ждёшь холодного лезвия;
что тебе с ним, ответь мне,
ты же знаешь, как всё бывает, или тебе напомнить?»

и она наконец-то вскинется коброй и бросит подушку в стену,
прошипит в темноту: слушай, выключай бред кобылы сивой,
я глаза тебе выцарапаю, -
прекрати свои сцены,
дай мне просто побыть счастливой.

несмолкающий дождь разбудит того, кто рядом, -
и она тоже станет дождём, огнём, серебром и шёлком,
и запишет потом в блокнот:
«пятнадцатое октября.
да.
мне не кажется.
это правда.
всё хорошо».


© Екатерина Михайлова (kaitana)

<<<Как расстаются знаки зодиака>>>

что-то в этом есть...

Это цитата сообщения Anja_Ann Оригинальное сообщение

-9082-

Если ты попробуешь, у тебя есть два варианта: получится или не получится. А если ты не попробуешь, то есть всего один вариант.

(с)

В трубке грохот дороги, смех,
«Я соскучился», Бьорк, метель.
Я немного умнее тех,
С кем он делит свою постель.

В почте смайлики, списки тем,
Фото, где я сижу в гостях;
Мне чуть больше везет, чем тем,
Кто снимается в новостях.

В сумке книжка с недорогим
Телефоном, медведь, тетрадь:
Мне спокойнее, чем другим,
Кому есть уже, что терять.

В сердце вставлен ее альбом,
Кровь толкается чуть быстрей.
Там безлюдней вспотевших лбом
Подворотен и пустырей.


© Вера Полозкова (vero4ka)

И он делается незыблемым, как штатив,
И сосредоточенным, как удав,
Когда приезжает, ее никак не предупредив,
Уезжает, ее ни разу не повидав.

Она чувствует, что он в городе - встроен чип.
Смотрит в рот телефону - ну, кто из нас смельчак.
И все дни до его отъезда она молчит.
И все дни до его отъезда они молчат.

Она думает - вдруг их где-то пересечет.
Примеряет улыбку, реплику и наряд.
И он тоже, не отдавая себе отчет.
А из поезда пишет: "В купе все лампочки не горят".
И она отвечает:
"Чёрт".


© Вера Полозкова (vero4ka)

или даже не бог, а какой-нибудь его зам
поднесет тебя к близоруким своим глазам
обнаженным камушком, мертвым шершнем
и прольет на тебя дыхание, как бальзам,
настоящий рижский густой бальзам,
и поздравит тебя с прошедшим
- с чем прошедшим?
- со всем прошедшим.

покатает в горсти, поскоблит тебя с уголка –
кудри слабого чаю
лоб сладкого молока
беззащитные выступающие ключицы
скосишь книзу зрачки – плывут себе облака,
далеко под тобой, покачиваясь слегка
больше ничего с тобой
не случится

- ну привет, вот бог, а я его генерал,
я тебя придирчиво выбирал
и прибрал со всем твоим
барахлишком
человеческий, весь в прожилочках, минерал,
что-то ты глядишь изумленно слишком
будто бы ни разу
не умирал


© Вера Полозкова

Некто ломает надвое фонари
Хочет проверить есть ли у них сердца
Бездны алмазные валятся изнутри
Не прекращая мерцать на лету мерцать
Дочь стеклодува стучится в воздушный склеп
Плачет горит человекообразный торф
Кто открывает глаза но не видит, слеп
Кто закрывает глаза и не видит, мёртв
Дочь дровосека стучится в подземный храм
"Кто ты давший мне имя давший мне ось"
"Я нечто вроде окна без стекла и рам
Не замечаешь пока не пройдёшь насквозь"


© Ксения Крючкова