Отказался от имени. Повесть // Иностранная литература. – 2007. - №5.



В этом же номере роман Э. Вила-Матаса «Бартлби и компания» - об аграфах – людях, отказавшихся от судьбы писателя, - интерактивное чтение, вполне можно отнести к этому феномену; оно дополняет критике, структурирует (для читающего) содержание, является приемом мнемотехники, провокативность (интерактивного чтения), соперничая с истинностью (при удаче!), взрывает «воображение третьих лиц» (К. ОЭ); желательно избегать при этом оценочных суждений – в них может разрядиться флогистон впечатления от прочитанного.

Непритязательная ретардация – результат погружения в атмосферу философического уровня интроспекций повести и, увы, оправдание щелкопёра.

Наверное, автор имел ввиду, называя повесть столь напыщенно, – явно экономя на эпиграфе! – символику перемены имён в религиозных практиках и у некоторых народов традиционных культур, обозначая рубежные обстоятельства жизни.

У протогониста Нордстрема – не кризис среднего возраста – это онтологический переход. На западе все больше людей предпочитают значительному заработку при напряжённой работе, приватное время с минимально необходимым достатком; но можно присоединиться к ним уже, обладая капиталом. Нордстрем из этой категории.

Слова: помни о старости, не так чеканны, как моменто мори, но смерть абстракта, а старость реальна. Нордстрем, упаковавший сумятицу чувств и «душевную смуту», в четырёхсотдолларовый костюм и коросту заката среднего возраста - встретил осень жизни, исчерпанностью прежних привязанностей и целей; принимает решение прожить альтернативный «сослагательный», или суррогатный вариант жизни, сбрасывает балласт семьи, должность в нефтебизнесе, денежный навес (чем не Лир!). Полный retreat, служащий «министерства неторопливости» (заимств.), промежуточный Обломов.

Поиск новой модели жизни, согласуемой с хобби; новые коннотации впечатлений; возрастной панпсихизм; игра сублимации чувственностью, утратившей болезненный жар – «осень патриарха». Поругивает «себя за то, что живет в полном согласии со всеми своими заурядными представлениями о жизни». Однако известная фраза – простые удовольствия последнее прибежище сложных натур свидетельствует в пользу незаурядности личности Нордстрема. А по поступкам, он просто готовый киногерой. Герой…? Осторожно! Мы на скользкой дорожке, ограниченной стандартом II ступени образования, реминисценцией. Конечно М.Ю. Лермонтов «Г.н.в.». Уж, не ремейк ли это, или конвергенция культур, латентный постмодернизм? В пандан: можно обратить внимание, что Нордстрем обрывает все корни и уподобляется перекати-полю Печорину – цинизм Печорина (советы Грушницкому и т.д.). Нордстрем формулирует «жизнь – это вопрос ясных и твёрдых границ», отказывая женщине в свидании – «чем меньше женщину….». Различие в возрасте стирается «синдромом усталости» Печорина! и sic! Криминальное сознание, объединяющее нефтебизнесмена (далеко не вегетарианский бизнес) и участника кавказской войны, кто не помнит: похищение человека, укрывательство контрабандистов, умышленное, изощренное убийство. Но чувство ответственности не позволяет поставить точку, закрыть дело, дело о плагиате или мягче – факте плагиотропизма. Неизвестная причина делает аргументы анализа беспомощными, ходульными, ассоциации не очевидными, притянутыми; малость, гоголевски ничтожная: просто тьфу, дрянь, что-то эфемерное. И это что-то… - юмор - не тот агрессивный, прессингующий, вызывающий нервический смех американского чтива, а легкий, ненавязчивый, воздействующий на сенсибилизированные высокой организацией эмоции.

Удивительно, что такой структурно неоднородный роман как «Герой нашего времени» не содержит ни грани юмора, лишь травмирующие формы: сарказм и иронию высокомерных аристократов остроумия; толику юмора – демократа, но не гаера - добавил в повесть Дж. Гаррисон и, тяжесть экзистенции рассеялась, оставив только дымку печали.

Р.S. Моему неистовому А. Ка – критику и полу-автомату.

Ю. Поляков охарактеризовал Интернет – литературу – черновиками, припечатывая к позорному столбу. Тогда почему в собрание сочинений входят эти самые черновики и, подробно комментируются?

Я аграф, тверд в грехе, пишу эти чертовы черновики и к удивлению, их с интересом читают. В них сохранено нечто первичное, реликтовый фон после сингулярной точки шевеления интуиции, эволюционный процесс. А как бывает жалко кусков все же не вошедших в текст…

Читать отшлифованный текст – питаться только рафинированными продуктами.



Охранительная поза по отношению к языку вызывает пиетет, но позиция поэта – расширять возможности языка, может даже анархизировать, путы на него надеть всегда желающие найдутся. Язык – это деривативное явление, но и не предсказуемое, как цена на нефть.

С. Доренко в эфире использовал англицизм – слушательница поинтересовалась его смыслом – он осклабился и пророкотал, что он будет щекотать ее этим словом.

Во времена двуязычия, когда все уличные плоскости исписаны вокативными инвективами осуждать Читать далее...

Михаил Вивег. «Игра на вылет» // Иностранная литература.-2007.-№2.

Слова: «Внешность – это судьба» - кажется, принадлежат З. Фрейду, но мог сказать кто угодно.



Утверждая всем содержанием романа Фуйкова – это я, Вивег не плагиатрствует: Флобер опускает «для выразительности союз «и», его посыл: «и мадам Бовари…», т.е. в том числе. Автор же «Игры…» буквально рейнкарнируется в своем персонаже, оставаясь тенью, выползком, статистом, просто экслибрисом в тексте – классическое проявление чувства вины; протогонистом становится даже героиня не второго плана.

Чтобы почувствовать себя отверженным, совсем не нужно обладать «чужим лицом» (К.Абэ) – достаточно небольшой ассиметрии или диспропорции.

Как дурнушку определила бы изящная словесность Фуйкову и миазмы инферна не вылились бы на страницы романа. Целью жизни стало примирение со своей внешностью. Фуйкова (уже догадалась, что это унизительная кличка) авторское альтер эго, его добровольная эпитимья: незаурядный, микст Голема и Галатеи.

Дуга напряжения не возникла бы без другого полюса – красоты. Взгляды, помыслы направлены на Еву. Удовлетворённое самолюбие не исчерпывает влияние окружающих, как следствие повышенного внимания – нарциссизм абулия и воллюст (кхе-кхе).

Роман структурно демократичен – даёт всем персонажам высказаться от первого лица, и все лица довольно привлекательны: человек изначально добр, тоже демократический постулат.

Роман релевантен образу жизни имплицитной прослойке интеллигенции восточноевропейцев на сломе эпох, ортефлексировавшей себя в нетрезвых остроумных, с долей горечи, беседах.

Если постмодернизм – это ИМО (интеллектуально модифицированный объект, в ряду с ГМО), то «Игра на вылет» - плавный поворот к антропоцентризму постпостмодернизма, и, не смотря на альтернацию повествования, бытовую хроникальность, экзистенциальное мировосприятие, переданное автором, создаёт углублённую перспективу роману.





F.

Это-только начало. Никола Ре; Свидания. К. Остер.
ИЛ №9., 2006г.



Какой меседж несет в себе название повести «Это - только начало» оптимизм соц-арта, или это угли черного юмора меланхоличного сознания; относится к самому автору или судьбе протогониста тинейджера? Если о последнем – редуцированная лексика – не признак неразвитости, а лаконизм произнесенной фразы после тигля внутренней переработки, и успех у женского окружения тому подтверждение, а «они имеют инстинкт красоты душевной» (учитывая, что красота величина подвижная); шарм грубого помола; подростковые шипы – пока не найден нужный тон общения – способ запугать судьбу. Неожиданно (!) судьба прогибается: реализуется вожделение: табуированного, почти как инцест. Но установленный порядок вещей обладает унифицирующей силой: фрустрация поднимает планку на непреодолимую высоту и норма холодно торжествует: младший брат, может разделить судьбу старшего, перестроивший свой организм под «альтернативное» наркотическое «топливо».

Даже упрощенный синтаксис повести кажется избыточно сложным; взятым на размер больше, навырост, впрок; ведь просто стон достаточный свидетель боли или восторга наслаждения.

«Страсти…: они принадлежность юности сердца, и глупец тот, кто думает целую жизнь ими волноваться: многие спокойные реки начинают шумными водопадами, а ни одна не скачет и не пенится до самого моря». Эта вторая цитата из Лермонтова роднит повесть «Это – только начало» и роман К. Остер «Свидания». Магнетизм художественного потенциала – минимализма оказывается далеко не исчерпанного – в основе концепции публикации в одном журнале этих произведений; гротескная бережливость французов, дала достойные плоды на этой почве (минимализма).

Соглашаясь с предложенной концепцией подбора публикаций – раздвигаются временные рамки наблюдения за возможной психологической трансформацией героя. Радикальный характер, почти разрыв, напоминает о конфликте между отцом и сыном, имаго и гусеницей.

Вербализованный мир акселерата – предугадываемый потенциал будущей сложной рефлексии в повести, оборачивается в романе фоновым словесным шумом, постоянной трескотнёй – перманентной борьбой с неврозом, и только иногда являя нетривиальную витиеватость рассуждений парадоксального свойства, но это не помогает избежать вполне просчитываемой ловушки.

P.S. Эффект контраста – одно из составляющих успеха прозы №9 «Иностранной литературы» за 2006 год.

Недзвецкая Т. Фарс : роман. – М. : ОЛМА-ПРЕСС, 2002. – 383 с.

Zero.

Моральная проблема критика – агностика – разбираться в гностическом произведении, содержащем реминисценции с Библией и вульгарную мифологию; - Единственная возможность писать параллельный текст с оглядкой на первоисточник;

(F.)арса…

I

«Фарс» - экзотический фрукт, произросший на делянке постмодернизма и вряд ли его нарицательный дедушка признает кичливого внука.

Недзвецская (не Фукуяма) относится к постмодернизму как конечной, консюмерисской – по способу создания – литературе, - продукту соответствующего общества: дряхлая фабула бродит среди семиотики памятников литературного кладбища, теша самолюбие фарисеев и книжников; но черепки античной культуры не оживят шумных, многоязычных агор полисов.

Пушкин и Лермонотов стали сингулярным явлением, матрицей (ru) русского постмодернизма, а цитаты из переводов, ставшего космополитом, Шекспира – следы следов – уместны всегда.

Первый абзац, заменивший предисловие, вопреки традиции классиков давать пояснения к итак прозрачному, как поцелуй ребенка тексту, чтобы избежать кривотолков (читать буквально), являет собой эпиграммическую, сильно замутненную символику и свидетельствует в том, что фарс – синоним простоты – антоним «Фарсу», роману экстенсивного постмодернизма, коловороту литературной массы.

Метафоры постмодернизма то дерзко провокативны, то пренебрежтельно - насмешливы, редуцируя восторженно-умилительный характер метафор предшественников, либо произнося их сквозь зубы, нехотя, отдавая дань традиции – но как прикажите писать после эпитета классиков «птичья сволочь» (Петров и Ильф).

Удивляться стилевым зигзагам(?) – да это пуризм, требовать от постмодерниста стилевой гомогенности, к тому же стиль – с подозрением отношусь к этому словцу; Как универсальное Cod demet в известной постановке, прикрывает творческую немощь рецензентов – в данном случае служит временной шкалой.

Роман – вызов: автор провоцирует контактный, с произвольно меняемыми самой правилами по ходу бой – читатель априори жертва. Дезоорентированные читатели и персонажи с именами обремененными историческим и культурным контентом, оказались в лабиринте зазеркалья с гниловатой нитью Ариадны в качестве двусмысленных примечаний и надеждой на примирение воображения автора с ко-
нечностью текста, проходят через анфиладу ассоциаций, перекрываемых собственным невежеством.

II

Декаденский образный ряд – видение опиумного тумана – перепутал век серебряный с еще неокрещенным, но в нём уже пытаются устроиться ускоренной беотификацией, назначением новых классиков и т.п. и т.д., но вряд ли Т.Н. – модернист, пусть и с препозицией post согласится на пантеон до срока.

III

«Фарс» - начальная стадия абсурда, который проникает в текст не презентованным, – как сон – но писатель сна не имет, а читателю разобраться бы со своими.

Многосложность ветвистой генеологии смыслов притупляет потребность в достоверности: даже опечатки воспринимаются нарочитыми. Реальность колеблется миражом если слово «бесплотным» (презрение к тварному миру) используют даже в случае, когда вполне уместно «бесплодный»; а это странное внимание – тоже не однократное – к исподу листвы…

«Так почувствуй же весь ужас, когда ничто не имеет продолжения и смысла». Эта идеологема заменяет философию на софистику, уничтожает все ориентиры, зацепки, верстовые столбы; время манипулируемо; андрогения с борьбой эстрагена с тестостероном; имморализм в попытке эстетиза-
ции убийства, переходящего в некрофилию, и, удивительно, что не в ритуальный каннибализм.

Контаминация культа эстетизма Набокова с освеженным (или освежеванным?) идеологически Достоевским: духовно-нравственный конфликт подменен художественно-эстетической брезгливостью. Ощущение агрессивности среды требует интеллектуальной антикоррозийной защиты.

IV

Соотносимая с реальностью, узнаваемая часть романа демонстрирует придирчиво-точные характеры – такая непредвзятость в народе зовется злоязыкостью, даже дети не имеют гандикапа снисхождения, обладатели не отчуждаемого права молодости. Тропы почти аскетичны, но это продукт с высокими ценниками.

Роман, как и усадьбу Скорти пронизывает, скрепляя, временной туннель. Даже последнюю её часть, выходящую за рамки легальной – (речь только о вкусе) литературы, присудобившуюся к новорусским мифам, не изящную, одышливую – грубому аналогу древнегерманским легендам – оживить которую под силу лишь гению подобного Вагнеру. И все равно роман оставляет впечатление слабоуправляемого хаоса, преодолеваемого лишь прессом твердой обложки; впрочем, впечатление загадочности – залог интереса, как к роману, так и к автору.

F.

Фотографии amateur-2 : безнадежное будущее

скепсис

Фотографии amateur-2 : будущее

безнадежное будущее.

Фотографии amateur-2 : виртуальное счастье

Реклама семейной утопии.



[700x507]

Фотографии amateur-2 : средостение

Сословия отменили, но генетику не отменишь.

Асука Фудзимори. «Микрокосмос, или теорема Сога». (СПб., Амфора, 2007)

«Опять преступление…!, опять наказание…!» –
ворчал Сизиф, вкатывая «глыбу» на Фудзияму.

Интродукция.

«Добрая вера истиралась, исчерпав духовные ресурсы <…> последователи охладели к ней. Нелегко поддерживать интерес к системе, проповедующей полную отрешённость, <…> приходилось выбирать между медленным разжижением совести и непрерывностью жизни».

Зрительный механизм историка напоминает бинокль с нарушенной фокусировкой: современность видит контрастно (видеть современность инструментарием историка, особенность профессиональная), а удалённое всё более смутно. У писателя – историка возникает ещё и радужная периферия – рефракция воображения – источник художественного творчества.
***
Это не крекинг (извинительная персервация для нефтепоставщиков), выбранный автором метод отображения, сама история как феномен ламинарна: для каждой страты своя, лишь в момент социальных катаклизмов, становящейся общей – это существенная часть онтологического взгляда писателя (рискну предположить), отсюда и композиционный строй романа – строчкой зигзаг, соединивший фикшн с нонфикшн – постмодернистский крой; в чужеродный текст,также, вживлены переводчиком аллюзии русского культурного кода.
***
Придать впечатление достоверности, или, скромнее, поубавить скепсиса к историческому роману, преодолеть позу отстраненности – надо провести читателя через родовые муки (верхний порог ощущений по классификации психологов); для этого необходимо лишь нанизать цитат из «Гинекологии и акушерства».

Если крупный японский писатель признаётся о влиянии на него Достоевского – это трюизм, но неужели Ас. Фудзимори держал равнение на Пикуля, с его занимательной историей? Эту трэшевую полосу препятствий преодолеет не всякий, взыскующий интеллектуальных глубин, – даже за краповый берет. Зато докторскую мантию, освоивший «…Слово <…>, в котором чуть не одновременно упоминались бодисатва и фотоны, набожность и пространственно-временные соотношения, алгоритмы и просвещение, вызывало у многих <…> мигрень».
Доставит удовольствие компетентное сравнение мировоззренческих основ, западного и восточного, в стройных философских формулировках.
А какой публицистически мыслящий автор обойдёт тему демократии, её болевых точек: с позиции Канта – сомнение в правоте большинства; с позиции Руссо –недоверие к делегированной кому-либо власти; изыскания Фрейда не оставляют надежды на рацио, – если человеком управляют подсознательные импульсы – что можно ему доверить, – здесь автор ставит точку, прерывая рассуждения, – придётся апеллировать читающему: «Коммунисты попытались подчинить подсознание» (по рекомендациям Троцкого), западная же демократия предложила демократию для подсознательных импульсов- и никаких посредников и диктата большинсва.

Разработка.

Выстраивая генезис преступления, автор заглядывает в историю, с самурайскими нравами, показывает психологические предпосылки, прибегает к символике: меч, пусть декоративный, появившийся в начале романа – предупреждение: одной жертвой не обойдётся (спасибо за наблюдательность Чехову). Добрая Вера истёрлась и не стала препятствием, как и высокая эндемичная культура; – не надо забывать, что природа самой культуры репрессивна и, японская, демонстрирует это особенно наглядно, наклоняя подданных под прямым углом и мучая тотальной регламентацией (никаких криминально-политических намёков), те в свою очередь, компенсируя, изощряются над беззащитными растениями (экибана, бансай).
А эзотерические искусства, как главная составляющая часть культуры, созерцательно холодны, вымученный юмор; человек, в произведениях искусства лишь медиатор, чуть ли не досадное препятствие, сосуд скорбей – фактическое совпадение с духом и этикой самурая – чтоб никаких «почёсываний»).
У всех закрытых сообществ наблюдается дефицит иммунитета, в данном случае, к бацилле зла. Если в обществе совершаются убийства, то значит, и будет тот, кто в этом будет первым (это не Ильф и Петров).
Сога (протогонист), представитель элиты, заменил собой лагерь «Саласпилс» (жертвы дети). Список жертв – статистический отчёт (одна жертва трагедия, а сотни – статистика). В уничтожении Хиросимы и Нагасаки библейские реминисценции, но Сога, погибший в Хиросиме, не превратился в соляной столп, став символом укора для японского общества. Риск Ас. Фудзимори не сравнить с риском для Ружди или даже Памука, но свой Чаадаев должен быть у каждого народа.
«… теорема Сога» – это моральный вызов обществу в мононациональной
стране, набравшей мощь, с преобладающей идеологией этатизма, основанной
на глубоко укорененном холизме, японца с европеизированным сознанием, представителя японской «Новой волны» – в переводе ха-ха – (Цунами): экспрессионизм с антимилитаристским духом, с элементами символизма.
Так, вызов брошен! Кто и как Читать далее...

Иностранная литература – 2007 [7].
«Лондонские сочинители». Питер Акройд.

Тривиальное предисловие.

«Какой англичанин останется равнодушным на представлении <…> пьесы Шекспира? Они будут рукоплескать <…>. Быть может, даже вызывать автора».

Что добавит к качеству литературного произведения имя автора? Неужели практика оценки литературы та же, что и в живописи: ценится не полотно, а достоверная подпись(?), то есть, необходима идентификация автора с произведением, для поднятия рейтинга. Рейтинг – субординация – дериват фетишизма. Мнимость автора снижает качество произведения, делает его сомнительным, как происхождение бастарда, а ДНК у сонета не возьмёшь. Если Шекспир – это условный девиз литературной ярмарки тщеславия, то, не установив подлинное лицо автора можно облегчить школьную программу? Отсюда следует: создание образа автора – важнейшая часть бытования литературного произведения, а для этого нужен не столько стол писателя, а съёмочная площадка.

Из тривиального предисловия может вырасти только трюизм основной части.
«Шекспира имя требует почтенья».
Выбор модальности в пользу ассерторической, первой части, переродившейся в слоган фразы: «быть или не быть», кстати, явного плеоназма (вполне достаточное – «быть?»), в отношении самого Шекспира – для Акройда не вопрос.
Роман Акройда, даже не апология – русское «оБОЖествление», тоже не вполне передаёт степень преклонения, – для него Шекспир – это не просто краеугольный камень англоцентризма, а полноценный религиозный культ; подтверждением тому выбор времени действия (начало XVIII в.). Это не промежуточная посадка для дозаправки или отстрел первой ступени двигателя – религиозный страх тому причиной: невозможность предстояния пред очами своего Бога (последствия в Ветхом Завете). А то, что к этому времени сложился нам близкий (что можем сказать и о себе, мы советские) Homoeconomicus, т.е. закрепились институционально рыночные отношения, пропорции между хлебом и зрелищами конгруэнтны современным представлениям, всё, что помогает нам понять мотивы поведения персонажей – вторично.
Ещё важное наблюдение: не называть имя Бога (Ветхозаветный запрет) – в романе упоминается в основном нейтральное Бард (только прописная буква – индикативный намёк); цитаты из Шекспира чередуются со строками Библии; апокрифы Шекспировских текстов (лейтмотивов романа), так и наличие сект – свидетельство развитого учения.
Назвать инквизицией расследование литературными «иерархами» на предмет подлинности принадлежности руке Шекспира, «найденных» произведений – нельзя, но заседанием консистории – вполне корректно.

Послесловие трюизма – это абсурд!
Для англосаксов «променад с Шекспиром», даже в воображении – асебия, а для солипсизма Толстого… – вольно ему было анафематствовать в России – не пощадил британской славы…, хотя этим апофатически, признал божественность Шекспира!

Диатриба.
Акройд принял невозможное допущение для большого писателя, конечно, с благой целью, – облегчения восприятия читателю текста, не нанеся на полотно романа, кракелюр, – слово «помовать», явно не достаточная языковая примета XVIII века.
F.
(shoorix-
в ЖЖ.)

интерпретация современной про-
зы
[319x480]