[357x543]




Где жизни суть?

Где помыслы мои?

В молельне,

Где творит он рубаи...

Мы - в цирке-шапито:

Исходом вечных тем -

Прозреть твоё НИЧТО

И стать твоим НИЧЕМ...

Печальный менуэт танцует осень,
И каблучков прощальное стокатто
О чём-то летнем напевает... впрочем -
Оставим дни, которым нет возврата,
Их маету и суетность прощаю,
Несбыточность сияний и молений...
Нежнейший пух на плечи примеряю
Смертельно-зимней первосортной лени...

Это цитата сообщения lj_urus_hay Оригинальное сообщение

Сумеречное-2

"...по аналогии с Большой Восьмёркой, главы государств Грузии, Украины, Польши, Литвы, Латвии и Эстонии создали новое международное объединение - Большую Шестёрку..."

http://urus-hay.livejournal.com/114933.html

[268x587]



Молчат уста в оковах правды горькой,

И вместо правды - шутовской мотив...

Ты занят масок тщательной подборкой,

Мой ясный сокол, пленник замка Ив.

Вот - сдую локон, полюблю седИны,

Мне - нет желанней умной сединЫ...

В колодце, полном слёз - лицо мужчины

Из замка грёз, из никакой страны...

Опять наш соня нежится в постели...
А нас, признаться, чувства одолели...

[300x199]


Когда б могла - змеёй бы приползла,
Жила бы в сонном ближнем перелеске,
Пила росу, кляла дождей подвески,
Ни на кого бы не держала зла,
Под снежным засыпала серебром,
Смотрела сны о невозможно близком...
Слыла б такой змеиной одалиской -
И умерла у ног твоих потом...

Спокойной ночи тебе, только далеко не улетай во снах. Возвращайся.

МАСКА.
Мера дифференциации (или сверхдифференциации) сознания во многом определяет ту общую установку личности по отношению к внешнему миру, которую Юнг именует маской (Persona). На диаграмме показано, как система психических отношений, обеспечивающих контакт человека со средой, создает заслон между «Я» и объективным миром. Здесь, как и на других диаграммах, в качестве основной функции выступает мышление; именно оно почти полностью подчиняет себе этот заслон, то есть маску. Вспомогательные функции играют в формировании маски скромную роль; что же касается низшей функции (в данном случае чувства), то ее значение, можно сказать, равно нулю.
По существу, маска — это та часть «Я», которая обращена к внешнему миру. Юнг определяет ее следующим образом: «Маска — это функциональный комплекс, возникающий для удовлетворения потребности в адаптации или для обеспечения некоторых других удобств, но отнюдь не идентичный личности как таковой. Функциональный комплекс маски относится всецело к области субъектно-объектных отношений» — иными словами, к области отношений личности с внешним миром. «Маска... — это компромисс между личностью и обществом, определяющий, чем именно человек должен казаться». Иными словами, это компромисс между требованиями среды и внутренней структурной потребностью индивида.

Для того, чтобы маска функционировала нормально, должны учитываться три фактора: во-первых, идеал собственного «Я» или его желаемый образ, который каждый человек носит в себе и в соответствии с которым он хотел бы моделировать свою природу и свое поведение; во-вторых, господствующие в обществе воззрения на то, какой человек может считаться «приемлемым»; наконец, в-третьих — более или менее случайные физические и психические обстоятельства, ограничивающие возможности реализации идеалов. Стоит одному или двум из этих факторов выпасть из поля зрения — что случается не так уж редко, — как маска перестает выполнять свою функцию; она уже не столько способствует развитию личности, сколько тормозит его.

Маска, состоящая исключительно из признаков, одобряемых коллективом, — это маска человека толпы; с другой стороны, человек, принимающий во внимание только желанный образ собственного «Я» и пренебрегающий двумя другими факторами, надевает на себя маску эксцентрической личности или даже бунтаря. Таким образом, маска включает в себя не только определенные психические качества, но и формы социального поведения и привычки, относящиеся к внешнему виду человека, его осанке, походке, манере одеваться, мимике, даже к таким мелочам, как прическа.
У личности, находящейся в согласии как со средой, так и с собственной внутренней жизнью, маска — это не более чем тонкая защитная оболочка, содействующая ее ровным, естественным отношениям с окружающим миром. Но когда сокрытие личностью своей истинной природы становится достаточно выгодным, в маске проступает нечто механическое. Это по-своему небезопасно: маска застывает, и собственно человек за ней, так сказать, сходит на нет.
«Отождествление с собственной должностью или титулом, конечно же, очень соблазнительно, и как раз поэтому столь многие люди без остатка сводятся к очевидной для окружающих, внешне привлекательной оболочке. Но напрасно было бы искать за этой шелухой живую личность; в действительности за ней кроется ничтожное, мелкое существо. Вот почему должность — или какая угодно иная эфемерная оболочка — так привлекательна»: ведь она обеспечивает дешевый способ компенсации личной недостаточности. Таким образом, несмотря на свой привычный и, значит, во многом автоматический способ функционирования маска никогда не должна становиться непроницаемой до такой степени, чтобы человек со стороны не смог догадаться, какие именно черты характера она скрывает. Она не должна также «прирастать» к своему обладателю настолько прочно, чтобы ее при случае нельзя было снять.
В норме сознание умеет свободно распоряжаться правильно функционирующей маской, адаптируя ее к потребностям момента и даже, при необходимости, меняя одну маску на другую.
Хорошо приспособленный к среде человек не станет участвовать в свадебном торжестве, вести переговоры с налоговым инслектором и председательствовать на собрании в одной и той же маске. Чтобы уметь менять маски, нужно их осознавать, а это, конечно же, возможно только при условии, что они связаны с главной функцией сознания данного человека.
Итак, подходящая и хорошо функционирующая маска существенно важна для психического здоровья личности и совершенно необходима для того, чтобы личность могла соответствовать требованиям, предъявляемым ей окружающей средой. «Полнокровная» маска служит эффективным регулятором обмена между внутренним и внешним мирами, но при утрате эластичности и проницаемости становится обузой или препятствием. Длительное отождествление с маской — особенно если установка не соответствует истинному «Я»—к середине жизни непременно приводит к нарушениям, которые способны вырасти до масштабов серьезного психологического кризиса или даже Читать далее...

[264x398]




Чужую темень снов

пронзая взглядом,

Слепою верой

отмеряя годы,

Я лгу себе, что жизнь

сравнима с ядом...

Но этот яд -

намного слаще мёда...

Персона (Persona)

Производное от латинского слова, означающего маску античного актера; относится к социальной маске или лицу человека, обращенному к внешнему миру. Термин Персона может употребляться для обозначения половой идентичности, стадии развития (например, подросткового возраста) или профессии. Индивид может сознательно либо бессознательно проявлять определенные аспекты собственной личности в виде Персоны, и на протяжении жизни можно носить множество масок, по нескольку одновременно.

Юнг рассматривал Персону как архетип, имея в виду, что оно неизбежна. В любом обществе требуется облегчение взаимоотношений и взаимодействий между его членами; такие функции отчасти выполняет Персона. Персона не является от рождения патологической или лживой. Вместе с тем, в случае слишком сильного отождествления с Персоной возникает риск патологии. Такое положение означает недостаток знаний о том, что выходит за рамки социальной роли (юриста, аналитика, чернорабочего и др.), слишком высокую ригидность представлений о половой роли или неумение оценить требования, меняющиеся на разных этапах жизненного развития. В юнгианской структурной модели психики Персона является посредником между Я и внешним миром. Анима и Анимус выполняют ту же функцию по отношению к Я и внутреннему миру.

См. аналитическая психология (термины):Анима, Анимус, архетип.
[460x440]

(…) Меланхолия, точное определение понятия которой не твердо и в описательной психиатрии, встречается в различных клинических формах, объединение которых в одну клиническую единицу не окончательно установлено; из них одни скорее похожи на соматические заболеваниям другие - на психогенные. Кроме впечатлений, доступных всякому наблюдателю, наш материал ограничивается небольшим количеством случаев, психогенная природа которых не подлежала никакому сомнению. Поэтому мы наперед отказываемся от всяких притязаний на то, чтобы наши выводы относились бы ко всем случаям, и утешаем себя соображением, что при помощи наших настоящих методов исследования мы едва ли можем что-нибудь найти, что не было бы типичным, если не для целого класса заболеваний, то по крайней мере для небольшой группы. Сопоставление меланхолии и печали оправдывается общей картиной обоих состояний.

... Также совпадают и поводы к обоим заболеваниям, сводящиеся к влияниям жизненных условий в тех случаях, где удается установить эти поводы. Печаль является всегда реакцией на потерю любимого человека или заменившего его отвлеченного понятия, как отечество, свобода, идеал и т. п. Под таким же влиянием у некоторых лиц вместо печали наступает меланхолия, отчего мы подозреваем их в болезненном предрасположении. Весьма замечательно также, что нам никогда не приходит в голову рассматривать печаль как болезненное состояние и предоставить ее врачу для лечения, хотя она влечет за собой серьезные отступления от нормального поведения в жизни. Мы надеемся на то, что по истечении некоторого времени она будет преодолена, и считаем вмешательство нецелесообразным и даже вредным.

Меланхолия в психическом отношении отличается глубокой страдальческой удрученностью, исчезновением интереса к внешнему миру, потерей способности любить, задержкой всякой деятельности и понижением самочувствия, выражающимся в упреках и оскорблениях по собственному адресу и нарастающим до бреда ожидания наказания. Эта картина становится нам понятной, если мы принимаем во внимание, что теми же признаками отличается и печаль, за исключением только одного признака: при ней нет нарушения самочувствия. Во всем остальном картина та же.

Тяжелая печаль - реакция на потерю любимого человека - отличается таким же страдальческим настроением, потерей интереса к внешнему миру, поскольку он не напоминает умершего, - потерей способности выбрать какой-нибудь новый объект любви, что значило бы заменить оплакиваемого, отказом от всякой деятельности, не имеющей отношения к памяти умершего. Мы легко понимаем, что эта задержка и ограничение «я» являются выражением исключительной погруженности в печаль, при которой не остается никаких интересов и никаких намерений для чего-нибудь иного. Собственно говоря, такое поведение не кажется нам патологическим только потому, что мы умеем его хорошо объяснить.

Мы принимаем также сравнение, называющее настроение печали страдальческим. Нам ясна станет правильность этого, если мы будем в состоянии экономически охарактеризовать это страдание.

В чем же состоит работа, проделываемая печалью? Я полагаю, что не будет никакой натяжки в том, если изобразить ее следующим образом: исследование реальности показало, что любимого объекта больше не существует, и реальность подсказывает требование отнять все либидо, связанные с этим объектом. Против этого поднимается вполне понятное сопротивление, - вообще нужно принять во внимание, что человек нелегко оставляет позиции либидо даже в том случае, когда ему предвидится замена. Это сопротивление может быть настолько сильным, что наступает отход от реальности и объект удерживается посредством галлюцинаторного психоза, воплощающего желание... При нормальных условиях победу одерживает уважение к реальности, но требование ее не может быть немедленно исполнено. Оно приводится в исполнение частично, при большой трате времени и энергии, а до того утерянный объект продолжает существовать психически. Каждое из воспоминаний и ожиданий, в которых либидо было связано с объектом, приостанавливается, приобретает повышенную активную силу, и на нем совершается освобождение либидо. Очень трудно указать и экономически обосновать, почему эта компромиссная работа требования реальности, проведенная на всех этих отдельных воспоминаниях и ожиданиях, сопровождается такой исключительной душевной болью. Замечательно, что эта боль кажется нам сама собою понятной. Фактически же по окончании этой работы печали «я» становится опять свободным и освобожденным от задержек.

Применим теперь к меланхолии то, что мы узнали о печали. В целом ряде случаев совершенно очевидно, что и она может быть реакцией на потерю любимого человека.

При других поводах можно установить, что имела место более идеальная по своей природе потеря. Объект не умер реально, но утерян как объект любви (например, случай оставленной невесты). Еще в других случаях можно думать, что предположение о такой потере вполне правильно, но нельзя точно установить, что именно было потеряно, и тем Читать далее...

Отношение к «слабому» (меланхолическому) характеру в разные времена в западноевропейских странах

«Меланхолия» Дюрера

Историк искусства Ц.Г. Нессельштраус в капитальном труде с краткой точностью излагает античное и средневековое учение о четырех темпераментах, высвечивая внимательно меланхолический темперамент и размышляя о нем, о различных взглядах на меланхолию, новом представлении о меланхоликах в эпоху Возрождения, отраженном так сильно в гравюре великого художника немецкого Возрождения Альбрехта Дюрера «Меланхолия» (1514).

В античное и средневековое время принято было считать, что меланхолик, порожденный Землей под знаком Сатурна, сух, холоден, воплощает вечер, осень и пожилой возраст, тогда как сангвиник, порожденный Воздухом под знаком Юпитера или Венеры, несет в себе влажность, теплоту воздуха, воплощает утро, весну, нежный ветер, юность; холерик, порожденный Огнем под знаком Марса, несет в себе сухость и жар, воплощая полдень, лето, зрелость, а флегматик, порожденный Водой, так зависящий от «холодной и связанной с морем Луны», влажен, холоден, родственник ночи, зимы, старости.

Средневековая медицина самым худшим и опасным темпераментом считала меланхолический. «Людям этой категории, – пишет Ц.Г. Нессельштраус, – присущи неуклюжее сложение, худоба, смуглый цвет кожи, темные волосы и глаза, они угрюмы, печальны, инертны, ленивы, им свойственны скупость, жадность, коварство, они злобны и трусливы, избегают общества и ищут уединения». Эти «неприятные и несчастные люди», рожденные под знаком самой несчастливой из всех планет, более других подвержены душевной болезни. «Единственное, что в какой-то мере может служить им утешением и иногда искупает или смягчает их недостатки, – проявляющаяся у некоторых из них склонность к наукам и размышлениям, которым они предаются в своем одиночестве».

Меланхолический темперамент в готическом искусстве «ассоциировался обычно с ленью – одним из качеств, приписываемых этой категории людей. Спящий возле плуга фермер, уснувший подле распятия бюргер, задремавшая у прялки женщина, а иногда и целое семейство спящих или бездельничающих лентяев – в таких и аналогичных образах предстает Меланхолия в ряде гравюр додюреровской поры». (1)

Дюрер, как отмечает Ц.Г Нессельштраус, в своей работе над прославленной «Меланхолией» уже опирался на сложившееся во второй половине XV века в среде итальянских гуманистов новое толкование меланхолического темперамента, исходящее из положения Аристотеля о том, что особая возбудимость меланхоликов, будучи патологической, вызывает психические болезни, а будучи нормальной или незначительно болезненной, «стимулирует развитие разума и остроту чувств».

«Подверженные то депрессии, то чрезмерной экспансивности, меланхолики как бы балансируют все время между двумя пропастями, но зато путь их пролегает выше уровня посредственности; своей одаренностью меланхолики превосходят всех прочих смертных. По словам Аристотеля, „все выдающиеся люди, отличившиеся в философии, в государственных делах, в поэзии или изобразительном искусстве, – меланхолики, некоторые даже до такой степени, что страдают от нездоровья, вызванного черной желчью“. Основываясь на подобных же взглядах, Платон развил свою теорию „божественного безумия“, которое он считал высшей, доступной лишь избранным, формой прозрения».

Ц.Г. Нессельштраус замечает далее, что «взгляды Аристотеля и Платона были известны средневековым схоластам», но в ту пору, «когда вера ставилась выше разума и одаренности человека не придавали большого значения они не могли повлиять на неблагоприятную оценку меланхолического темперамента. Лишь в эпоху Возрождения развитие интереса к личности, разуму и дарованиям человека создало почву для воскрешения теории Аристотеля и Платона. Теперь меланхолический темперамент, ранее вызывавший лишь страх и презрение, был окружен ореолом гениальности. То, что считалось несчастьем, стало хотя и опасным, но завидным даром. Не отрицая недостатков меланхолического темперамента, итальянские гуманисты вместе с тем утверждали, что именно его обладатели создали высшие ценности, порожденные человеческим разумом». Теперь уже многие стали подражать меланхоликам. Было установлено, что «греческий философ Плотин также высоко ставил бога Сатурна, как Аристотель меланхолический темперамент. По мнению Плотина, Сатурн, будучи старше всех богов, стоит ближе к первоначальному источнику жизни, чем рожденные от него Юпитер и прочие боги. Этот древний бог воплощает высший интеллект, ибо он создал все то, чем овладели и что только поняли другие. Естественно, что планета Сатурн стала желанным покровителем для тех, кто стремился проникнуть в тайны вселенной. Многие в те времена отдавались под покровительство этой планеты, одновременно стараясь обезопасить себя от ее вредного действия ношением специальных амулетов».

Продумаем и прочувствуем, как Ц.Г. Нессельштраус анализирует «Меланхолию» Дюрера, в замысле которой лежат эти новые, гуманистические представления:

«...перед нами морской Читать далее...

[458x594]




Я слышать не могу твоих стихов,
Я наготу своими прикрываю,
Я не молюсь - уже иду по краю,
Я не зову - померкла бездна слов...
Я не летаю - крылья нелегки,
Я вспоминаю детство и берёзы,
Я умоляю - мне не нужно позы -
Немного прозы и тепла руки...

[309x269]
Сошью себе самой нарядный саван
Иглой из боли, тонкой слёзной ниткой...
Ты был доволен изощрённой пыткой -
Но - вот она, твоя явилась слава!
Ты можешь лить и мёртвой, и живою,
Бог весть откуда взятою водицей,
А мне былой - любимою, родною -
Теперь на белый свет не возвратиться.
Я так стараюсь... Огневые вёрсты...
Полярной ночи гулкое сиянье...
Безмолвный плач - к богам, глухим и чёрствым...
И интернет-открытка на прощанье...

Мне лопотать без умолку не лень,
Когда тебя я вижу каждый день,
В твоих руках до сладких слёз смеяться,
Беспечно отгоняя грусти тень...

Обняв поляну
наших тихих звёзд,
К ней прикасаюсь
мысленно и зримо...
Была б ладья -
стрелой, летящей мимо
Невзгод и бурь -
мир стал бы слишком прост...
Люби его таким,
каков он есть -
Не ты ли, милый
говорил об этом?
Наверное, я в мир
пришла поэтом,
А счастье - может, будет,
но не здесь...
Когда бы я смогла
тебя постичь!
Но Космос - он, увы! -
недосягаем...
Любовь...
она ещё зовётся... раем?
Но это - сказки,
небыль, байки, кич...

В руках держу я

костяной резец

и в мыслеформы

смыслы облекаю

одним касаньем точным,

и конец -

начало форм,

что были где-то с краю...