Скажи мне "да",
скажи, что долог путь,
Стряхни пылинки звёзд
на длинной чёлке,
Скажи, что грезишь,
прежде чем уснуть,
Как в юности своей -
о той девчонке,
Что никогда не встала на пути...
Читаешь, милый?
Мимо дай пройти...

Приобрел как-то цирк белого медведя. Но поскольку нужен он был только для привлечения посетителей, его заперли в клетке. И клетка эта была настолько тесна, что даже повернуться там было негде, так он и ходил все время — два шага вперед и два назад.
Прошло много лет. Циркачам стало жаль белого медведя и они продали его в зоопарк. Там его ждал большой просторный вольер. Но и тут он никогда не проходил больше двух шагов вперед и двух назад. И когда однажды другой белый медведь спросил его: «Почему ты так делаешь?» — тот ответил: «Просто я так долго был заперт в тесной клетке».

Групповая совесть
Совесть связывает нас с группой настолько роковым образом, что мы, зачастую неосознанно, как притязание и обязательство, воспринимаем то, что в ней претерпели или задолжали другие. Так, благодаря совести мы, сами того не ведая, оказываемся в плену чужой вины и чужой невиновности, чужих мыслей, забот, чувств, чужой ссоры и чужой ответственности, чужой цели и чужого конца.
В противоположность личной совести, той, которую мы ощущаем, здесь тайно действует другая, всеобъемлющая совесть, которая стоит выше совести личной. Находящаяся на переднем плане личная совесть делает нас слепыми в отношении скрытой, всеобъемлющей совести, и мы часто грешим против этой всеобъемлющей совести именно тем, что следуем личной.
Та личная совесть, которую мы чувствуем, служит порядку, проявляющемуся в инстинкте, потребности и рефлексе. А всеобъемлющая совесть, та, что действует тайно, остается неосознанной, как зачастую неосознанным остается и тот порядок, которому она служит. Поэтому такого порядка мы чувствовать не можем. Мы узнаем его лишь по тем последствиям (чаще всего это страдания), которые влечет за собой его несоблюдение, прежде всего для детей.
Находящаяся на переднем плане личная совесть относится к тем лицам, с которыми мы ощутимо связаны: то есть к родителям, братьям и сестрам, родственникам, друзьям, партнерам, детям. Эта совесть дает им место и голос в нашей душе.
А скрытая совесть берет на себя заботу о тех, кого мы исключили из своей души и сознания, потому ли, что боимся их или проклинаем, или потому, что хотим воспротивиться их судьбе, или потому, что другие члены семьи перед ними провинились, а вина не была названа и уж тем более не искуплена.
А может быть, потому, что им пришлось платить за то, что мы взяли и получили, не поблагодарив их и не отдав им должного. Эта совесть берет под свою защиту вытолкнутых и непризнанных, забытых и умерших и не дает покоя тем, кто еще чувствует уверенность в своем праве на принадлежность, до тех пор, пока они снова не дадут место и голос в своем сердце в том числе и тем, кто был исключен.

Если, к примеру, дочь, ухаживая за пожилыми родителями, отказывается от собственного семейного счастья, а ее братья и сестры смеются над ней за это и презирают, то позже одна из племянниц копирует жизнь этой своей тети и, не осознавая взаимосвязи и не имея возможности этому сопротивляться, переживает ту же судьбу.

Право на принадлежность
Групповая совесть дает всем равное право на принадлежность. Она следит за тем, чтобы это право признавалось за всеми, кто относится к группе. То есть она следит за связью в не- коем значительно более широком смысле, чем личная совесть Она знает только одно исключение, а именно убийц, и прежде всего тех, кто отнял жизнь у кого-то из членов собственной группы. Что касается этих людей, то совесть, как правило, требует, чтобы они были вытолкнуты из группы.

Уравновешивание в плохом
Если один из членов семьи был вытолкнут, выдворен другими за пределы семьи, пусть даже тем, что был просто забыт, как часто забывают рано умершего ребенка, тогда эта совесть добивается того, чтобы кто-то другой внутри группы замещал этого человека. Тогда этот другой, сам того не осознавая, повторяет судьбу этого человека. Так, например, внук путем неосознаваемой идентификации подражает исключенному из системы семьи деду и живет, и чувствует, и планирует, и переживает крах точно так же, как его дед, не видя никакой взаимосвязи.
Для групповой совести это значит восстановить равновесие, правда, на некоем архаичном уровне, так как групповая совесть вообще является архаичной совестью. Она ведет к слепому уравновешиванию в плохом, и помочь такая компенсация никому не может. Ибо та несправедливость, которая была совершена по отношению к кому-то из предков, лишь повторяется, но не исправляется его невиновным потомком. А тот, кто был исключен, так исключенным и остается.

Иерархия
Действие групповой совести выявляет еще один базовый закон. В каждой группе господствует определенный иерархический порядок, идущий от вошедших в группу раньше к вошедшим в нее позже. То есть согласно этому порядку более ранний обладает приоритетом по отношению к более позднему.
Тот, кто вошел в группу раньше, например, дедушка, стоит в этой иерархии выше, чем вошедший в группу позднее, например, внук, а вошедший в группу позже стоит ниже вошедшего в группу раньше. Поэтому при восстановлении равновесия в, соответствии с требованиями групповой совести здесь нет справедливости по отношению к более поздним, как будто они равноправны с более ранними.
Архаическое уравновешивание принимает во внимание только более ранних и пренебрегает более поздними. Поэтому групповая совесть не позволяет, чтобы более поздние вмешивались в дела более ранних, — ни для того, чтобы добиться их прав на их месте, ни для того, чтобы на их месте искупить их вину, ни для того, чтобы задним числом избавить их от их скверной судьбы.
Потому что под Читать далее...

Совесть привязывает нас к группе, важной для нашего выживания, какими бы ни были те условия, которые эта группа нам ставит. Совесть не возвышается над этой группой, над верой или суеверием. Она служит этой группе.
Как дерево не выбирает места, где ему расти, и на просторе поля развивается иначе, чем в лесу, а в защищенной долине иначе, чем на открытой всем ветрам вершине, так и ребенок без вопросов и сомнений входит в ту группу, в которой появился на свет, и привязывается к ней с такой силой и последовательностью, которые можно сравнить разве лишь с чеканкой. Эта связь переживается ребенком как любовь и счастье, вне зависимости от того, даст ли ему эта группа возможность процветать или он обречен в ней зачахнуть.
Но совесть реагирует на все, что этой связи способствует ей или угрожает. Поэтому наша совесть спокойна, когда мы ведем себя так, что можем быть уверены в своем праве по-прежнему принадлежать к группе, и неспокойна, когда мы каким-то образом нарушили условия группы и вынуждены опасаться, что полностью или частично утратили свое право на принадлежность. И все же обе стороны совести служат одной цели. Как кнут и пряник, они манят и гонят нас в одном и том же направлении. Они обеспечивают нашу связь с корнями и родом в целом.
Следовательно, мерилом для совести является то, что ценится в той группе, к которой мы принадлежим. Поэтому у людей, принадлежащих к разным группам, и совесть тоже разная, а у того, кто входит в несколько групп, для каждой из них своя совесть.
Совесть удерживает нас в группе, как собака удерживает овец в отаре. Но когда мы меняем свое окружение, она, защищая нас, как хамелеон, меняет свою окраску. Поэтому рядом с матерью у нас одна совесть, а рядом с отцом другая. Третья в семье и четвертая на работе. Пятая в церкви и шестая за столиком в баре. Но для совести речь всегда идет о связи и связующей любви, о страхе расставания и потери.
И как же мы поступаем, если одна связь противостоит другой? Тогда мы ищем равновесия и порядка, насколько получится.

Однажды ученик обратился к учителю: «Скажи мне, что такое свобода?»
«Какая свобода? — спросил его учитель. — Первая свобода — это глупость. Она подобна коню, что с громким ржанием сбрасывает седока. Но тем крепче хватку он потом почувствует.
Вторая свобода — это раскаяние. Оно подобно штурману, который остается после кораблекрушения на обломках, вместо того чтоб сесть в спасательную шлюпку.
Третья свобода — это понимание. Оно приходит после глупости и после раскаяния. Оно подобно стебельку, что, качаясь на ветру, все же стоит, поскольку уступает там, где слаб».
Ученик спросил: «И это все?»
На что учитель ответил: «Иные полагают, что сами ищут истину своей души. Но это ищет через них и думает Большая Душа. Как и природа, она может себе позволить немало заблуждаться, ибо без устали меняет оплошавших игроков на новых. Тому же, кто позволяет ей думать, она предоставляет иногда некоторую свободу действий, и, как река пловца, который дает себя нести волнам, выносит всеми силами на берег».

Некий человек странствовал по дорогам своей родины. Все здесь казалось ему хорошо знакомым и близким, его сопровождало ощущение безопасности и легкой грусти. Ибо многое так и осталось для него скрытым, снова и снова он упирался в закрытые двери. Иногда ему больше всего хотелось оставить все позади и уйти далеко-далеко отсюда. Но что-то удерживало его, как будто он боролся с кем-то незнакомым и не мог от него отойти, не получив прежде благословения. Так он и чувствовал как бы себя заключенным между Вперед и Назад, между Уйти и остаться.
Он пришел в парк, сел на скамейку, откинулся назад, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Он позволил ей быть, этой долго борьбе, положился на внутреннюю силу, почувствовал, как успокаивается и уступает, словно камыш на ветру, в согласии многообразием, широким простором, долгим временем.
Он увидел себя как открытый дом. Кто хочет войти, тот может войти, и кто приходит, тот что-то приносит, остается ненадолго — и уходит. И потому в этом доме всегда есть Приходить Приносить, Оставаться — и Уходить. Пришедший сюда впервые и принесший что-то новое, оставаясь здесь, стареет, придет время, и он уйдет.
Сюда, в этот открытый дом, приходят и много незнакомцев - это те, кто был долго забыт, или те, кого раньше не пускали на порог. Они тоже что-то приносят, остаются ненадолго и уходят. Приходят и плохие люди, которым мы с удовольствием указали бы на дверь, приносят что-то и они, как-то приспосабливаются, остаются ненадолго — и уходят. И кем бы ни был тот, кто приходит, он встречает здесь других, тех, кто пришел до него, и тех, кто приходит после. А раз их много, то каждому приходится делиться. У кого есть свое место, у того есть и свои границы. Кто чего-то хочет, тот должен и подчиняться. Тот, кто пришел, вправе проявить себя, покуда он здесь. Он пришел, потому что ушли другие, а когда придут другие, уйдет он. Так что в этом доме для всех достаточно времени и места.
И сидя вот так, он чувствует себя уютно в своем доме. Он знает, что хорошо знаком со всеми, кто приходил и приходит, приносил и приносит, оставался и остается, уходил и уходит. Ему кажется, что все, остававшееся доселе незавершенным, теперь завершено, он чувствует, как борьба подходит к концу и становится возможным прощание. Еще немного ждет он подходящего момента. Затем открывает глаза, еще раз оглядывается, встает — и уходит.

Где-то очень далеко отсюда, там, где когда-то был Дикий Запад, путешествовал человек с рюкзаком за плечами по широким, безлюдным просторам. После многочасового перехода, когда солнце было уже высоко и ему уже сильно хотелось пить, он увидел на горизонте ферму. «Слава Богу, — подумал он, — наконец-то снова человек в этой пустыне. Зайду к нему, попрошу чего-нибудь попить, а потом мы, может быть, посидим на веранде да побеседуем, прежде чем я снова отправлюсь в путь». И он стал рисовать в своем воображении, как это будет здорово.
Но, подойдя ближе, он увидел, что фермер занят в саду перед домом, и начал сомневаться: «Он, наверное, очень занят, и если я скажу ему, чего хочу, я буду ему в тягость; он может подумать, что я нахал». И, подойдя к садовым воротам, он просто кивнул фермеру и прошел мимо.
А фермер, в свою очередь, заметил его еще издали и очень обрадовался. «Слава Богу Наконец-то снова человек в этой пустыне. Надеюсь, он ко мне зайдет. Мы чего-нибудь выпьем, а потом, может быть, посидим на веранде да побеседуем, прежде чем он снова отправится в путь». И он пошел в дом, чтобы по ставить напитки на холод.
Но, увидев, что незнакомец приближается, засомневался и он: «Наверняка он торопится, и если я скажу ему, чего хочу, я буду ему в тягость; он может подумать, что я ему навязываюсь. Но, может быть, он хочет пить и сам пожелает ко мне зайти. Пойду-ка я лучше в сад перед домом и сделаю вид, что занят. Там он наверняка меня увидит, и коли он действительно хочет зайти, то уж скажет». И когда другой лишь кивнул ему головой и пошел своей дорогой дальше, фермер сказал: «Как жаль»
А незнакомец продолжил свой путь. Солнце поднимало все выше, и жажда его становилась все сильнее. Прошли часы, прежде чем на горизонте снова появилась ферма. Он сказал себе: «На этот раз я зайду к фермеру, буду я ему в тягость или нет. Я так измучен жаждой, мне просто необходимо попить».
Но и фермер заметил его еще издали и подумал: «Надеюсь он ко мне не зайдет. Этого мне еще не хватало. У меня полно дел, мне совсем не до того, чтобы беспокоиться еще и о других». И продолжал работать, не поднимая головы.
Но незнакомец увидел его в поле, подошел к нему и сказал: «Я очень хочу пить. Пожалуйста, дай мне попить». Фермер подумал: «Отказать ему я не имею права, в конце концов, я ведь тоже человек». Он повел его к дому и вынес ему попить.
Незнакомец сказал: «Я любовался твоим садом. Сразу видно, что здесь поработал человек, любящий растения и понимающий в них толк, знающий, что им нужно». Фермер сказал: «Вижу, и ты кое-что в этом смыслишь». Он уселся, и они еще долго беседовали.
Потом незнакомец встал и сказал: «Теперь мне пора». Но, фермер стал возражать. «Смотри, — сказал он, — солнце уже садится. Останься у меня на ночь, мы посидим еще на веранде и поговорим, а утром отправишься дальше». И незнакомец согласился.
Вечером они сидели на веранде, и огромная страна лежала перед ними, словно преображенная поздним светом. Когда совсем стемнело, незнакомец стал рассказывать, как изменился для него мир с тех пор, как он заметил, что его на каждом шагу кто-то сопровождает. Поначалу он не поверил, что кто-то постоянно шел с ним рядом. Что когда он останавливался, стоял и другой, а когда он вставал на ноги, другой поднимался вместе с ним. Ему понадобилось время, чтобы понять, кто был этот его спутник.
«Мой постоянный спутник, — сказал он, — это моя смерть. Я так к ней привык, что больше не хочу без нее обходиться. Она мой самый верный, самый лучший друг. Когда я не знаю, что правильно и как быть дальше, я замираю на какой-то момент и прошу ее дать мне ответ. Я предаюсь ей целиком, максимумом своей поверхности; я знаю, она там, а я здесь. И не привязываясь ни к каким желаниям, жду, пока мне придет от нее указание. Если я сосредоточен и смело смотрю ей в лицо, то через некоторое время ко мне приходит от нее слово, как будто молния озаряет то, что находилось в темноте, — и мне становится ясно».
Фермеру чужды были эти речи, и он долго молча смотрел в ночь. Потом и он увидел того, кто его сопровождает, свою смерть, — и склонился перед ней. У него было такое ощущение, будто то, что оставалось ему от жизни, преобразилось, став драгоценным, как любовь, которая знает о прощании, и полным до краев, как любовь.
На следующее утро они завтракали вместе, и фермер сказал: «Даже если ты уйдешь, у меня останется друг». Затем они вышли из дома и подали друг другу руки. Незнакомец пошел своей дорогой, а фермер отправился на свое поле.

От шуток ваших, милый Арлекин,
Совсем нешуточный со мной случился сплин:
И крылья - в кровь, и вечно очи - долу,
Мне с нарочным пришлите корвалолу,
А коль в Америке таких снадОбий нет -
Себя пришлите через интернет...

[212x220]
Маниакально - ввысь, туда, за нею,
Не дотянусь....
Ты думал - я сробею,
И пальму первенства делить
не стану с той,
Что ласково зовёшь своей Луной?
Но я - она, и спорить вредно на ночь,
Ты помнишь - там, в лесу таится нарочь,
Ведмеди бурые покой мой берегут,
А белые - со мною, рядом, тут,
На небе нежном...
Перламутра струи
Затмили мой простор - то я тоскую
О невозможном, пьющем жизни сок,
Кто никогда мне не согреет плечи,
Не ущипнёт и не назначит встречи...
Внутри я - бестия, да жаль, упущен срок
Моих метаморфоз, и злые тени
Бегут к ногам...
Глаза - твои колени
И руки оплетают невзначай...
Пусть не близки - ты обо мне скучай,
Ложись со мною в мыслях, просыпайся -
Сподручней вместе нам сходить с ума,
Забыть меня с другими постарайся,
И я забудусь навсегда - сама...
Отнимет память колдовское имя,
Букет стихов рассыплется в руках -
Ты собери любви нетленный прах
И никогда не расставайся с ними...

Ты мой музей, моя пустыня,
В орешнике поющий дрозд,
Ты весь - любовь, ты весь - гордыня,
Души жестокий Холокост.
Злодей и лекарь, смех и горе,
Случайный гость, желанный гость,
Порой - как дырка на заборе,
Порой - как ржавый гнутый гвоздь.
Скрипишь, звенишь, поёшь, трепещешь,
Ругаешь, злишься и молчишь...
В моей руке тоскует мышь,
И я пишу - такие вещи...

[164x202]
Найди такую же меня,
Да чтобы не умела плакать,
Не разводила дрызг и слякоть
В палитре гаснущего дня,
Чтоб донкихотства не ждала,
Манеры светские имела,
И чтоб молоденькой была,
И чтоб нести умела тело
Как ценность, падшую с небес...
Сравнима лишь с небесной манной,
Была губам твоим желанной...
И чтобы не попутал бес...

А московская копия мне роднее...
[408x301]

Больше изыска, но и холода больше...
[699x505]

[243x566]
Взгрустнула Вселенная вдруг о любви,
Окинула взглядом владения...
Кручинится: как ни крути, ни крои,
На всех - только более-менее...
Кого наградить, у кого - отобрать?
Заботливо к звёздным окраинам -
Погуще, послаще - как нежная мать
Рассыпала томное марево.
И я у Вселенной сижу на краю,
И, битая всеми погодами,
О вере в Любовь вдохновенно пою
Под Космоса гулкими сводами.


Ты - маленькой точкой в глубины упал
Своей венценосной скабрезности,
Мне - здесь хорошо, мне родней - идеал,
Я смальту дежурной любезности
Тебе оставляю - кто падок на лесть,
На прочие прото-явления...
Прощай - мне туда, где гармония есть
Хотя бы за миг до падения....

[351x328]
Любые виртуальные, метафорические, иллюзорные вещи - ничто в сравнении с реальностью жизни, её драматизмом и трагизмом, всё - пена, правда, часто помогающая справиться, преодолевать капля за каплей, шажок за шажком. Уход, выныривание в это безжизненное, казалось бы, пространство, и ментальное население его нереальными сущностями, воплощающими наши чувства, страхи, тревоги и мечты - способ преодоления жизни, в которой чаще всего нет простых и одномоментных решений, вписывающихся в рамки инстинктивной реакции "бой-бегство". Человек часто вынужден шагать туда, откуда животное интуитивно спаслось бы бегством.
Материнство - сложное явление, в нём очень много биологического. Плод - на длинной пуповине всю жизнь, тревога, инстинкт самосохранения не отпускает и мотает тебя в тех обстоятельствах, которые выстраивает твоему ребёнку жизнь и которые он выбирает. Часто поэтому - чувство бессилия, именно поэтому многие матери доминантны - они хотят безопасности, точки опоры, владения ситуацией. А если риск реален? Какая психотерапия, если обстоятельства реально более чем рискованы? Матери, имеющие сыновей, я думаю, значительно отличаются в чём-то от матерей, имеющих дочерей, именно в плане тревожности. Моей маме в этом смысле повезло. А я - на привязи, о которой забываю лишь на некоторое время, плюс темперамент, биологическая предрасположенность. Опора - только на свои четыре ноги, всегда вопреки. Многие мужчины видели во мне сильную женщину, но это для меня самой парадокс, потому что я себя знаю больше. Есть ещё два человека на земле, которые знают меня ближе всех - это мои сыновья, два моих крыла, самая большая моя ценность в жизни, самый большой подарок.

[500x277]
Тебя жалеть - нельзя,
тебя метелить нужно,
Да вывалять в снегу -
глядишь - очистим кровь...
Ты трус, предатель, шут!
А крохотная дружба?
Она - совсем не в счёт?
А вечная любовь?
И кто калечил так,
и кто намёты ставил?
Мне кривды - не спрямить,
бессильна в пальцах боль...
Се человек...
Играй
в плену чертовских правил,
Как ты всегда играл -
в плену с самим собой...

В этом году самое созерцательное состояние (не хотелось уходить, но смотреть бесконечно, вглядываться в неё) произвела во мне "Спящая Ариадна" в Музее изобразительных искусств им.А.С.Пушкина. Магическое воздействие - ходила чуть ли не кругами возле неё, так бы и осталась возле...

А сейчас, когда пыталась найти её изображение в интернете - поняла: это же Цветаева в честь неё, думаю, именно этой скульптуры, назвала дочь старшую...
В обожание, восхищение ею - думаю, да...
[700x476]

Трапезная.

Немного ностальгии. Помню, в детстве, находясь под впечатлением от эйзенштейновского "Ивана Грозного", в одном из музеев не то Ярославля, не то Переславля-Залесского я настойчиво допытывалась у родителей - не та ли эта чара, из которой отравили жену Ивана Грозного?

Да, музеи нужно посещать в глубоком детстве!
[700x626]

Кабинет боярина
[699x619]

Каменный подвал там же.
[699x627]