[700x437]
Не бои в грязи и не грязная работа. Так, пустяк — часть жизни. Поле, мяч, да двое врат.
Как сладки губы с мазком ревности и крови, как глубока тьма, вынашиваемая проклятым чревом. Как трепетны невинные пальцы. И слово, что обронили в пропасть умершей надежды... Так тяжело. И та улыбка, что рождена была из ненависти, горчее смертоносного яда. И как самообман схож с зависимостью от опиатов.
Как счастливо, когда всегда остаётся кто-то для безответной и невыносимо-слепой любви. Как радует, когда есть кто-то, при взгляде на кого сжимает сердце и влажная пелена застилает безответный взгляд. В мире, где любовь эфемерна - годами хранить любовь к одному единственному человеку, ликуя неизменности столь обреченных на одиночество чувств. Средь всех любовей - одна живучая и горячая. Горькая, желанная...
Клуб анонимных садомазахистов, где каждый в маске из условностей. Где поцелуи наравне с порезами, удушье и объятия... Где сила чувств выражается и силой сомкнутых пальцев. Выгнутые спины, стянутые запястья и лодыжки, сжатые бедра, напряженные шеи и сомкнутые зубы... Где чувства заменяют эмоции. Где пряник стонет под кнутом. И в полутьме, в горячем душном воздухе, тоскует Дьявол...
И в целом мире не придумано тех рук, где есть покой и дом для душ, растущих в тесных бочках и колодках. И есть всегда "прощай", но в слух никто не чувствует "всегда". Мир, где нет того, за что возможно было бы расстаться с жизнью. Похожий более на сон предвещающий погибель, где обреченный видит пустую трассу, пожираемую туманом и сумерками, разбитую машину, автодорожный знак... И никогда не видит конец или начало асфальтовой дороги. И если в голове внезапно вспомнится мелодия - то обязательно тревожные клавишные. А все часы в хозяйском доме ходят лишь на единичное деление вперед и вновь назад. И даже смерть не предвещает избавление. Скорее то, что сон, где трасса превратится в вечность, чуть влажную и тихую. Где память сгинет словно крупица снега, коснувшаяся ладони, словно вода на солнце обратившаяся в пар...
Мысли, спотыкающиеся, идущие упрямо, но пьяные. На грани, вдоль обрыва, над скалами, торчащими из океанских волн. Зовущие своими острыми вершинами, манящие как мягкая пастель. Натягивающие на плечи свои сутулые промокший тонкий плащ, мысли... Упрямо лелеющие совершенный образ и невозможные желания. Мысли, отравленные беспочвенной любовью...
Бокал, где темное на дне, похожее на кровь, но не живое как она. И три пустые темные бутыли - превращенные отчаяньем в осколки у стены, разбросанные по плитке пола. Заполненная до отказа трупами сигарет пепельница с их прахом... Заполненные сигаретными ожогами/влажными ртами с сукровицей кисти и запястья. Над утренним туманным осеннем полем, где еще не все пожухли травы, где все еще роса не уступает инею - два человека. Один - спиною отдает земле своё тепло, сквозь влажную одежду и смирение. Второй - чей голос без слов рождает песню, которую тончайший свет разносит над травой... оставленной луной, но солнцем еще не встреченной.
Колыбельная и колыбель...
[517x400]
Viktoria Mullova - Violine, Piotr Anderszewski - Klavier - Johannes Brahms - Complete Violinsonaten
Johannes Brams - Das deutsche Requiem (Otto Klemperer)
Приятного
[700x349]
[500x421]
Янтарные переливы внутри твоих глаз. Если бы цвет давал звук - я слышал бы как осколки звонко ударяются друг о друга. Кусочки цветного стекла. Всполохи в небе разукрашены трепетом серокрылых птиц. Я давно не был на таких высоких этажах. Кончики пальцев замерзли и оцепенели перед твоими губами. Я представлял больше, чем позволял себе. Твои волосы касались моих плечей. Хочется сжаться, а затем разорваться изнутри на сотни осколков, коим суждено теперь стать метеоритами в ночном одиноком небе из твоего окна. Лепестки хризантем исполосовали обессилившие руки. С тех пор, как ледяное солнце покинуло орбиту... Дождей не было уже тысячу дней, и каждый был высечен отметиной. Я трогал, но все никак не мог насытиться остывающей кожей. Янтарные глаза вспыхивали под светом заходящего диска, наполнялись тягучим медом, текли медом, истекали... Старая пластинка шуршит, клавишные сталкиваются с пропыленными световыми лучами. Сплетаю свои пальцы с твоими, сонными. Птицы вспархивают, затем камнем вниз, камикадзэ. Теплый мед. Поцелуй с языком превращался в нелепый шутовской жест, этот бессмысленный клинок я перестал использовать на тебе. Но кусал отчаянно, а твои ногти расцвечивали мою спину горящими в горячей ванной линиями. Лилиями... Я бы сокрыл тебя лилиями от солнца, луны, чужого глаза, звука. Если бы мир не перестал вращаться, если бы пластинка не кончилась...
Шипит. Подними иглу...
Бред...
Mesmerized by those eyes with bugs crawling on them, my breathing stops
My heart calms itself
The refreshing sun mixes in with sound of the rain
My slashed heart dances, and I question in vain
The white voice, the leaking of the breath in the sun
The obscene exposure of the wound
Disappears into nothing, the wind of dogma
Your melting heart
The dark morning, echoing goodbye
My slashed heart dances, and I question in vain
I just want to be alone right now
A single season of spring, even the tearful neck and you crawling the earth
Love Me
Abandon Hope
[показать]Сегодня я у матушки, решил заехать в гости. И вот я врубаю на своем компе достаточно тяжелый альбом со всякими там скримами и гроулами. (не буду пиарить). И вот она задает мне потрясающий вопрос... Матушка спрашивает - как человек, выросший на такой прекрасной музыке (Бах, Шопэн и Scorpions с Наутилусом и т.п., ага) может слушать такой shlack? Я задаю ей тот же вопрос - но про Ваенгу. И прочих интеллектуалов нашей Эстрады. Ибо в детстве я слушал исключительно ее кассетные записи. Ибо батенька у нас не обладает любовью ни к чему, окромя солдатских песен Чехии и Украины... А брат...это отдельное семя в семье. В общем, разойдясь по углам в музыкальных дебатах мы переключились на бытовые темы. И вот, просверливая в чертовой стене очередное отверстие...Меня захлестнула волна флэшбэков (ненавижу тех, кто пишет такие слова через Е)...
В самом детстве я не ходил в дет.сад. У родителей тогда были сложности... Ну, точнее, ходил, какое то время. Из группы в группу. Но все неудачно. Я либо учил девочек драться, либо дрался с мальчишками, если случался какой угодно конфликт..Бил чаще ногами. Я отнимал игрушки, если мне не нравилось, как дети с ними обращались. (они же живые, им тоже больно). И были еще некоторые "проблемы". Я завязывал себе хвостики. А хрена ли нет? Кажется - тогда меня впервые совсем коротко остригли. Или я резал на куклах одежду - мне казалось - так круче. (я же их не портил, а правил). В общем, после в садик я не ходил до школы. А все время я сидел дома. С котом. И магнитофоном. И книгами. Это все. Все, что у меня было, все, что мне было нужно. Особенно круто было включать жуткие трэки Баха, как стемнеет, и сидеть без света на ковре, разглядывая на потолке тени и всполохи света от фар автомобилей. И ждать, пока кто нибудь вернется домой. Потому что в голове у меня уже существовал целый мир, куда более живой и интересный, чем эта реальность. И друзья у меня были безумные и крутые.
"Bottom Of The Death Valley"
Я звонил тебе, съедаемый расстоянием и тоской. Звонил, после того, как побывал на кладбище у Него. Знаешь, твой голос сегодня был такой прохладный, как ветер позднего сентября... А у Него... я так ничего и не услышал, как не пытался. Я сейчас совсем один. Последние дни сложились в череду бесполензных происшествий. Я решил, что самое время Его навестить. Беззаботно покинувшего всех нас... Бросившего меня и остальных. Эгоистичного... Я принес свежих цветов, зажег новую свечу. Оставил у плиты очередное письмо-на-тот-свет. Меня раздражает то, что кто то убирает все время мои письма. Пусть лучше гнили бы прямо тут, запечатанные на веки в желтоватые конверты без адресов. И надеюсь, это не Его родственники их убирают. И, о Боги, лучше бы их никто не читал... Я принес Ему алые хризантемы. Не нашел подходящих лилий или нарциссов. Твои слова через расстояния теряли буквы, на середине разговора я перестал угадывать смыслы. Я просто хотел слышать твой голос, будто ты рядом - но не касаться тебя, не чувствовать запаха - та еще пытка. Цвет твоих волос мерещится мне в самом августовском воздухе.
Я так и не нашел себе места в этой жизни. Того места, где смог бы проявить себя, как нечто живое и особенное. Я даже не знаю, что у меня выходит лучше всего, чтобы это совершенствовать...
Я не хотел говорить, хотел просто бесконечно слушать. Но тебе сегодня, по всей видимости, говорить тоже особо не хочется.
V V V "Того, что никто не помнит, никогда не было. Человеческая память, просто запись..." (с) SEL V V V
Шопен навевает сладкую сонную тоску. моя комната - эпицентр событий - черная дыра. Кровать - алтарь. Твои руки, делающие во мне отверстия в случайном порядке. Протягиваешь через катетер кусочки металла, оставляя их во мне на неопределенный срок. Лилии на полке топят в дурмане. клавиши переливаются. Боль - скорее сладкая, с легким привкусом металла. Душевная боль куда гаже и вкус у нее - горечи. Скольжу пальцами по твоим ребрам. Голая кожа на тебе - сводит с ума. Твои волосы, пересекающие линиями прядей твою грудную клетку и спину, спадающие по плечам, когда ты сидишь надо мною, струящиеся угольным шелком... Слова придумали люди. Нам же, чаще всего, они ни к чему. Куда красноречивее укусы и касания, язык и игла, взгляды и движения. Шопен усыпляет меня, укрывая одеялом из печальных сновидений. Ты свернешься калачиком рядом, никто из нас никогда не обнимет друг друга во сне. Но обязательным правилом - касаться друг друга кожей. В темноте - ты белая ящерица, ты - лилейный цветок на черных простынях. Твои длинные волосы рисуют узоры, спутавшись, на твоей щеке, в моих пальцах, расчерчивают твою шею...
Солнце сожжет нас, если забудем задернуть портьеры. Металл будет снят мною, чтобы твои пальца пронзили меня в новом месте. Следы от зубов и ногтей на коже. Но утром мы снова будем не мы. Мы живем собою лишь по ночам. Под клавишные, иногда, скрипки, без желтого света ламп, разве что свет луны сегодня скорее желтый, чем серебряный. Атласные простыни меняются с черного на синий или темно-красный, иногда я слизываю с твоих губ алкоголь. А лилии меняю на розы, не менее душные... Черная дыра...
Сладко... как запах гнильцы...
Сквозь твоё тело прорастают белые лилии. Моё - пронизано красными нитями. Липкие, влажные - выходят из моей грудной клетки. Твоя прекрасная голова и уродливое, кривое рыбье тело. Я расчесываю твои волосы и смачиваю чешую. Я ласкаю твои руки, стягивая атласными лентами. Пой мне, когда отрываешь от губ фильтр сигареты. Запах лилий удушливо съедает всю комнату. Звук капели вростает в пространство. Твои волосы. Ты на подоконнике, за спиной в открытом окне ночная гроза. Твоя кожа покрыта мурашками, мокрая спина. Пряди, липнущие к плечам и спине. Световые вспышки.
-Ты умрешь со мной?