7 февраля. -12оС. Пятница. С утра заширкал на лыжах, а по романтической лыжне задом наперед на бульдозере, опустив нож, приминая снег, проехал Валентин Сахаров. Это для бега коньковым ходом. Мудозвон и задрыга. Вот кто он. Эстетику лыжни испортил. Ведь есть другие места.
Переоделся дома, одел пиджак с орденами и пошел в школу. Минутой молчания попросил почтить память Сергея Моключенко. Рассказал, как встретились с Сашей Дикаревым в санитарном вагоне, как встретили День Победы. Как Иван Авдеев пел и играл на гитаре после операции. Слезы пошли у девчонок. Стыдятся слез, отворачиваются. Показал фотографию. Говорил о танковых боях. Говорил 45 минут до звонка. Заныло сердце и стало малость плохо. Вера Михайловна проводила до дверей школы и позвонила Зое, чтобы она меня встретила. В коридор зашел, а Зоя выходит из квартиры. Видно, гены брошены в меня прочные. Одна гена сердечная вовсе отменная.
Подарили школьники 9 «б» класса книгу и открытку. Спасибо. Попросил их, чтобы, где бы они ни были на нашей священной земле у памятника или обелиска погибшим, ложили цветы, хотя бы полевые, и постояли в раздумье минуту.
Потом пошел париться и на верхнем полке встретил мужика, что родился на барже на Ладожском озере при эвакуации из Ленинграда.
Мне положена медаль за оборону Ленинграда. Ценная медаль. Медаль юности. Надо оформлять документы в военкомате.
9 февраля 1986 г. -12оС. Много народу на лыжне. СКТБ целиком, семьями. Два первоклашки запутались на лыжне, скрестив лыжи. Подошел к ним, а они обсуждают несносную ситуацию.
- Вы не тыркайте, а катите, - посоветовал им.
- Счас, дядя, поедем, - ответил курносый и в веснушках лыжник. И они покатили.
Рая Уварова и командированная с Латвии едут встречь. Посоветовал ехать им на музыкальную лыжню. Согласились. Лес и поля залиты солнцем, и на душе весело. Дымком пахнуло из трубы. Запах костра. Виктор Каюк топит баню. Воскресенье нынче. Банный день с квасом и пивом. Благодать. Отрада.
Фуку.
Начальник лагеря А.В. Дьячков. Надзиратели: Мастюков Петр Алексеевич, Сергей Ефимович Яковлев… Сафиуллин… Визенко… Дежурный по лагерю (Зона).
[640x489]
2-3 февраля. – 25оC. В такую шальную погоду на лыжах не покатишь. Стынут ноги, особенно левая раненая. А лыжня ждет. Поэтическая, романтическая, эстетическая, музыкальная, она стынет от холода. Скучно без нее. Валентина Леонтьева готовит со своими трудягами-помощниками передачу «От всей души», которая будет транслироваться с поселка Водный. Примерный сценарий сложился в голове и сердце. Для меня она важна еще и потому, что из меня истечет раб.
Человек должен жить страдающим сердцем. Сердце должно быть крепким. Слоники, хрусталь, ковры, деньги, моль и пыль, слава и знатность – это мишура жизни.
Современным начальникам всех укладов не хватает таланта для разговора с простолюдинами. Ленин утверждал, что русский народ талантлив, но ленив умом. Но это - народ, а что ни начальник, то чиновник. Беда!
3 февраля. С почты принес посылку из Москвы от Клавы. Вот бы, подумалось, сосиски, а? Рюмку водки, и штук пять сосисок слопать. Закуска богов. Сосисок не прислали.
А Диана, поди, со своими пажами на охоте. Величественная баба. Встретился с ней как-то на охотничьей тропе. Вьется вдаль тропа лесная.
5 февраля 1986 г. -18оС. Не выдюжил лежанья диванного и покатил. У факела встретил Ивана Белова. Сидит, и связал в тепле 20 красивых и полных метелок. Ребята-де со свинарника попросили. Иван из деревни родом, колхозник. В войну голодал. Ел кору с деревьев с лебедой и еще чего-то. Отец погиб на войне, а потом воевал и сам Иван.
Ирина Ивановна Писклина. По мужу – Колотий – дочь Ивана Александровича Писклина. Иван Александрович служил в Красной Армии и был делопроизводителем у Тухачевского. Большой книголюб, он подарил городу шесть тысяч книг. Живет в Новгороде с женщиной. Болеет и плохо слышит. Женщина требует, чтобы Иван Александрович ее оставил.
6 февраля 1986 г. -15оС. Позвонила Вера Михайловна Моключенко и попросила придти на классный час.
Заканчивая сегодня, 29.1.1986 года, бег на лыжах от факела к дому, я остановился у крутого обреза к реке, очарованный увиденным. Поле, что было против меня на той стороне реки, залито сплошь зимним, еще холодным солнцем. Снег искрился, и редкие травинки, выступающие из снега, удерживали мой взор. Слева от лыжни кусты ивы в наряде куржи блеском украшали местность до сараев.
Переехав речку, остановился, и туман, поднявшись над рекой до уровня леса, от скважины Сидорова молочной пеленой уходил за поворот реки. Вчера туман был над самой речкой, прижавшись к кустам и берегу реки, он тонкой полоской, как листом пергаментной бумаги, и недвижимый, прятался за поворот реки.
Уже неделю как Н.Е. Волков в Москве.....
Классически препарировал и принес сегодня в музей полярную сову, эту редкую в наших местах птицу, Саша Тишкин. Спасибо ему.
Саша Тишкин (Прим. ред)
31 января 1986 г. Прокатился по правой шестерке. Она местами проложена по немецкому тракту. Однообразие надоедает. С вечера, редкие и красивые в рисунке своем от безветрия, степенно, свежим полотном, снежинки устилали все вокруг.
1 февраля 1986 г. У факела встретились с Леонидом Каневым – врачом. Поговорили знатно. Культура так и прет. Так бы сказали на моей родине, подслушав наш разговор. Он пошел по правой шестерке. А начал свой путь с поэтической Ивановой лыжни. Рано утром на широких лыжах в гору шарашился охотник. Я – по его следу. Сова в сером одеянии и с чернотой на конце перьев уселась, рассматривая худыми от плохого виденья глазами меня. А я - ее. От основания клюва черные, вразлет, брови. Коричневые глаза. Тихий, бесшумный полет. Скрылась, улетая, за деревьями. К чему бы эта встреча с совой?
Поднявшись елочкой в гору, на взлобье остановился. Между великанов-сосен светилось шаром золотое солнце. Ствол сосны, весь в золоте сиянья, и сучья-руки, обросшие хвоей, усыпанные гроздьями снега, который искрился местами, веселил душу. На березки и кустарник, на их куржу, присыпало снегу. Вид был чарующий. А много ли надо, чтобы порадовать человека? Там, за увалом, в стороне солнца, обряженная золотом, расшитая серебром в красной парче, готовится весна. Придет время, и она, обливая человеческие сердца радостью, явится к нам, принеся новые надежды.
Охотник свернул на плоскогорье, к избушке, и я по лыжне, присыпанной мякотью снежинок, поскрипывая лыжами, катил, не торопясь, в лесной тишине. Под угор катил на прямых ногах, испытывая власть движения. Рисковал, конечно, упасть. Упал бы, да не горе. Зато сердцем пел. У факела слышно, как в поселке мотылями ухает компрессор. Потому как тишина. И воздух чист.
Осилил подъем с ручья и встретил Валериана Дьячкова. Поздоровались.
- Красота, - говорю, - в лесу.
- Я, - говорит, - останавливался несколько раз, любуясь видами леса.
- Не упаду? – спросил он, глядя на спуск к ручью.
- А ты тормози клином, - дал я ему совет.
Он заклинил до полспуска, потом на параллельных ногах перемахнул ручей. Я поехал.
Валериан старше меня. Войну встретил в Бресте, когда фашисты открыли огонь по их казармам. Механик-водитель танка Т-34, он сбоку сердца носит стальной осколок. С войной бывают встречи в самых неожиданных местах.
Веселья час, и час разлуки.
Было торжественное собрание в клубе, посвященное 40-летию Победы в Великой Отечественной войне. Я сидел в президиуме. Вручая мне грамоту, Волков сказал:
- Главное, Жора, здоровье, а остальное, как говорят армяне, купим.
И покупает. Он богат.
«Неблагодарность к своим знаменитым людям – есть показатель сильного народа» (Плутарх)
Иногда, катясь на лыжах под уклон, я пою песню. Песни я пою часто, потому как песня спасает меня от дум о жизни нашей. Утром, ища ногами в темноте тапочки, начинаю петь. А Зоя:
- Не рычи, люди еще спят.
Замолкаю. Вечером запою опять. А Зоя:
- Не вопи, люди пришли с работы, отдыхают.
Умолкну. Не Шаляпин я и не Лемешев, и даже не Гераська. Однако, песня просится наружу. Душу чтобы успокоить.
24.1.1986 г. По Ивановой лыжне, поднявшись по тягуну и выйдя на ровный участок, остановился послушать лес. Повезло. Вершины деревьев, что слева грядой, уходящие вдаль неведомо куда, тронул ветер, и снег с вершин стал падать, сбивая его с нижерасположенных ветвей. Шшшуууу…..Фшш….Фшш… Пошалил ветер и, уйдя за гряду леса, вовсе утих. Ветер будет вечно дуть, исполняя музыку леса, наполняя душу радостью бытия и грустью. Важно, чтобы другие это понимали.
У раненой сосны, матерой и красивой, одетой, как на маскарад, снежными комьями, остановился вновь. Кто-то ранил ее, и рану свою, плача и страдая, она покрыла янтарными потеками смолы. Защитилась от порчи. Ну и ладно. Умница. Расти и дальше, и давай потомство. Радуй человеческий глаз своей стойкостью, жизнелюбием.
Летом, в жару, она отдаст смоляной запах и запах разогретой хвои соседкам-сосенкам и тут же растущим, вытканным из белого хлопка, березам, дремлющим от настоя лесного.
Хорошо. Дремотно и тихо. Лучше много раз быть смешным, чем один раз убитым.
«Смелость – это искренность, когда открыто говоришь и о чужих недостатках, и о своих.» (А. Фадеев)
Евгений Евтушенко
Поэма «Фуку»
(На Колыме)
Опомнись, беспамятный, глупый пацан.
Колеса по дедам идут, по отцам.
Колючая проволока о былом
Напомнит, пропарывая баллон.
В джинсах любых далеко не уйдешь,
Ибо незнанье истории – ложь.
Тот, кто вчерашние жертвы забудет,
Может быть, завтрашней жертвой будет.
(Фуку – табу на имя, которое несчастье принесло)
28.I.86 г.
[240x350]
22 января 1986 года. Шел на подъем на лыжах, и навстречу спускается на охотничьих лыжах Иван Белов. Хотел, говорит, поставить капканы на лису. Да следов лисьих нет. В прошлом году поймал две лисы. Кто не борется, тот проиграл.
23 января. Расчищали тракторами площадь у клуба. Подумалось, для передачи «От всей души». Мистика, а все же. Прошел Иванову шестерку, катит знатно. Минус 5о С, легкий ветер на поле. В лесу тишина и благодать. Музыкальная эта лыжня Иванова тем и хороша, что на ней вспоминается былое, когда идешь спокойно или остановишься, разглядывая причудливую фигуру, которую изобразил снег-ваятель на дереве или пне.
Когда я выписывался из госпиталя, ребята незаметно сунули в мешок еще одну, против обычной нормы, пару портянок. В г. Кирове я одну портянку постелил на табуретку как скатерть, и на ней лежал хлеб и миска с борщом, а я хлебал борщ в тишине зала для раненых и был счастлив. Потом, когда родилась Татьяна, из этих портянок для нее сшили пеленку. Мягкую, белую. Байковую. Живи, человек, и шлепай губами.
В прошлом году, оканчивая маршрут шестерки, когда самая малость пути оставалась до факела, я увидел ковер. Чудо-ковер. В разного цвета куртках гоношились девчонки и мальчишки. Живой ковер. Я поздоровался. Они тоже. Скатившись с бугра, они друг за другом убегали от факела в сторону поселка. Двое, девочка и мальчик, задержались. Девочка застегивала ремни на валенки, у мальчишки не катили лыжи. Он перегрел их у факела, и снег налип. Горе. Взял у него лыжи, растопил на газу снег. Намазал мазью, а растереть мазь было нечем. Предложил ему по другой лыжне ехать со мной. «Нельзя, - сказал.– Меня и так, видно, ждут, и Валентина Николаевна ругается». С детьми была то ли пионервожатая, то ли комсомолка с цеха. Куртка у мальчишки расстегнута, штаны опустились, рубашка вылезла из штанов, и красивый пуп смело торчал.
Я помог ему спрятать пуп, но подтянуть резинку в штанах не удалось, и он рванул под угор, одновременно толкнувшись палками. Он догнал девочку и потребовал, чтобы та шибче бежала.
- Петька, я сильнее не могу, - оглянувшись, ответила девочка.
- Нас ведь ждут, поди, мы задерживаем всех остальных, - ответил Петька, но девочку не обогнал.
Почти галантный этот Петька, подумал я, и зашуршал лыжами по своей лыжне. Ответственный парень, этот Петька.
Как-то, спускаясь с крутизны, я разинул варежку, заглядевшись на динозавра, вылепленного снегом на упавшем дереве, и упал, испортив лыжню. На подъеме меня догнали две тети, и одна из них явно была хороша по всем статьям. Сказала:
- Кто-то, упав, испортил лыжню. Я тоже была вынуждена лечь на правый бок в снег, не устояв на испорченной лыжне.
Я пропустил их вперед, сказал:
- Бывает.
А сам подумал: «Где мои тлидцать тли года, чтобы я мог сказать: «Подвинься, я лягу».
Паровоз
Что ни говори, а паровоз имеет душу. Напыжившись, он испускает с шипеньем пар из цилиндров. Так надо. Медленно начинают двигаться с противовесами колеса и двигаются шатуны. Потом, рассердившись, он пробуксует колесами, сцепка вагонов скрипнет, лязгнет и плавно сорвется с места. Машинист подсыпет под колеса песку. Гудок у него призывный, тревожный, бархатный.
Гудок вызывает раздумья и грусть. А что там, какая судьба впереди? Несгоревший уголь сластит в горле, запах этот напоминает о нелегком шахтерском труде, полном опасности.
Паровоз развеселится, красная от жара его топка бросает малиновый свет на кочегара. Он закроет дверку топки, подмигнет машинисту, дескать, двинулись, дядя. Сядет и закурит. Паровая донка непрерывно подает из тендера воду в котел. Давление пара растет, и он полнее насыщает цилиндры, убыстряя бег колес. Машинист смотрит за уровнем воды в котле и за давлением пара по манометру.
Едем. Машинист знает, что везет раненых ребят домой, в Россию, как можно, торопится. Перед границей России кто-то из ребят крикнет:
- Граница! Наша граница! Тихо, славяне!
И кто может, подойдут к окнам. Сердце защемит и перехватит горло. Слезы. Глаза моргают. Приятно и гордо в душе. И ты освободился от тревоги. Тут своя земля и свой великий многострадальный народ. Народ, ленивый умом, но талантлив и терпелив.
А вот и есенинские березки. Машинист четыре раза прогудит, и звук гудка совсем иначе воспринимается. Как победный зов, как голос надежды. Как итог выстраданного, но радостного в сути своей. Траурным звуком он долетит до многих могил, извещая о новой, еще неизвестно как сложившейся жизни для многих, кто жив.
Вам, ребята, схороненным в закордонных землях далеко от России, предназначен этот гудок и наша вечная память. Мы будем справедливы и умны, заботясь о грядущей истории вашей и своей. Право на справедливость священно. Вперед, друзья, в новую жизнь!
19.I-86 г. Воскресенье. Проводила в три часа на автобус Татьяну. На обратном пути встретила Наташу Красовскую – Лычакову. У нее двое маленьких деток. Кате 2 года будет и Васе – 1 год. Хочется на работу ей. Но работник культуры в основном работает вечером. Не знает, что делать. А дети, видать, шаловливы. Разговаривает с отцом своим по телефону, он был проездом в Ухте, а они одни остались на кухне. Слышу, говорит, закричал Вася. Договорив с отцом, бегу на кухню. И – ужас! Катя залезла на скамейку, из бутылочки льет молоко на Васю сверху, на голову. На мои возмущенные слова «Что ты делаешь, Катя?» она спокойно отвечает «Не кичи» (не кричи) и льет дальше.
(Выделенная курсивом запись выполнена Зоей Ивановной).
Андрюшка и Олежка мечтают сделать дельтаплан с мотором и приделать к нему трехколесный велосипед, чтобы садиться на три точки опоры. Великолепно!
А.М. Горький: «Человек растет в действии. Мы видим, как выправляет людей физическая культура».
«Боритесь, как Ленин, и, как Ленин, вы победите».
(Из кино о Ленине).
В 1945 году 24 июня состоялся парад Победы. На приеме в Кремле Сталин сказал: «Я пью за великий русский народ, который мог сказать: «Уйдите от власти. Вы не оправдали нашего доверия».
Ни сна, ни отдыха измученной душе.
Георгий Евгеньевич Смирнов в ту далекую пору был главным врачом больницы. Мое контуженое ухо заболело. Он одел на лоб круглое зеркало с дыркой, вставил в мое ухо мундштук, и во второе ухо тоже, осмотрел. Осмотрел мое горло, а потом большим и указательным пальцами взял меня за горло. Я отстранил его руку. После войны я не носил галстука, не застегивал ворот рубашки, не носил кашне. Все из-за горла.
В окопе я оказался один и встретился с фаустником. Я нажал спусковой крючок нагана, прицелившись в фашиста, но выстрела не было. В руках у фашиста ничего не было. Завязалась борьба, и он стал меня душить, свалив в окопе. Он был и старше меня, и сильнее. Звон и стук в голове я почувствовал. Не помню, сколько я пролежал. Но я знал, что я живой. Серая пелена застилала все вокруг. Левой стороны тела я не чувствовал. Правая нога и рука шевелились. Постепенно угадывались стенки окопа. Повернув голову влево, я увидел рыжие волосы на голове. С трудом я спихнул с себя труп. Отдышавшись, я пошел вдоль окопа, плохо соображая и качаясь из стороны в сторону. Любопытство одолело меня, и я вернулся. За волосы я поднял голову и увидел хрящи горла. Я не утверждаю, что я зубами разорвал горло фашисту, потому что я был без памяти. Но кто тогда мог перегрызть ему горло? Видно, в предсмертной агонии я это и сделал. Инстинкт сохранения жизни. Нижний зуб-резец у меня был слегка сколот. Это я обнаружил позже. Молодость быстро восстанавливает силы, и хныкать незачем. На войне, как на войне. Каждому - свое. С другими ребятами бывало и похуже.
«Не пылит дорога, не шумят кусты. Подожди немного, отдохнешь и ты».
Вспоминаю о былом и, если бы я начал жизнь вновь, я бы не хотел изжеванной, тяжелой жизни моего детства и начала юности. Я горжусь, что меня родила русская женщина, моя мать. Она тоже прожила нелегкую жизнь. А война? Каждый должен идти и защищать Родину-мать. Я горжусь, что мальчишкой, как и многие мои сверстники, защищал свой народ, свою Родину от фашизма. Я защищал страну от извергов в человечьем обличье. Я не был героем. Воевал, как мог, и совесть моя чиста перед народом. Советская армия, изгнав с нашей территории врага, освободила Европу от фашизма, спасла цивилизацию. Значит, и я спасал цивилизацию, помогая людям жить. В жизни я не был идеалом, да и не мог быть. Я был и есть мечтатель, фантазер и даже мистик. Не везло мне в смерти, не везло в любви.
Не бойся врагов своих. В лучшем случае, они тебя убьют, не бойся друзей своих, в лучшем случае, они тебя предадут. Бойся равнодушных, по молчаливому согласию которых на земле существует предательство и убийство.
Надумал я организовать дружину по охране природы. Пошел к Назаренко. Виктор сказал, что без согласия горисполкома такие дела не решить. Кузнецов Сергей получил такое разрешение, и были выданы мужикам удостоверения. Человек двадцать мужиков, все фронтовики и члены партии, составили костяк дружины. Задача была одна - добиться, чтобы в реке было много рыбы, а в лесу - птицы и зверя. Мы делали выезды по дороге и по реке. Баян Яковлевич Липский был в Москве и каким-то образом профессору Банникову рассказал про нашу дружину. В результате в журнале «Охота и охотничье хозяйство» была напечатана моя статья про дружину.
Терентьев Феодосий с Михаилом Шило (Феодосий был начальником рыбинспекции, а Шило - рыбинспектором) весной убили лося. Мы по всем правилам оформили акт о браконьерстве и через начальника милиции, Сысоева Ивана Ивановича, отправили документы с Кузнецовым Сергеем в Сыктывкар, который поехал туда на республиканский слет дружинников.
Короче, меня вызвали в горком партии, и я рассказал о работе дружины и обо всем, о чем счел нужным сказать. Алексей Терентьев - председатель общества охраны природы сказал, что Воробьев Иван Титыч, первый секретарь горкома, хотел меня посадить. А браконьеры хотели меня убить. Вот тебе и жизненная активная позиция. Прошло время, Феодосий запил, его лечили от пьянства. Но тщетно, и тогда сняли с работы. Он утонул, будучи пьян, когда проверял сети. А мужик он был толковый. Фронтовик, майор, имел ордена и медали. Не будь Воробьев чиновником, этого могло и не случиться.
Прошло восемь лет. Мы с Ростовщиковым сидели на скамейке крыльца, и он сказал, что меня хотели убить, но пожалели моих маленьких детей. Схватил меня за горло. Сидел он от меня слева. Молнией сработала мысль - ударить его в печень, и он нагнется. Параллельно сложить ладони и сильно ударить по шейным позвонкам. И сразу - смерть. Молнией я отказался от этого и ушел домой.
После посещения горкома дружина распалась. А Волков Н.Е. сказал: «Не стоило ломать копья».
Случайные встречи
Очень давно, когда мы еще жили на ул. Первомайской, рядом выстроили баню. С парнем я парился на верхнем полке. Он рассказал, как из блокадного Ленинграда мать его и многих ленинградцев везли на барже по Ладожскому озеру в эвакуацию. Немцы бомбили. И в это время родила его мать. Завернуть, говорит, меня было не во что, и люди дали простынь. Изредка, прошло уже три десятка лет, я его встречаю в поселке. Он уже здоровый мужчина, но как звать по фамилии и имени его, не знаю.
В пятницу, 11 января 1986 г., я подарил в парной веник Ивану Попову. Одевшись, мы вышли из бани и наладились домой. Иван сказал:
- Проблема, Жора, у меня существует.
- Какая? - спросил я и даже остановился, внимательно вглядываясь в Ивана.
- По телику сегодня две серии фильма про басмачей, и не остается время сбегать за бутылкой.
- Трудно стало жить, Ваня. Ведь жена за бутылкой не пойдет.
- Нет, не пойдет, - ответил Иван озабоченно, и посмотрел на магазин, мимо которого мы проходили.
Магазин алкоголем еще не торговал. «В жизни столько кошмарных хлопот»,- подумал я, а Ивану ответил:
- Я, Ваня, тебя понимаю, ведь сердце мое не камень.
Опять в бане.
Я знатно попарился, постоял под холодным душем и сел на лавку отдохнуть. Услышал:
- Гришка пил в пивной вермут. Его вызвала на улицу баба и ударила по роже кирпичом. Гришка залился кровью.
Семен Сурогин:
- Это была не кровь, а вермут брызнул из Гришкиной рожи.
Как бы сказали на моей Родине, а там же родился и Чайковский - знаменитый композитор: «Высказался, и музыка не сыграла». Я вспомнил, как, совсем маленького, меня, поместив на коленях, парила бабушка, приговаривая:
- Ножки, ходите, жопку носите.
Взрослый человек, если он устал от жизненных проблем, душой должен вспоминать, и почаще, свое детство. Везде и всюду присматриваться к детям - станет легче на душе.
Я был командиром дружины по охране общественного порядка. Кузнецов Сергей был начальником штаба. Дружина располагалась в старом добром клубе, в комнате, где раньше была парикмахерская. Я зашел проверить, как идут дела. Ребята были на дежурстве, и с ними был Володя Перфилов, лейтенант, участковый милиционер. Высокого роста, стройный, он имел красивые черты лица, был спокоен и рассудителен. В глазах его была чуть заметная грусть и усталость. Был он малоразговорчив, знал приемы самбо и учил нас, как применять эти приемы на деле.
Поступил вызов - сожитель выгнал из квартиры свою зазнобу с сыном. Было начало зимы, и выпал первый снег. Домик этот, маленький, одноэтажный, принадлежал совхозу «Водный». Женщина в одном платье и мальчишка в рубашке стояли на крыльце. Мы постучали в дверь. Никто не отвечал. Мы предупредили, что пришла дружина. Ответа нет. Тогда я подошел к окну. Встал на завалинку, и створки рамы открылись. Внутренние створки открыл мужчина, и тут же плотницким топором замахнулся и ударил. Я отскочил и упал. Топор он вогнал в раму окна и стал его, расшатывая, доставать. Я встал на завалинку, схватил мужика за руку и, оттолкнувшись ногами, выдернул мужика из окна, и мы оба упали. В штабе дружины он сказал, что он пехотный разведчик, что у него много орденов и медалей, и что он отсидел в лагере.
- Я тоже разведчик, только танкист, - сказал я, и врезал ему кулаком пару раз по морде.
Перфилов стал составлять протокол, а топор был как вещественное доказательство.
- Не надо протокола, - попросил я Володю, а мужику сказал, чтобы его души не было в поселке. Он исчез.
Потом оказалось, что Володя вовсе не Перфилов. Он жил на Украине. Немцы убили его мать и отца. Володю взяли добрые люди и дали ему свою фамилию. Прошло много лет, и брат Володи, кандидат медицинских наук, живущий в Ленинграде, подполковник, разыскал Володю. Он взял свою родную фамилию. Стал работать начальником вневедомственной охраны в г. Ухте. В звании майора он уехал с семьей куда-то в Россию.
У меня нет Энциклопедии, Хранилища файлов и визиток друзей. Где все это подевалось? Оно же было!
Они вдвоем добрались до своих. Эту историю рассказывал лейтенант, когда сержант, подлечившись в санбате, служил почтарем. Он принес нам письма с Родины и, раздав нам бумагу, ждал, когда мы напишем письма-треугольники домой. Его лечили, но блеск в глазах и улыбка в концах губ осталась. Мне приходилось видеть и других ребят после контузии и подверженных шоковому состоянию. Но молодость быстро помогала им, хоть и не совсем, но справиться с недугом.
16 января 1986 года. После продолжительных морозов сегодня прошел по шестерке. – 13оС. Тридцатилетнюю сосну обвила молоденькая березка. Елка, вся покрытая снегом, как саваном, пикой устремилась вверх. Сосны покрыты пушистым снегом, как мазками хлопка, и оттого выглядят величественно. Могуча и прекрасна тайга в зимнем убранстве, с востока лиловый свет переходит в синеву неба и ...щемящая сердце тишина.
Вдруг с вершины до самого низа плавно закачалась березка, передавая поклон соседке, березке уже взматеревшей, и плюшевым бисером стал осыпаться снег, бесшумно ложась на белую постель.
Приехали в деревню, и я разыскал Бориса. Поговорили, а дядя сержант, с которым вел разговор мой механик, был помощником у Бори. Сержант этот, их тех русских людей, которые всей жизнью приучены выполнять любую работу без суеты и с усердием, был необходим для Бориса и как наставник.
Мы двинулись на исходные позиции, и Боря сказал:
- Счастливого пути.
Борис был из семьи интеллигента. Отец его то ли архитектор, то ли художник. Боря был легко раним, принимая многое к сердцу, и был честен, откровенен и прям. Чувствуя вину свою, он тяжело переживал ее, и краска заливала его щеки. Не посолив как-то кашу, он просил извинения у ребят. Танкист один сказал Боре: "Сам бы жрал такую кашу". С танкистом этим беседовали, да так, что у него дрожали ноги в коленях. Ребята понимали Борькину душу и оберегали ее от травм. Мы вступили в бой и провели его как обычно. Горели наши танки, убивало, и горели ребята, а бригада шла вперед и только вперед. Был я в ту пору командиром взвода разведки. И до меня, и после меня были командиры разведки, и ничем особым мы не отличались. Только знали все, что в разведке шансов на жизнь поменьше, чем у остальных. Да, может быть, награды получали разведчики немного другие, и хлопали им в ладоши посильнее. И все.
Воевали мы на американских танках "Шерман" или М4С. Машина дрянная. Бывало, сидим клиренсом на пахотной земле, а тридцатьчетверки мимо летят, и зависть берет. Даже малый миномет был в башне, но мин не было. Была и сильно воющая сирена, но механики и мы, командиры, редко ее включали во время боя - забывали. Слова из песенки про этот танк:
«М4С толку мало и высотою до небес».
Была сложена целая песня про этот танк, да я уже не помню.
Хоронили как-то танкистов. Старшина привез лопаты. Отмерил шагами квадрат могилки и каблуком оставил по углам отметки. Документы и пистолеты с ребят снимают и укладывают в братскую могилку. Закапывают, три раза выстрелят в воздух, салют, значит, устроят. Кто ты и как фамилия - неизвестно. К столбику прибьют звездочку, взятую у технарей, оставят пустую гильзу, на столбик оденут шлем. Поплачут, положив голову на плечо рядом стоящего товарища. И все. Если еще есть танки- идут в бой, если нет танков - ждут, когда эшелон придет из России. И все повторяется. Я должен был быть убитым много раз. Подфартило. Степан, донской казак и мой товарищ по войне, говорил: "Другой раз ты, Гошка, заведешься с полуоборота, накажи Господь. Однако, совестливый ты. Уцелеешь - живи по совести, да меньше психуй".
Уцелел я, Степа, да только по совести в наше время не проживешь. В сделку приходится с совестью входить. И не моя в том вина, а наша беда. Причин тут немало.
Танк у лейтенанта подбили, и он горел, стоя над немецким окопом. В окопе он встретился с сержантом, помощником механика-водителя, из соседнего экипажа. Сержант хохотал, не закрывая рта. Стало ясно, что сержант сошел с ума. Лейтенант ударил сержанта наотмашь по левой щеке, а потом и по правой. Сержант перестал смеяться, зарычал. Спросил: "За что бьешь, сука?» До этого стеклянные глаза сержанта и идиотская улыбка пропали. Сержант схватил лейтенанта за грудки и стал трясти. Лейтенант понял, что сержанту стало удобнее жить и что надо побыстрее выбираться из окопа. Появись немцы, из автоматов они бы сокрушили обоих. Стоять в полный рост в окопе нельзя, и поэтому лейтенант присел на корточки и заставил сержанта сделать тоже.
Успокоившись, сержант стал понимать, что от него требуется. Нужно было перескочить через дорогу, а немцы из пулемета обстреливали дорогу вдоль. Лейтенант отошел с сержантом вглубь окопа и потребовал, чтобы сержант в несколько прыжков перебежал дорогу. Сержант отказался, испугавшись. И тогда лейтенант направил в него пистолет. Сорвавшись с места, сержант перескочил дорогу, а немец из пулемета поздно выстрелил. Перескочив дорогу, в окопе сержант стал рычать и прыгать как обезьяна. Лейтенант пригрозил ему пистолетом и тот успокоился. Выждав время, перескочил дорогу и лейтенант.
Г.Н. Панин
СУДЬБА И ЖИЗНЬ
или что я помню
Пожилой сержант-пехотинец, весь сверху до низу ладный и при вычищенном автомате, протер котелок и спросил:
-
Здесь я попробую начать публикацию своих воспоминаний о годах детства, юности, о войне и послевоенной жизни.