Двадцать девятый текстовый блок "Раз-сказа"
03-04-2008 20:17
Жизнь моя. Иль ты приснилась мне.
Всем, что во мне есть хорошего - патриотизм, любовь к Родине, к людям, долг совести и другое, - я обязан своим учителям и пионервожатым. Все плохое во мне, вся дрянь - это мое.
Незаметно пришел 1938 год. Отца расколонизировали, и нам с матерью в 24 часа нужно было покинуть Север. Мы поехали в Златоуст, к папиному брату дяде Володе.
Недавно, сначала догадался, а потом осознал, что во мне живет раб. Его в меня впихивали, вталкивали люди от власти.
Раньше часто, а сейчас реже приходит, влазит в сердце и разум беспричинная тоска. И не находишь себе места. Жить в это время неинтересно. Думал о самоубийстве. Состояние мне это знакомо.
Дядя Володя жил в своем, на два окна, доме. Участник гражданской войны, часто выпивал. У них была большая семья. Сергей был убит на границе (пограничник) в 1929 году. Андрей, участник Отечественной войны, умер лет 15 назад. И еще две сестры, они жили в Свердловске. Мать работала на 1,5 ставки и бывала только на ночь. Спали мы на лежанке. Гусей и уток я гонял пасти на ручей, недалеко от дома. Мать купила мне гармонь-хромку, и сосед-сапожник учил меня играть. Я умел «Яблочко» и «Светит, месяц».
Друзьями были Вася Вылгин и Гера Хлебников. Вася уговорил меня, и я стал ходить в драмкружок при Доме пионеров. Зиму мы репетировали, а в начале лета ездили по деревням и пионерлагерям с пьесой "Пограничники", и еще какой-то одной. Я играл деда. Мне нужны были сапоги-бродни.
Вера.
Дядя Володя дал мне деньги и записку, и с сапогами я пошел к сапожнику, чтобы тот набил набойки и сделал другой ремонт сапогам. Через железную дорогу, в гору, по улицам, заросшим травой, я подошел к дому, Постучался и зашел.
Стучать в двери было не принято. И мне открыла двери Вера. С ней мы сидели на одной парте. Она была красивой, статной. Пышные волосы цвета соломы украшали ее голову. Она часто пропускала школу, и ее видел в городе в обществе парней, уже работающих.
- Ты как попал сюда? - спросила она.
- Сапоги принес в ремонт.
- Ты с кем там, Верка, говоришь? - голос мужчины.
Я зашел и отдал записку и деньги. Отец Веры узнал сапоги, он их когда-то шил.
- Володин племянник? - спросил.
- Да.
Он осмотрел сапоги.
- Ну, а Верку часто видишь в школе?
- Все время, - сказал и соврал я, оттого, видно, покраснел. - Однако, ты горазд врать, - ответил отец Веры.
Скоро сапоги были готовы. Отец Веры - участник гражданской войны, у него не было правой ноги, и ходил он на деревяшке. Я поблагодарил. Взял сапоги и пошел через двор к воротам. Отец Веры просил передать привет Володе и Александре, жене дяди Володи. Вера пошла меня проводить. Сказала:
- Тятя у меня хороший, а мачеха злая. Только пьет иногда запоем, тятя-то. Ты не думай, Егор, что я дешевка. Я дружу с парнями, часто не бываю в школе, хожу в ресторан. Мне так лучше.
Мы простились, и я ушел.
Зимой, когда в школе шли занятия, был вечер. Читали стихи, пели песни, танцевали. Вера лихо плясала. А мы с ребятами зашли в класс, и я сплясал цыганочку. Кто-то позвал Веру и она, разгоряченная после танца, потащила меня на сцену. Я отказался. Потом она бросила школу, и больше ее я не видел.
После школы Гера позвал меня к себе домой. Мы выпили молока с хлебом и стали учить уроки. Гера позвал меня в уборную и, достав сверток из-под крыши, развернул. То был наган, он принадлежал брату Геры - Славке, который пришел из тюрьмы.
В школе, в туалете, маленький мальчишка из первого класса курил. И я его отругал. После школы догнал меня рабочий парень и побил. Гера узнал об этом и сказал Славке. Славка жестоко избил этого парня, и меня больше не трогали.
Отец Геры работал бухгалтером, а мать, кажись, медсестрой. Они жили хорошо, в достатке. Отец Васи Вылгина работал грузчиком, много получал денег, но у него болела спина. Мать - домработница.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Жизнь моя. Иль ты приснилась мне.
Всем, что во мне есть хорошего - патриотизм, любовь к Родине, к людям, долг совести и другое, - я обязан своим учителям и пионервожатым. Все плохое во мне, вся дрянь - это мое.
Незаметно пришел 1938 год. Отца расколонизировали, и нам с матерью в 24 часа нужно было покинуть Север. Мы поехали в Златоуст, к папиному брату дяде Володе.
Недавно, сначала догадался, а потом осознал, что во мне живет раб. Его в меня впихивали, вталкивали люди от власти.
Раньше часто, а сейчас реже приходит, влазит в сердце и разум беспричинная тоска. И не находишь себе места. Жить в это время неинтересно. Думал о самоубийстве. Состояние мне это знакомо.
Дядя Володя жил в своем, на два окна, доме. Участник гражданской войны, часто выпивал. У них была большая семья. Сергей был убит на границе (пограничник) в 1929 году. Андрей, участник Отечественной войны, умер лет 15 назад. И еще две сестры, они жили в Свердловске. Мать работала на 1,5 ставки и бывала только на ночь. Спали мы на лежанке. Гусей и уток я гонял пасти на ручей, недалеко от дома. Мать купила мне гармонь-хромку, и сосед-сапожник учил меня играть. Я умел «Яблочко» и «Светит, месяц».
Друзьями были Вася Вылгин и Гера Хлебников. Вася уговорил меня, и я стал ходить в драмкружок при Доме пионеров. Зиму мы репетировали, а в начале лета ездили по деревням и пионерлагерям с пьесой "Пограничники", и еще какой-то одной. Я играл деда. Мне нужны были сапоги-бродни.
Вера.
Дядя Володя дал мне деньги и записку, и с сапогами я пошел к сапожнику, чтобы тот набил набойки и сделал другой ремонт сапогам. Через железную дорогу, в гору, по улицам, заросшим травой, я подошел к дому, Постучался и зашел.
Стучать в двери было не принято. И мне открыла двери Вера. С ней мы сидели на одной парте. Она была красивой, статной. Пышные волосы цвета соломы украшали ее голову. Она часто пропускала школу, и ее видел в городе в обществе парней, уже работающих.
- Ты как попал сюда? - спросила она.
- Сапоги принес в ремонт.
- Ты с кем там, Верка, говоришь? - голос мужчины.
Я зашел и отдал записку и деньги. Отец Веры узнал сапоги, он их когда-то шил.
- Володин племянник? - спросил.
- Да.
Он осмотрел сапоги.
- Ну, а Верку часто видишь в школе?
- Все время, - сказал и соврал я, оттого, видно, покраснел. - Однако, ты горазд врать, - ответил отец Веры.
Скоро сапоги были готовы. Отец Веры - участник гражданской войны, у него не было правой ноги, и ходил он на деревяшке. Я поблагодарил. Взял сапоги и пошел через двор к воротам. Отец Веры просил передать привет Володе и Александре, жене дяди Володи. Вера пошла меня проводить. Сказала:
- Тятя у меня хороший, а мачеха злая. Только пьет иногда запоем, тятя-то. Ты не думай, Егор, что я дешевка. Я дружу с парнями, часто не бываю в школе, хожу в ресторан. Мне так лучше.
Мы простились, и я ушел.
Зимой, когда в школе шли занятия, был вечер. Читали стихи, пели песни, танцевали. Вера лихо плясала. А мы с ребятами зашли в класс, и я сплясал цыганочку. Кто-то позвал Веру и она, разгоряченная после танца, потащила меня на сцену. Я отказался. Потом она бросила школу, и больше ее я не видел.
После школы Гера позвал меня к себе домой. Мы выпили молока с хлебом и стали учить уроки. Гера позвал меня в уборную и, достав сверток из-под крыши, развернул. То был наган, он принадлежал брату Геры - Славке, который пришел из тюрьмы.
В школе, в туалете, маленький мальчишка из первого класса курил. И я его отругал. После школы догнал меня рабочий парень и побил. Гера узнал об этом и сказал Славке. Славка жестоко избил этого парня, и меня больше не трогали.
Отец Геры работал бухгалтером, а мать, кажись, медсестрой. Они жили хорошо, в достатке. Отец Васи Вылгина работал грузчиком, много получал денег, но у него болела спина. Мать - домработница.
Двадцать восьмой текстовый блок "Раз-сказа"
03-04-2008 20:05
1985 г. 25 августа.
Убежден: М.С. Горбачев - это Ленин сегодня. Время властно сейчас требует, чтобы каждый коммунист и, особенно, руководитель произвел переоценку собственных ценностей. Он должен войти в спор с самим собой. И воспринять и воплотить в жизнь все то революционизирующее, что выдвинуло время. Тут и апрельский пленум ЦК, и выступления М.С. Горбачева. Другого пути нет.
Однако, о детстве. Мы росли в замечательное время, когда страна набирала силу. Строились заводы и фабрики. ДнепроГЭС, Турксиб. Челюскинцы и первые летчики - Герои Советского Союза. Перелет через Северный полюс Чкалова, Байдукова, Белякова в Америку. Раскова, Осипенко, Гризодубова - первые летчицы, пролетевшие всю страну. Стаханов и стахановское движение всколыхнуло страну на трудовые подвиги. Перевыполнялись пятилетние планы. Шла перестройка всей жизни. Мы много пели песен из кинофильмов, ходили на демонстрации, участвовали в художественной самодеятельности. На сцене выступали с гимнастическими упражнениями. Танцевали, нас было 4 пары, венгерку, подо-подонер, коханочку. В паре я был с Зоей. Были шикарные костюмы. На Новый 1938 год я в клубе танцевал лезгинку вокруг елки. У меня не было кинжала, а лезгинка без него - не лезгинка. Пионервожатая послала меня в мастерскую к дяде Васе Дьячкову. И я получил шикарный кинжал из дерева, обделанный белой жестью. В башлык Володя Михайловский нарвал с елки конфет.
Пели:
Ухтинцы, смело, вперед!
Долотья в землю даешь!
Радий, уголь и нефть
Даешь, даешь, даешь!
Пели:
Сталин – наша слава боевая!
Сталин – нашей юности полет!
С песнями, борясь и побеждая,
Наш народ за Сталиным идет!
Из простыней, утащенных из дома, делали парус и на лодке, в приличный ветер, катили вверх по течению до загиба реки. Дальше – никак, ветер дул встречь.
В пионерлагере на Крохале был я горнистом. На фанфаре играл подъем на завтрак, обед, ужин и отбой. Было холодное лето, жили в палатках. Я с Шуркой Пономаревым убежал вместе с фанфарой домой, на Водный. Оперуполномоченный Андрей Иванович Мизун вызывал меня и беседовал. В лагерь я не вернулся. Жена Андрея Ивановича, Вера Михайловна, была у нас директором школы. У них была маленькая дочка - Ада. Часто я ее брал на руки и ходил с ней по поселку. Иногда не приносил в нужное время покормить, и Вера Михайловна ругала меня. Однако отдавала Адку после сна, и я с ней опять гулял. Потом Вера Михайловна полюбила заключенного и изменила А.И. . Они разошлись. Андрей Иванович уехал в Свердловскую область.
После войны Вера Михайловна жила в Ухте, и я ее встретил на улице. Но не остановился и не поговорил. Не знаю, почему. Обидно и стыдно до сей поры. Встретил и Эгерта. Но к этому матерому мужику я и не думал подходить. Я простой парень, а он известный режиссер.
В ту детскую пору мы много катались на лыжах. И не успевали бежать за Ниной Дьячковой.
В интернате мы жили одной семьей, беззаботной, счастливой и охальной. Осенью, как появятся забереги, одевали коньки и бегали до Сангородка. Предмет моей гордости - коньки "Нурмис" с ботинками. Уже река встала, но лед был тонок. Я гнал мячик клюшкой, и в центре реки лед сломался, и я до подмышек оказался в воде. Руками ломал лед, пока он не оказался таким, что мне удалось вылезть. Однако клюшку подобрал и быстро, что было духу, в интернат. Лег в постель, а барахлишко сушил на батарее. Приехала мама.Отобрала коньки и клюшку, и увезла на Ветлосян. Сказала, что не отдаст коньки и клюшку, пока по-настоящему не замерзнет река.
В пионерлагере в 1935 году, на Водном, а он был, где сейчас индивидуальные дома, я утонул в речке на Кирпичном заводе, в заводи. Меня достали Виктор Длуговольский и Иван Демьяненко.
Виктор, закончив десятилетку в Ухте, окончил институт и работал в войну инженером на автозаводе в городе Горьком. Немцы бомбили завод. Виктору оторвало ногу. Иван служил на границе. Их сильно бомбили. Он из окружения вытащил раненого товарища, будучи тяжело контужен сам. Номер части не помнит по сей день. После лечения воевал, попал в плен. Дважды бежал. Сейчас в Мангышлаке инженер КИПа. Брат его, Шура, погиб при форсировании Днепра против своей деревни.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
1985 г. 25 августа.
Убежден: М.С. Горбачев - это Ленин сегодня. Время властно сейчас требует, чтобы каждый коммунист и, особенно, руководитель произвел переоценку собственных ценностей. Он должен войти в спор с самим собой. И воспринять и воплотить в жизнь все то революционизирующее, что выдвинуло время. Тут и апрельский пленум ЦК, и выступления М.С. Горбачева. Другого пути нет.
Однако, о детстве. Мы росли в замечательное время, когда страна набирала силу. Строились заводы и фабрики. ДнепроГЭС, Турксиб. Челюскинцы и первые летчики - Герои Советского Союза. Перелет через Северный полюс Чкалова, Байдукова, Белякова в Америку. Раскова, Осипенко, Гризодубова - первые летчицы, пролетевшие всю страну. Стаханов и стахановское движение всколыхнуло страну на трудовые подвиги. Перевыполнялись пятилетние планы. Шла перестройка всей жизни. Мы много пели песен из кинофильмов, ходили на демонстрации, участвовали в художественной самодеятельности. На сцене выступали с гимнастическими упражнениями. Танцевали, нас было 4 пары, венгерку, подо-подонер, коханочку. В паре я был с Зоей. Были шикарные костюмы. На Новый 1938 год я в клубе танцевал лезгинку вокруг елки. У меня не было кинжала, а лезгинка без него - не лезгинка. Пионервожатая послала меня в мастерскую к дяде Васе Дьячкову. И я получил шикарный кинжал из дерева, обделанный белой жестью. В башлык Володя Михайловский нарвал с елки конфет.
Пели:
Ухтинцы, смело, вперед!
Долотья в землю даешь!
Радий, уголь и нефть
Даешь, даешь, даешь!
Пели:
Сталин – наша слава боевая!
Сталин – нашей юности полет!
С песнями, борясь и побеждая,
Наш народ за Сталиным идет!
Из простыней, утащенных из дома, делали парус и на лодке, в приличный ветер, катили вверх по течению до загиба реки. Дальше – никак, ветер дул встречь.
В пионерлагере на Крохале был я горнистом. На фанфаре играл подъем на завтрак, обед, ужин и отбой. Было холодное лето, жили в палатках. Я с Шуркой Пономаревым убежал вместе с фанфарой домой, на Водный. Оперуполномоченный Андрей Иванович Мизун вызывал меня и беседовал. В лагерь я не вернулся. Жена Андрея Ивановича, Вера Михайловна, была у нас директором школы. У них была маленькая дочка - Ада. Часто я ее брал на руки и ходил с ней по поселку. Иногда не приносил в нужное время покормить, и Вера Михайловна ругала меня. Однако отдавала Адку после сна, и я с ней опять гулял. Потом Вера Михайловна полюбила заключенного и изменила А.И. . Они разошлись. Андрей Иванович уехал в Свердловскую область.
После войны Вера Михайловна жила в Ухте, и я ее встретил на улице. Но не остановился и не поговорил. Не знаю, почему. Обидно и стыдно до сей поры. Встретил и Эгерта. Но к этому матерому мужику я и не думал подходить. Я простой парень, а он известный режиссер.
В ту детскую пору мы много катались на лыжах. И не успевали бежать за Ниной Дьячковой.
В интернате мы жили одной семьей, беззаботной, счастливой и охальной. Осенью, как появятся забереги, одевали коньки и бегали до Сангородка. Предмет моей гордости - коньки "Нурмис" с ботинками. Уже река встала, но лед был тонок. Я гнал мячик клюшкой, и в центре реки лед сломался, и я до подмышек оказался в воде. Руками ломал лед, пока он не оказался таким, что мне удалось вылезть. Однако клюшку подобрал и быстро, что было духу, в интернат. Лег в постель, а барахлишко сушил на батарее. Приехала мама.Отобрала коньки и клюшку, и увезла на Ветлосян. Сказала, что не отдаст коньки и клюшку, пока по-настоящему не замерзнет река.
В пионерлагере в 1935 году, на Водном, а он был, где сейчас индивидуальные дома, я утонул в речке на Кирпичном заводе, в заводи. Меня достали Виктор Длуговольский и Иван Демьяненко.
Виктор, закончив десятилетку в Ухте, окончил институт и работал в войну инженером на автозаводе в городе Горьком. Немцы бомбили завод. Виктору оторвало ногу. Иван служил на границе. Их сильно бомбили. Он из окружения вытащил раненого товарища, будучи тяжело контужен сам. Номер части не помнит по сей день. После лечения воевал, попал в плен. Дважды бежал. Сейчас в Мангышлаке инженер КИПа. Брат его, Шура, погиб при форсировании Днепра против своей деревни.
Двадцать седьмой текстовый блок "Раз-сказа"
02-04-2008 22:57
Поездом до Галева, это на реке Каме, и по воде до Перми, опять поездом до Котласа, по воде до Усть-Выми. Здесь у мамы без наркоза сорвали ноготь с пальца левой руки. Она наколола рыбной костью еще в Воткинске. Кричала она на всю округу.
Машина везла овес в Чибью и мы, несколько семей, получив пропуск и разложив мешки по бортам кузова, устроились в средине, и так приехали в Чибью. Был вечер.
Шофер остановил грузовик, знаменитый ЗИС-5, и мы сошли. Длинное одноэтажное здание, и в окнах свет. Мама зашла в этот дом и быстро вернулась. Надо было идти назад по тропинке до буровой. Вещей у нас было мало, и пришли к домику рядом с дорогой.
Отец заплакал, но для меня это был чужой дядя, таким он, верно, остался для меня на всю жизнь. Домик этот под Пионер-горой. Сейчас тут стоит КРП и написано "Огнеопасно! Газ!"
Зимой мы переехали в двухэтажный дом по Набережной теперь улице, от железнодорожного техникума третий. Жили вместе с Чарномехами. У них дети Ада и Леник.
Первый дом сгорел. И на пожарище я нашел железную коробку, в которой были серьги, кольца и еще что-то. Увидев это, отец велел отнести, где нашел. Тут, на пожарище, я увидел старушку, разгребающую угли и пепел палкой. Показал ей коробку - она принадлежала старушке. Она обрадовалась, благодарила меня и, довольная памятью своей, пошла с пожарища.
В школе не было места, и меня не приняли. Школа была - маленький домик на площади, где теперь горком партии.
В 1934 году летом мы приехали в п. Водный, тогда он назывался промысел № 2 имени ОГПУ.
В Гужтранспорте, недалеко от конюшен, на болоте, в маленьком домике с одной комнатой, мы и поселились. Мать работала медсестрой, отец - бухгалтер. Вскоре отца назначили начальником снабжения.
Он редко бывал дома, чаще по командировкам, в Усть-Выми.
Здесь был огромный мир - масса лошадей. Здесь во дворе плели веревки, строили шняги, сооружали буровые вышки. Была огромная зона, где жили заключенные, где тоже была своя жизнь. Детей в поселке было мало, и мы скоро перезнакомились. Река была для нас целым миром познанья.
Лошадь по берегу за веревку тащила вверх по течению до Веселого Кута шнягу. Верхом сидел на лошади человек и правил, второй сидел в шняге и длинным рулем управлял шнягой. В центре стояла невысокая мачта и к ней с носа шняги шла веревка от лошади.
На Веселом Куте (чуть выше) в шнягу загружали три тонны гипса и ставили в шнягу коня, и плыли до Водного, до пристани (она еще сохранилась во втором поселке, где ходил паром). Здесь гипс разгружали. Он нужен был для производства радия. По дороге, плывя домой на шняге с гипсом, мужики острогой били рыбу. Лето прошло быстро, а тут и в школу. Был и в пионерлагере в Сангородке. «Ыджид» назывался. В 1935 году пионерлагерь был, где сейчас дома собственные.
В пятом классе нас было всего шесть учеников. Шура Иванов потом погиб на войне. На уроке труда вязали рыбацкие сети, сумки хозяйственные. И я сделал табуретку. Учитель сказал:
- Ты, Панин, сделал вполне хорошую и нужную вещь для людей.
Я гордился своей работой.
В шестом классе я нарисовал портрет Лермонтова в полупрофиль. Трудно было нарисовать его умные с тоской глаза. И я стал, подтирая резинкой, исправлять правый глаз. Испортил глаз. И трудно было нарисовать волосы. Рисовал на ватмане мягким карандашом. Рисунок не сохранился. А жаль. Надо беречь память детства.
Жили тогда мы уже в первом поселке, в двухэтажном доме внизу, подъезд от магазина направо и направо. Сейчас это ул. Ухтинская, дом №1. В квартире этой как-то читала стихи поэтесса. Было много народу, и В.И. Посудневский. Учились в Ухте. Жили сначала при школе, в интернате. Домой ездили в субботу на нефтянках. Иногда давали автобус.
Дядя Миша Слуцкий научил меня управлять автомобилем. Он был шофером, он был заключенным и был хорошим человеком.
Детей в поселке было мало. Мы обычно играли в сыщики-разбойники, лапту, чижик, штандер. Зимой катались на лыжах с гор, сдавали нормы. Было весело и просто, беззаботно и радостно, как в детстве у всех. Время было интересное и боевое.
В 1937 году почему-то объявили врагами народа Тухачевского, Эйхе, Эйдемана, Блюхера, Якира, Косиора и много других. В учебниках истории мы заклеивали эти портреты. Было смутное время.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Поездом до Галева, это на реке Каме, и по воде до Перми, опять поездом до Котласа, по воде до Усть-Выми. Здесь у мамы без наркоза сорвали ноготь с пальца левой руки. Она наколола рыбной костью еще в Воткинске. Кричала она на всю округу.
Машина везла овес в Чибью и мы, несколько семей, получив пропуск и разложив мешки по бортам кузова, устроились в средине, и так приехали в Чибью. Был вечер.
Шофер остановил грузовик, знаменитый ЗИС-5, и мы сошли. Длинное одноэтажное здание, и в окнах свет. Мама зашла в этот дом и быстро вернулась. Надо было идти назад по тропинке до буровой. Вещей у нас было мало, и пришли к домику рядом с дорогой.
Отец заплакал, но для меня это был чужой дядя, таким он, верно, остался для меня на всю жизнь. Домик этот под Пионер-горой. Сейчас тут стоит КРП и написано "Огнеопасно! Газ!"
Зимой мы переехали в двухэтажный дом по Набережной теперь улице, от железнодорожного техникума третий. Жили вместе с Чарномехами. У них дети Ада и Леник.
Первый дом сгорел. И на пожарище я нашел железную коробку, в которой были серьги, кольца и еще что-то. Увидев это, отец велел отнести, где нашел. Тут, на пожарище, я увидел старушку, разгребающую угли и пепел палкой. Показал ей коробку - она принадлежала старушке. Она обрадовалась, благодарила меня и, довольная памятью своей, пошла с пожарища.
В школе не было места, и меня не приняли. Школа была - маленький домик на площади, где теперь горком партии.
В 1934 году летом мы приехали в п. Водный, тогда он назывался промысел № 2 имени ОГПУ.
В Гужтранспорте, недалеко от конюшен, на болоте, в маленьком домике с одной комнатой, мы и поселились. Мать работала медсестрой, отец - бухгалтер. Вскоре отца назначили начальником снабжения.
Он редко бывал дома, чаще по командировкам, в Усть-Выми.
Здесь был огромный мир - масса лошадей. Здесь во дворе плели веревки, строили шняги, сооружали буровые вышки. Была огромная зона, где жили заключенные, где тоже была своя жизнь. Детей в поселке было мало, и мы скоро перезнакомились. Река была для нас целым миром познанья.
Лошадь по берегу за веревку тащила вверх по течению до Веселого Кута шнягу. Верхом сидел на лошади человек и правил, второй сидел в шняге и длинным рулем управлял шнягой. В центре стояла невысокая мачта и к ней с носа шняги шла веревка от лошади.
На Веселом Куте (чуть выше) в шнягу загружали три тонны гипса и ставили в шнягу коня, и плыли до Водного, до пристани (она еще сохранилась во втором поселке, где ходил паром). Здесь гипс разгружали. Он нужен был для производства радия. По дороге, плывя домой на шняге с гипсом, мужики острогой били рыбу. Лето прошло быстро, а тут и в школу. Был и в пионерлагере в Сангородке. «Ыджид» назывался. В 1935 году пионерлагерь был, где сейчас дома собственные.
В пятом классе нас было всего шесть учеников. Шура Иванов потом погиб на войне. На уроке труда вязали рыбацкие сети, сумки хозяйственные. И я сделал табуретку. Учитель сказал:
- Ты, Панин, сделал вполне хорошую и нужную вещь для людей.
Я гордился своей работой.
В шестом классе я нарисовал портрет Лермонтова в полупрофиль. Трудно было нарисовать его умные с тоской глаза. И я стал, подтирая резинкой, исправлять правый глаз. Испортил глаз. И трудно было нарисовать волосы. Рисовал на ватмане мягким карандашом. Рисунок не сохранился. А жаль. Надо беречь память детства.
Жили тогда мы уже в первом поселке, в двухэтажном доме внизу, подъезд от магазина направо и направо. Сейчас это ул. Ухтинская, дом №1. В квартире этой как-то читала стихи поэтесса. Было много народу, и В.И. Посудневский. Учились в Ухте. Жили сначала при школе, в интернате. Домой ездили в субботу на нефтянках. Иногда давали автобус.
Дядя Миша Слуцкий научил меня управлять автомобилем. Он был шофером, он был заключенным и был хорошим человеком.
Детей в поселке было мало. Мы обычно играли в сыщики-разбойники, лапту, чижик, штандер. Зимой катались на лыжах с гор, сдавали нормы. Было весело и просто, беззаботно и радостно, как в детстве у всех. Время было интересное и боевое.
В 1937 году почему-то объявили врагами народа Тухачевского, Эйхе, Эйдемана, Блюхера, Якира, Косиора и много других. В учебниках истории мы заклеивали эти портреты. Было смутное время.
Двадцать шестой текстовый блок "Раз-сказа"
02-04-2008 22:39
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Далекие родственники бабушки, Авдеевы, дядя Гриша и тетя Оля, жили на берегу пруда в пятистенном доме. Дядя Гриша был кузнецом и клепал железнодорожные мосты. Тетя Оля была знаменитой портнихой, и вся знать города обшивалась ею. Она-то и научила тетю Шуру шить и кроить. Она шила с утра. И до позднего вечера, с керосиновой лампой. Она была очень доброй тогда и осталась такой на всю жизнь.
- Ты не гневи бабушку. Она тебе добра желает. Слушайся, - говорила она мне.
Устав сидеть за ножной машинкой, она ложилась на половик на спину. Потом поворачивалась на живот и просила: - Постучи-ка кулаками по спине-то.
Я стучал.
- И пошоркай.
Я шоркал. В войну она ходила по деревням и из овчины шила крестьянам полушубки, зарабатывая муку. На санках везла два пуда муки и провалилась в ручей. У нее болели ноги. Дядя Гриша сделал и подарил мне коньки-снегурки. Когда бабушка разрешала, я, привернув веревками к валенкам коньки, по льду пруда гонял без устали.
За травой обычно ездили на лодке. Тетя Шура жала серпом и укладывала траву в лодку. Она гнала лодку, сидя в гребьях, а я кормовым веслом гнал и удерживал лодку прямо. Она боялась воды. А я дважды тонул в пруду.
Рыбаки неводом, который за веревки тянули лошади, за одну тоню вылавливали по баркасу рыбы. Рыбу сдавали в ларек, а раков отдавали нам, мальчишкам.
В 1932 году Василия взяли служить в Красную армию. Без него было трудно и косить сено, и заготавливать дрова. Под осень мама сказала, что поедем к папе на север. Я знал, что на севере живут киты и белые медведи. Представить образ папы я не мог. Мы собрались в дорогу. Бабушка одела на меня на цепочке крестик, поцеловала и сказала, что, видно, больше мы уже не увидимся. После нас она почему-то уехала в Златоуст к тете Клаше, и там в 1934 году умерла. Уже в Чибью об этом написала тетя Клаша. Ее похоронили на городском кладбище. Уже никто не найдет теперь ее могилы.
Я любил бабушку в детстве, люблю ее и по сей день.
23 декабря 1983 года умер Семен Кырнышев. Уходят фронтовики. 3 декабря 1984 году схоронили Яшу Бармина, фронтовика.
Яков Бармин, около 58-60 гг. (Прим. ред.)
Память.
Встречи, знакомства, увлечения. (Енукидзе М.Т., Рута Филипповна Смирнова и другие)
Тихорецкая.
Северный Кавказ. (Ночь на вокзале, цыганка)
Двадцать пятый текстовый блок "Раз-сказа"
02-04-2008 22:16
Бабушка заменила мне маму и папу. Провинишься перед ней изрядно, она туго завязывала домотканое полотенце узлом и, сняв с меня штаны и голову мою зажав между коленями, била. Было обидно, но не больно. Утром она будила меня, и я шел за ней. Она выгоняла Бельку во двор, под навес. Усаживалась на низенькую табуретку, мыла вымя Бельки. Крестила ей спину и угощала Бельку куском хлеба, круто посоленным солью. Струя молока упруго звенела в подойнике. Парного молока я выпивал кружку и был свободен. Она выгоняла корову в стадо. Иногда, приболев, она просила подоить корову тетю Шуру.
Белька крутила хвостом, ударом задней ноги проливала молоко. Я открывал двери и провожал корову в стадо.
- Почто сам-то? Али бабушка захворала? - спрашивал пастух.
- Захворала, - говорю.
- Топи баню, дай ей чаю с малиной.
Он знал клички всех коров с нашей улицы. Я бездумно смотрел; как удаляется стадо. Он хлопал кнутом. Я вздрагивал и бежал домой. Как-то спросил пастуха, отчего его кнут так хлопает. Он показал весь кнут. Он был длинный, сплетен из кожи.
- Конец, - говорит, - буровит воздух, потому как он гладкий.
У подпаска тоже был длинный кнут. Один раз я здорово провинился, и бабушка одела на меня онучи, лапти. В котомку наложила еды, дала батог. Открыла двери и сказала:
- Иди, и, пока не научишься жизни, не приходи.
Я стоял с опущенной головой. Потом посмотрел на бабушку и попросил прощения.
- Иди-иди, - подтолкнула меня.
Я вышел на улицу, не зная, куда мне идти и как учиться жизни. Посидел на завалинке и пошел к Коле Катаеву. Тетя Фиса, мать Коли, спросила:
- Куда наладился, странник? Провинился, поди?
Я рассказал. Она открыла дверь, позвала Колю. Увидев меня, Коля спросил:
- Ты что, Додка, наладился в Киевскую лавру?
Он в церковь не ходил.
- Собирайся, - сказала тетя Фиса. - Идите к деду на пасеку качать мед.
По переходу через речку Ведку мы зашли в лес и тропой - на демидовскую дорогу. Прошли верст 15 и свернули на заветную тропу. Еще пять верст, и мы на пасеке. Дед встретил приветливо. Однако спросил:
- Че, нето провинились?
Мы рассказали.
- Строга, строга, да справедлива у тебя бабушка. Знамо дело, - сказал дед и отправил умываться с дороги-то нас к ручью. Лесной ручей с чистой водой взбодрил нас, и наперегонки мы прибежали к столу. Миска янтарного меда, ломти хлеба и свежий огурец красовались на столе. Хлебали ложками мед, заедали огурцом. Больше я никогда не ел мед с огурцом. За ручку, поочереди, мы с Колей крутили колесо.
Мед, желтый и тягучий, по рожку вытекал в деревянное ведро. Где он соприкасался, образовывалась воронка, и шли редкие пузырьки. Дед посылал нас в лес за сучьями и хворостом, а потом топил баню. Он рассказывал, много зная, как живут пчелы. С дымарем в руках водил к ульям. Прошло дней десять, и мы вернулись домой.
Бабушка по вечерам, когда уже горела керосиновая лампа, рассказывала сказки. Она приглашала меня в мир мечты.
- Никакого бога нет, - говорила она. - Кабы он был, все равно люди бы его увидели. Врут попы.
Она говорила, что царь был самый богатый помещик и что грабил народ. А вот Ленин старается для всего народа. Себе ничего не берет. Народ его любит, и ты его люби и почитай. Бабушка сама выучилась читать и писать, умела считать на счетах.
Она была строгой и справедливой, и была умной. К ней приходили за советами, звали домой. Ее муж - мой дед, я его не помню, работал кузнецом. Он ковал резцы для токарей. Умер в одночасье.
Бабушка осталась с пятью детьми. Миша и Ольга умерли. Остались моя мама, тетя Шура и тетя Клаша. Она и поныне жива.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Бабушка заменила мне маму и папу. Провинишься перед ней изрядно, она туго завязывала домотканое полотенце узлом и, сняв с меня штаны и голову мою зажав между коленями, била. Было обидно, но не больно. Утром она будила меня, и я шел за ней. Она выгоняла Бельку во двор, под навес. Усаживалась на низенькую табуретку, мыла вымя Бельки. Крестила ей спину и угощала Бельку куском хлеба, круто посоленным солью. Струя молока упруго звенела в подойнике. Парного молока я выпивал кружку и был свободен. Она выгоняла корову в стадо. Иногда, приболев, она просила подоить корову тетю Шуру.
Белька крутила хвостом, ударом задней ноги проливала молоко. Я открывал двери и провожал корову в стадо.
- Почто сам-то? Али бабушка захворала? - спрашивал пастух.
- Захворала, - говорю.
- Топи баню, дай ей чаю с малиной.
Он знал клички всех коров с нашей улицы. Я бездумно смотрел; как удаляется стадо. Он хлопал кнутом. Я вздрагивал и бежал домой. Как-то спросил пастуха, отчего его кнут так хлопает. Он показал весь кнут. Он был длинный, сплетен из кожи.
- Конец, - говорит, - буровит воздух, потому как он гладкий.
У подпаска тоже был длинный кнут. Один раз я здорово провинился, и бабушка одела на меня онучи, лапти. В котомку наложила еды, дала батог. Открыла двери и сказала:
- Иди, и, пока не научишься жизни, не приходи.
Я стоял с опущенной головой. Потом посмотрел на бабушку и попросил прощения.
- Иди-иди, - подтолкнула меня.
Я вышел на улицу, не зная, куда мне идти и как учиться жизни. Посидел на завалинке и пошел к Коле Катаеву. Тетя Фиса, мать Коли, спросила:
- Куда наладился, странник? Провинился, поди?
Я рассказал. Она открыла дверь, позвала Колю. Увидев меня, Коля спросил:
- Ты что, Додка, наладился в Киевскую лавру?
Он в церковь не ходил.
- Собирайся, - сказала тетя Фиса. - Идите к деду на пасеку качать мед.
По переходу через речку Ведку мы зашли в лес и тропой - на демидовскую дорогу. Прошли верст 15 и свернули на заветную тропу. Еще пять верст, и мы на пасеке. Дед встретил приветливо. Однако спросил:
- Че, нето провинились?
Мы рассказали.
- Строга, строга, да справедлива у тебя бабушка. Знамо дело, - сказал дед и отправил умываться с дороги-то нас к ручью. Лесной ручей с чистой водой взбодрил нас, и наперегонки мы прибежали к столу. Миска янтарного меда, ломти хлеба и свежий огурец красовались на столе. Хлебали ложками мед, заедали огурцом. Больше я никогда не ел мед с огурцом. За ручку, поочереди, мы с Колей крутили колесо.
Мед, желтый и тягучий, по рожку вытекал в деревянное ведро. Где он соприкасался, образовывалась воронка, и шли редкие пузырьки. Дед посылал нас в лес за сучьями и хворостом, а потом топил баню. Он рассказывал, много зная, как живут пчелы. С дымарем в руках водил к ульям. Прошло дней десять, и мы вернулись домой.
Бабушка по вечерам, когда уже горела керосиновая лампа, рассказывала сказки. Она приглашала меня в мир мечты.
- Никакого бога нет, - говорила она. - Кабы он был, все равно люди бы его увидели. Врут попы.
Она говорила, что царь был самый богатый помещик и что грабил народ. А вот Ленин старается для всего народа. Себе ничего не берет. Народ его любит, и ты его люби и почитай. Бабушка сама выучилась читать и писать, умела считать на счетах.
Она была строгой и справедливой, и была умной. К ней приходили за советами, звали домой. Ее муж - мой дед, я его не помню, работал кузнецом. Он ковал резцы для токарей. Умер в одночасье.
Бабушка осталась с пятью детьми. Миша и Ольга умерли. Остались моя мама, тетя Шура и тетя Клаша. Она и поныне жива.
Двадцать четвертый текстовый блок "Раз-сказа"
02-04-2008 20:46
Дом стоял на улице имени Третьего Интернационала. Два окна его выходили в переулок. Переулок тянулся вверх к пескам. По нему ходили на рынок и в церковь. Недалеко от церкви, вся в высоком заборе, стояла татарская мечеть. С кольца, окружавшего шпиль мечети, мулла кричал "Ал-ла, ал-ла" и еще что-то. Так он звал татар в мечеть на моленье. На нашей улице жило много татар. Одно окно выходило во двор. И еще одно окно - на пруд. Из него был виден огород, наш и Лещевых, бани и колодцы. Стояла русская печь и лежанка, приделанная к ней. Между печью и стеной - занавеска. Получалась кухня с окном в огороды. Полатей не было. В комнате стояла горка с посудой, несколько венских стульев. Стол, на котором кроила и шила тетя Шура, и большое, с пола до потолка, зеркало. У зеркала делалась примерка готовой одежды. Стоял с вещами комод и сундук с дорогими платьями и юбками, которые одевались в церковь и в большие праздники, В гости ходили редко и одевались из сундука. Стайка, где жила знатная корова Белька - наша кормилица. Длинный навес, под навесом - поленницы дров. Еще был голбец со льдом, где хранилось необычайно вкусное, от Бельки, молоко, и какие-то, требующие холода, продукты.
Ворота с улицы широкие и высокие, чтобы прошел воз с сеном, и тут же слева - двери. В дверях ручка полукруглая из латуни. Повернул ручку, планка поднялась и вышла из железной зазубрины. Заходи во двор. По ступенькам в коридор, через сени, в дом.
Полы были крашенные. Висели иконы. У одной иногда горела лампада. Бабушка и тетя Шура молились. Тайка и Василий были безбожники. Меня бабушка иногда ставила на колени рядом и заставляла молиться за отца и кланяться до полу. Я забывал слова молитвы и только шевелил губами. Иногда бабушка одевала меня в костюм и ботинки и вела в церковь.
Как и все, я стоял, что-то шептал, крестился, иногда и на коленях. Целовал крест, который держал поп, покупал свечи и просвирки. Иногда очень красиво специальные люди пели. И тогда, зачарованный пением, я забывал, где я. Было торжественно. Потом степенно люди выходили из церкви, говоря в полголоса.
В Великий пост ели все скоромное. Пекли рыбные пироги, шаньги и разные завитушки.
Пройдя под навес, открыв дверь, попадешь в огород, а тут и баня, рядом - колодец с журавлем. Вода холодная и светлая.
Бабушка была великой труженицей. В огороде росли тыквы, дыни вызревали не каждое лето и арбузы тоже. Морковь, малина, и крупные и сочные, в стручках, бобы. Выбежав в огород и попробовав всей этой прелести, по тропинке попадаешь в огород Лещевых. Зайдешь во двор, на улицу, и вот он, красавец-пруд. Тетя Маня Лещева, красивая и сильная женщина, поймает, бывало, за руки, когда я, накупавшись, иду домой, и заведет в дом. Поставит шаньги, крынку молока и заставит есть.
А сама сядет напротив и грустно смотрит на меня. А вообще она веселая, и красиво пела. Где был у нее муж, не знаю. У нее двое детей. Дочь, ровесница Василию, и девчонка, как Тайка. Обе они потом вступили в комсомол, ходили в красных косынках, гимнастерках и юбках. Пели революционные песни.
Тайка много купалась в пруду и заболела ревматизмом. Мы с бабушкой ходили в лес и собирали из муравейника мурашей. Бабушка их запаривала и натирала Тайке ноги и руки. И садила ее в бане в деревянное корыто, тоже с мурашами.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Дом стоял на улице имени Третьего Интернационала. Два окна его выходили в переулок. Переулок тянулся вверх к пескам. По нему ходили на рынок и в церковь. Недалеко от церкви, вся в высоком заборе, стояла татарская мечеть. С кольца, окружавшего шпиль мечети, мулла кричал "Ал-ла, ал-ла" и еще что-то. Так он звал татар в мечеть на моленье. На нашей улице жило много татар. Одно окно выходило во двор. И еще одно окно - на пруд. Из него был виден огород, наш и Лещевых, бани и колодцы. Стояла русская печь и лежанка, приделанная к ней. Между печью и стеной - занавеска. Получалась кухня с окном в огороды. Полатей не было. В комнате стояла горка с посудой, несколько венских стульев. Стол, на котором кроила и шила тетя Шура, и большое, с пола до потолка, зеркало. У зеркала делалась примерка готовой одежды. Стоял с вещами комод и сундук с дорогими платьями и юбками, которые одевались в церковь и в большие праздники, В гости ходили редко и одевались из сундука. Стайка, где жила знатная корова Белька - наша кормилица. Длинный навес, под навесом - поленницы дров. Еще был голбец со льдом, где хранилось необычайно вкусное, от Бельки, молоко, и какие-то, требующие холода, продукты.
Ворота с улицы широкие и высокие, чтобы прошел воз с сеном, и тут же слева - двери. В дверях ручка полукруглая из латуни. Повернул ручку, планка поднялась и вышла из железной зазубрины. Заходи во двор. По ступенькам в коридор, через сени, в дом.
Полы были крашенные. Висели иконы. У одной иногда горела лампада. Бабушка и тетя Шура молились. Тайка и Василий были безбожники. Меня бабушка иногда ставила на колени рядом и заставляла молиться за отца и кланяться до полу. Я забывал слова молитвы и только шевелил губами. Иногда бабушка одевала меня в костюм и ботинки и вела в церковь.
Как и все, я стоял, что-то шептал, крестился, иногда и на коленях. Целовал крест, который держал поп, покупал свечи и просвирки. Иногда очень красиво специальные люди пели. И тогда, зачарованный пением, я забывал, где я. Было торжественно. Потом степенно люди выходили из церкви, говоря в полголоса.
В Великий пост ели все скоромное. Пекли рыбные пироги, шаньги и разные завитушки.
Пройдя под навес, открыв дверь, попадешь в огород, а тут и баня, рядом - колодец с журавлем. Вода холодная и светлая.
Бабушка была великой труженицей. В огороде росли тыквы, дыни вызревали не каждое лето и арбузы тоже. Морковь, малина, и крупные и сочные, в стручках, бобы. Выбежав в огород и попробовав всей этой прелести, по тропинке попадаешь в огород Лещевых. Зайдешь во двор, на улицу, и вот он, красавец-пруд. Тетя Маня Лещева, красивая и сильная женщина, поймает, бывало, за руки, когда я, накупавшись, иду домой, и заведет в дом. Поставит шаньги, крынку молока и заставит есть.
А сама сядет напротив и грустно смотрит на меня. А вообще она веселая, и красиво пела. Где был у нее муж, не знаю. У нее двое детей. Дочь, ровесница Василию, и девчонка, как Тайка. Обе они потом вступили в комсомол, ходили в красных косынках, гимнастерках и юбках. Пели революционные песни.
Тайка много купалась в пруду и заболела ревматизмом. Мы с бабушкой ходили в лес и собирали из муравейника мурашей. Бабушка их запаривала и натирала Тайке ноги и руки. И садила ее в бане в деревянное корыто, тоже с мурашами.
Двадцать третий текстовый блок "Раз-сказа"
02-04-2008 20:33
О себе.
Родился я в 1923 году 27 мая в г. Воткинске. Вскоре с родителями мы переехали в г. Златоуст, что на Урале. Из рассказа матери, я был сильно косолапым, и хирург сказал, что надо-де ломать кости и накладывать гипс. Мать написала про то бабушке. Приехала бабушка, увезла меня, сказав:
- Дураки, ломайте ноги себе.
Потом я ничего о жизни не помню, но снова оказался в Златоусте. В 1929 году отца арестовали. Мы снимали квартиру в частном доме. А хозяйка была сварливой, и я ее не любил. Утром я проснулся, и вижу на сундуке красную круглую бляху. Не одеваясь, стал разглядывать, что это такое. Зашла хозяйка, сказала, что был обыск, и что на сундук поставили печать, и что трогать ее нельзя.
Мама приехала с работы и плакала. Она тогда работала хирургической сестрой. Потом мы на извозчике поехали к папе в тюрьму. Народу ждало много. Комната, а посередке с одной стороны решетка, тут были мы с мамой и еще люди. С другой стороны тоже решетка. Между решетками в военной форме ходил дядя. Появились заключенные и среди них папа. Мама меня подняла и стала что-то говорить с папой. Говорили все, и стало шумно. Человек в военной форме сказал:
- Тише, граждане!
Потом он сказал, что свиданье окончено. Что такое свиданье, я не понял. Все стали выходить во двор. Мы уехали домой. В другой раз я был в камере у папы. Он посадил меня на колени и что-то говорил и плакал. Я не понимал, почему он плакал. Надзиратель открыл дверь и сказал, что мне пора уходить.
- Ну, ступай, сынок, - сказал папа, и я вышел в коридор. Но пошел в другой конец. Меня окликнул надзиратель и сказал, куда идти. В руках у него была большая связка ключей.
По лестнице я спустился и оказался во дворе тюрьмы. Тут меня ждала мама. Мы вышли через железные двери и уехали домой. Больше папу я не видел и скоро забыл его.
Мы с мамой переехали в больничный поселок и жили в казенном доме. Я пошел в школу в подготовительный класс. Кто-то подарил мне деревянные коньки, подбитые проволокой. По дороге я гонял на них все свободное время. С мальчишками мы один раз в окно подсмотрели, как моются в бане голые женщины. Мама узнала и набила меня. Один раз летом мужики с трудом связали молодого мужчину и, уложив его, привязали к телеге. Он вырывался, телега трещала.
- Очень сильный, - подумал я.
Мама объяснила, что сумасшедший - буйно помешанный. Мы переехали в Воткинск к бабушке. Работы здесь для мамы не нашлось, и она устроилась в Ижевске.
Она наезжала редко. Бывало, бабушка увидит ее, как она идет по улице, и кричит:
- Додка, мать приехала!
А я бегу к бабушке, падаю на колени, суюсь носом бабушке в колени. Бабушка скажет:
- Горюшко ты мое луковое, сиротинушка.
Мама привозила леденцы, бублики и еще чего-то. Потом я подходил к ней, а она плакала. Спал я с бабушкой.
В воскресенье под вечер мама уезжала. В доме жили я, бабушка, тетя Шура - дочь у бабушки, Василий и Таисья - дети тети Шуры. Таисья была старше меня, а Василий уже работал токарем.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
О себе.
Родился я в 1923 году 27 мая в г. Воткинске. Вскоре с родителями мы переехали в г. Златоуст, что на Урале. Из рассказа матери, я был сильно косолапым, и хирург сказал, что надо-де ломать кости и накладывать гипс. Мать написала про то бабушке. Приехала бабушка, увезла меня, сказав:
- Дураки, ломайте ноги себе.
Потом я ничего о жизни не помню, но снова оказался в Златоусте. В 1929 году отца арестовали. Мы снимали квартиру в частном доме. А хозяйка была сварливой, и я ее не любил. Утром я проснулся, и вижу на сундуке красную круглую бляху. Не одеваясь, стал разглядывать, что это такое. Зашла хозяйка, сказала, что был обыск, и что на сундук поставили печать, и что трогать ее нельзя.
Мама приехала с работы и плакала. Она тогда работала хирургической сестрой. Потом мы на извозчике поехали к папе в тюрьму. Народу ждало много. Комната, а посередке с одной стороны решетка, тут были мы с мамой и еще люди. С другой стороны тоже решетка. Между решетками в военной форме ходил дядя. Появились заключенные и среди них папа. Мама меня подняла и стала что-то говорить с папой. Говорили все, и стало шумно. Человек в военной форме сказал:
- Тише, граждане!
Потом он сказал, что свиданье окончено. Что такое свиданье, я не понял. Все стали выходить во двор. Мы уехали домой. В другой раз я был в камере у папы. Он посадил меня на колени и что-то говорил и плакал. Я не понимал, почему он плакал. Надзиратель открыл дверь и сказал, что мне пора уходить.
- Ну, ступай, сынок, - сказал папа, и я вышел в коридор. Но пошел в другой конец. Меня окликнул надзиратель и сказал, куда идти. В руках у него была большая связка ключей.
По лестнице я спустился и оказался во дворе тюрьмы. Тут меня ждала мама. Мы вышли через железные двери и уехали домой. Больше папу я не видел и скоро забыл его.
Мы с мамой переехали в больничный поселок и жили в казенном доме. Я пошел в школу в подготовительный класс. Кто-то подарил мне деревянные коньки, подбитые проволокой. По дороге я гонял на них все свободное время. С мальчишками мы один раз в окно подсмотрели, как моются в бане голые женщины. Мама узнала и набила меня. Один раз летом мужики с трудом связали молодого мужчину и, уложив его, привязали к телеге. Он вырывался, телега трещала.
- Очень сильный, - подумал я.
Мама объяснила, что сумасшедший - буйно помешанный. Мы переехали в Воткинск к бабушке. Работы здесь для мамы не нашлось, и она устроилась в Ижевске.
Она наезжала редко. Бывало, бабушка увидит ее, как она идет по улице, и кричит:
- Додка, мать приехала!
А я бегу к бабушке, падаю на колени, суюсь носом бабушке в колени. Бабушка скажет:
- Горюшко ты мое луковое, сиротинушка.
Мама привозила леденцы, бублики и еще чего-то. Потом я подходил к ней, а она плакала. Спал я с бабушкой.
В воскресенье под вечер мама уезжала. В доме жили я, бабушка, тетя Шура - дочь у бабушки, Василий и Таисья - дети тети Шуры. Таисья была старше меня, а Василий уже работал токарем.
Двадцать второй текстовый блок "Раз-сказа"
02-04-2008 20:21
Остановка. Дверями ударили по ногам.
- Осторожней, ребята!
То были моряки. Два матроса и мичман. Подводники, сопровождали транспорты из Англии. Лодка встала на ремонт, а их отпустили домой, в Сибирь.
- Вы чего тут?
- А места нет в вагоне.
- Ну и кореш,- говорят, - ну и сука.
Взяли меня подмышки, барахло, а в вагоне места есть. Капитан тоже пришел. Женщина-учительница уступила подушку. Нижняя полка у меня. Поехали.
- Младшой, давай закусим?
- Давай.
У меня в мешке буханка хлеба, сало, лук и банка американской тушенки.
- Не трожь, - сказали.
С капитаном они земляки. На столе всякая вкусная еда и фляга спирту. Выпили, учительница тоже пригубилась. Вкусноты всякой я отведал. Матросы избили проводника-кореша. Учительница заступилась. Матросы:
- Жить, мать, его учили.
Лихие ребята. В Кирове меня они привели на вокзал в комнату для раненых. Нашли сестру и ей сказали:
- Накормить этого человека и загодя посадить в поезд. Будем ехать обратно, проверим.
Умора с ними. Попрощались. Меня сытно накормили и загодя посадили в вагон для раненых. Раненых было мало. Один солдат ехал в Княж-Погост. У него сильная контузия. Он заговаривался, глаза бегали или пристально глядели. Головные боли.
Сестра стала делать перевязку, а мне в госпитале дали пузырек с сульфединовой эмульсией. То была редкость. У меня были свищи.
Как там мама? Как отец? Поезд вез меня в Ухту. В Кирове я дал телеграмму домой и надеялся, что меня встретят. Остановка всего 5 минут. Я стоял в тамбуре, когда показалась Ухта. Сердце-то, сердце колотилось! В ушах звон.
Я сперва выбросил сапог, шинель с мешком, вылез. А вот и мама с сестренкой Томкой. Мама заплакала, обняла и повисла на мне. Мы чуть не упали. Томка ревела и поддерживала нас обоих.
Отец больной лежал на кровати:
- Слава Богу - живой вернулся, сынок.
Сперва даже поверить было трудно, что дома. Была карточная система, и сидеть дома на иждивенческой карточке я не мог.
Приехала Томка с Зоей. Зоя, как всегда, была кудрявой, красивой и степенной. Мы поженились. Свадьба была в ноябре. В сентябре Саша в письме сообщил, что с Валей они поженились. «Ай да Жорка, ай да пророк»! В октябре капитан в письме написал, что выписался из госпиталя и ходит на своих ногах с палочкой. Виктор Иванович вылечил. Дай Бог ему здоровья.
Я устроился работать на УМЗ мастером по капитальному ремонту автомобилей.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Остановка. Дверями ударили по ногам.
- Осторожней, ребята!
То были моряки. Два матроса и мичман. Подводники, сопровождали транспорты из Англии. Лодка встала на ремонт, а их отпустили домой, в Сибирь.
- Вы чего тут?
- А места нет в вагоне.
- Ну и кореш,- говорят, - ну и сука.
Взяли меня подмышки, барахло, а в вагоне места есть. Капитан тоже пришел. Женщина-учительница уступила подушку. Нижняя полка у меня. Поехали.
- Младшой, давай закусим?
- Давай.
У меня в мешке буханка хлеба, сало, лук и банка американской тушенки.
- Не трожь, - сказали.
С капитаном они земляки. На столе всякая вкусная еда и фляга спирту. Выпили, учительница тоже пригубилась. Вкусноты всякой я отведал. Матросы избили проводника-кореша. Учительница заступилась. Матросы:
- Жить, мать, его учили.
Лихие ребята. В Кирове меня они привели на вокзал в комнату для раненых. Нашли сестру и ей сказали:
- Накормить этого человека и загодя посадить в поезд. Будем ехать обратно, проверим.
Умора с ними. Попрощались. Меня сытно накормили и загодя посадили в вагон для раненых. Раненых было мало. Один солдат ехал в Княж-Погост. У него сильная контузия. Он заговаривался, глаза бегали или пристально глядели. Головные боли.
Сестра стала делать перевязку, а мне в госпитале дали пузырек с сульфединовой эмульсией. То была редкость. У меня были свищи.
Как там мама? Как отец? Поезд вез меня в Ухту. В Кирове я дал телеграмму домой и надеялся, что меня встретят. Остановка всего 5 минут. Я стоял в тамбуре, когда показалась Ухта. Сердце-то, сердце колотилось! В ушах звон.
Я сперва выбросил сапог, шинель с мешком, вылез. А вот и мама с сестренкой Томкой. Мама заплакала, обняла и повисла на мне. Мы чуть не упали. Томка ревела и поддерживала нас обоих.
Отец больной лежал на кровати:
- Слава Богу - живой вернулся, сынок.
Сперва даже поверить было трудно, что дома. Была карточная система, и сидеть дома на иждивенческой карточке я не мог.
Приехала Томка с Зоей. Зоя, как всегда, была кудрявой, красивой и степенной. Мы поженились. Свадьба была в ноябре. В сентябре Саша в письме сообщил, что с Валей они поженились. «Ай да Жорка, ай да пророк»! В октябре капитан в письме написал, что выписался из госпиталя и ходит на своих ногах с палочкой. Виктор Иванович вылечил. Дай Бог ему здоровья.
Я устроился работать на УМЗ мастером по капитальному ремонту автомобилей.
Двадцать первый текстовый блок "Раз-сказа"
31-03-2008 22:19
Привезли и уложили на койку капитана. Старичок лет 55, комбат от пехоты. Разрывная пуля попала в голеностоп и вырвала кости. Нога загнила, и шел дурной запах. Он местный, до войны работал начальником вокзала. Его тут же навестила жена и дочь. Стали приходить школьники. Читали стихи, пели песни под гитару, фотографировали. Фото в госпитале - это редкость.
Закончив операции и выпив спирту, Виктор Иванович заходил в палату. Капитану-старичку сказал, что он будет ходить на своих ногах. Друг друга они звали по имени. Виктор Иванович объяснил, что есть хирурги активные и пассивные.
- Я, - говорит, - пассивный. Не тороплюсь отрезать.
Зашел как-то в палату, спрашивает:
- Есть ли деньги?
- А сколько вам надо?
Он улыбнулся.
- Придет, - говорит, - сестра-хозяйка, дайте денег на водку.
И сказал, кому можно выпить по полстакана, не больше. Сестра-хозяйка, боевая баба, явилась скоро. И тут же - к делу:
- Привет, мальчики, как жизнь? И быстро деньги на кон. Бутылка 500 рублей. Огурец – 10-15 рублей. Цена рынка.
Дали деньги, и сестра, Катей звали, ушла. Скоро принесла водки и соленых огурцов. В точности отдала сдачу.
Водкой не злоупотребляли. Кому разрешено, тот и принимал. В других госпиталях запрещали. Проносили, заклеив хлебом дырку соска, в чайнике. В чайнике водка, в соске молоко. Поставили еще койку и привели парня. Он представился: Гришкой зовут, летчик. Голова и глаза забинтованы. Сестра сказала, что разговаривать Грише нельзя, лежать надо спокойно. И ушла. Пришла, сделала уколы. Гриша спросил, есть ли тут летчики? Не было. Он не воевал, после училища он, летчик-истребитель, служил на охране неба Москвы. Был учебный полет, вынужденная посадка на поляну. Крыльями ударился об деревья. Носом - в прицел. И ослеп.
- Ничего, - сказали ему, - Виктор Иванович вылечит. Будешь летать.
Дней через десять в ординаторской ему сняли повязку, и он заорал:
- Вижу!
Делали операцию - сшили веки. Он выписался и продолжал летать.
Я присмотрел сестру Валю. Саше сказал:
- Валя будет твоей женой.
Его занесло:
- Ты всегда, как пророк, лезешь, куда не надо.
Я умолк и больше об этом ни гу-гу. Валя меня спросила:
- Как же ты, Жора, с ним дружишь, ведь он штрафник!
- Дурочка ты, - говорю, - не битая. Отличный парень, а как он туда попал, расскажу.
И при случае рассказал. Она потеплела душой к Саше. Вечером мне не дали ужин - завтра на операцию.
Лежал на столе, нос намазали вазелином и накрыли куском бинта. Дышать велено глубоко и считать до 30. Сестра сломала склянку, и струя жидкости ударила в нос. После 20 я провалился.
В палате, когда проснулся, сестра била по щекам. Опять лангет. Как-то лечащий врач пришла, а сестра с ней принесла костыли. Надо было обойти вокруг стола. Меня поддерживали за воротник халата и за пояс. Я обошел и взмок. Радость какая и смятение одновременно. 22 года, а надо учиться ходить. Скоро пошел. Ночью пошел в туалет. Назад иду, Валя за столом, голова на руки положена, и спит. Умаялась. Сел рядом. Шепчу:
- Спят медведи и слоны, дяди спят и тети. Все кругом спать должны, но не на работе.
Улыбнулась, черные глаза открыла, усталость в них и тоска.
Скоро стал ходить с палочкой. Делали еще операцию. Надо. Вызвали на комиссию. Виктор Иванович сказал:
- Ты офицер, выписываем тебя. Вторая группа инвалидности. Через шесть месяцев будет перекомиссия по месту жительства. Но больше ходи, даже когда больно, когда в глазах будет темно. В суставе много осколков.
Капитан дал записку к своему преемнику, начальнику вокзала, чтобы определили на поезд. С палкой я шел медленно. Ребята несли сапог, вещмешок, шинель. Был август. Начальник сказал, что помочь не может. Подошел поезд. Открылись двери вагона, а в них проводник в тельняшке. Я за поручни. Он уперся ногой мне в грудь и не пускает. Зашумели, загалдели. Глядь, а на нем лица нет, и убежал. Оглянулся – у ребят в руках пистолеты.
Поезд тронулся. Побросали мои пожитки.
- Прощайте, ребята!
- Счастливого пути!
Саша тоже поехал. Провожал пару остановок.
- Ну, давай.
В тамбуре, на чемодане, капитан-танкист из Берлина, едет домой, в Сибирь. Дверь в вагон заперта. Лег на шинель, сапог с мешком под голову. Домой еду! Саша скоро спрыгнул. Ему я подарил гвардейский значок на память - больше нечего.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Привезли и уложили на койку капитана. Старичок лет 55, комбат от пехоты. Разрывная пуля попала в голеностоп и вырвала кости. Нога загнила, и шел дурной запах. Он местный, до войны работал начальником вокзала. Его тут же навестила жена и дочь. Стали приходить школьники. Читали стихи, пели песни под гитару, фотографировали. Фото в госпитале - это редкость.
Закончив операции и выпив спирту, Виктор Иванович заходил в палату. Капитану-старичку сказал, что он будет ходить на своих ногах. Друг друга они звали по имени. Виктор Иванович объяснил, что есть хирурги активные и пассивные.
- Я, - говорит, - пассивный. Не тороплюсь отрезать.
Зашел как-то в палату, спрашивает:
- Есть ли деньги?
- А сколько вам надо?
Он улыбнулся.
- Придет, - говорит, - сестра-хозяйка, дайте денег на водку.
И сказал, кому можно выпить по полстакана, не больше. Сестра-хозяйка, боевая баба, явилась скоро. И тут же - к делу:
- Привет, мальчики, как жизнь? И быстро деньги на кон. Бутылка 500 рублей. Огурец – 10-15 рублей. Цена рынка.
Дали деньги, и сестра, Катей звали, ушла. Скоро принесла водки и соленых огурцов. В точности отдала сдачу.
Водкой не злоупотребляли. Кому разрешено, тот и принимал. В других госпиталях запрещали. Проносили, заклеив хлебом дырку соска, в чайнике. В чайнике водка, в соске молоко. Поставили еще койку и привели парня. Он представился: Гришкой зовут, летчик. Голова и глаза забинтованы. Сестра сказала, что разговаривать Грише нельзя, лежать надо спокойно. И ушла. Пришла, сделала уколы. Гриша спросил, есть ли тут летчики? Не было. Он не воевал, после училища он, летчик-истребитель, служил на охране неба Москвы. Был учебный полет, вынужденная посадка на поляну. Крыльями ударился об деревья. Носом - в прицел. И ослеп.
- Ничего, - сказали ему, - Виктор Иванович вылечит. Будешь летать.
Дней через десять в ординаторской ему сняли повязку, и он заорал:
- Вижу!
Делали операцию - сшили веки. Он выписался и продолжал летать.
Я присмотрел сестру Валю. Саше сказал:
- Валя будет твоей женой.
Его занесло:
- Ты всегда, как пророк, лезешь, куда не надо.
Я умолк и больше об этом ни гу-гу. Валя меня спросила:
- Как же ты, Жора, с ним дружишь, ведь он штрафник!
- Дурочка ты, - говорю, - не битая. Отличный парень, а как он туда попал, расскажу.
И при случае рассказал. Она потеплела душой к Саше. Вечером мне не дали ужин - завтра на операцию.
Лежал на столе, нос намазали вазелином и накрыли куском бинта. Дышать велено глубоко и считать до 30. Сестра сломала склянку, и струя жидкости ударила в нос. После 20 я провалился.
В палате, когда проснулся, сестра била по щекам. Опять лангет. Как-то лечащий врач пришла, а сестра с ней принесла костыли. Надо было обойти вокруг стола. Меня поддерживали за воротник халата и за пояс. Я обошел и взмок. Радость какая и смятение одновременно. 22 года, а надо учиться ходить. Скоро пошел. Ночью пошел в туалет. Назад иду, Валя за столом, голова на руки положена, и спит. Умаялась. Сел рядом. Шепчу:
- Спят медведи и слоны, дяди спят и тети. Все кругом спать должны, но не на работе.
Улыбнулась, черные глаза открыла, усталость в них и тоска.
Скоро стал ходить с палочкой. Делали еще операцию. Надо. Вызвали на комиссию. Виктор Иванович сказал:
- Ты офицер, выписываем тебя. Вторая группа инвалидности. Через шесть месяцев будет перекомиссия по месту жительства. Но больше ходи, даже когда больно, когда в глазах будет темно. В суставе много осколков.
Капитан дал записку к своему преемнику, начальнику вокзала, чтобы определили на поезд. С палкой я шел медленно. Ребята несли сапог, вещмешок, шинель. Был август. Начальник сказал, что помочь не может. Подошел поезд. Открылись двери вагона, а в них проводник в тельняшке. Я за поручни. Он уперся ногой мне в грудь и не пускает. Зашумели, загалдели. Глядь, а на нем лица нет, и убежал. Оглянулся – у ребят в руках пистолеты.
Поезд тронулся. Побросали мои пожитки.
- Прощайте, ребята!
- Счастливого пути!
Саша тоже поехал. Провожал пару остановок.
- Ну, давай.
В тамбуре, на чемодане, капитан-танкист из Берлина, едет домой, в Сибирь. Дверь в вагон заперта. Лег на шинель, сапог с мешком под голову. Домой еду! Саша скоро спрыгнул. Ему я подарил гвардейский значок на память - больше нечего.
Двадцатый текстовый блок "Раз-сказа"
31-03-2008 22:03
Дней через пять в ординаторской мне сделали переливание крови, и еще два раза. Кровь брали у нянечек и сестер. Пришло время, и ребятам стали делать операции. Ночью командовали. "В бой, за Родину, за Сталина, за мной", - кричал Женя, капитан, пехотный комбат. Кто матерился, кто уговаривал, а кто буянил. Таким сестра делала укол. Лежал в палате и узбек, старый лейтенант, сосед по вагону. Между позвонками сделали ему укол и провели операцию. Наркоз отошел, и начались головные боли. Мокрым полотенцем ребята ему обвязывали туго голову.
Капитан Аганесян был ранен в позвоночник. С помощью ребят, тяжело, он поднимался с койки. И ходил прямой. Он был армейским замполитом. Сдержан, рассудителен, говорил мало, но убедительно. Мудр был. Его потом отправили в Одессу.
Иван, старший лейтенант. До войны главный бухгалтер из Алма-Аты. От коленки и до задницы ему разрезали ногу и наложили 24 шва. Играл на гитаре и пел песни. Кое-какие помню и сейчас. Несколько швов разошлись, когда он плясал цыганочку в палате. Опять зашили.
Генка, младший лейтенант, симпатяга и балагур. Седалищный нерв у него был нарушен. Заштопали, сшили, и тоже играл на гитаре. Уехал в часть.
Саше на перевязке положили сухую повязку, и он психанул. Отматерил сестру и еще чего-то. Утром лечащий врач, дородная, красивая лицом и телом женщина, жена хирурга Виктора Ивановича, отчитала Сашу и хотела отправить в госпиталь в Среднюю Азию. Я упросил. После операций ребята оклемались. Стали шутить, анекдоты, песни. Шибче стали ходить. Ели за столом. А у меня беда - под гипсом завелись вши. Ноги стали тонкими, и гипс болтался. Вшей я разгонял линейкой, а потом каждому дали посылку, присланы из Англии. В ней были вязальные спицы. Ими я шуровал вшей. Скоро стало невмоготу, и я взвыл. Врач сказала, что я неврастеник, и меня утащили в ординаторскую.
Распилили гипс на правой ноге, развернули, сбросили. Забинтовали. На левой в ране были черви. Я обомлел, как это, живого, и едят черви? Зашел Виктор Иванович.
- Очень, - говорит, - хорошо, что черви, рана свежая. Червей сбросили, полили шипучку, сделали лангет и - в палату. Ноги - синяя кожа, аж кости видно.
- Чепуха, - сказали в палате, - мясо нарастет.
- Ну, и ладно.
Няни приносили ведро с гематогеном, и по кружке мы выпивали. Говорят, для здоровья. От здоровья ребята стали приходить с улицы поздно вечером - завели подруг. Их не осуждали. Стали часто бриться, глядеть в зеркало, напыжились. Живому - живое, мертвому - покой.
Техник-лейтенант, механик-водитель танка ИС. У него оторвана правая рука и часть лопатки. На консультацию его возили в Москву. Слух был, он сын генерала. Лежал и комсорг батальона. И другие. Кто-то выписывался. На койку ложили новенького. Привели в палату Пашу. Он шофер нашего бати. Раздроблена правая рука выше локтя и еще что-то. От пупа до шеи ему сделали гипс. Рука впереди в гипсе и к панцирю - стойка. Головку снаряда, что попала в руку, он нам показывал. На ней надпись "Берлин" и год выпуска. Паша сказал:
- Ты,- говорит, - Жорка, в рубашке родился. Когда вас отправили в медсанбат, вместо тебя посадили в танк старшего лейтенанта из резерва. Правее Бранденбургских ворот танк попал под выстрел тяжелого орудия. И все погибли. Никто не выпрыгнул. Так-то.
Второго мая в Берлине выстрелом из автомата со второго этажа был убит помощник командира бригады по техчасти, майор. Фамилию не помню. По национальности цыган. Воевал с первых дней войны, его любили в бригаде. Паша - земляк Саши. Село Тоцкое, Тоцкий район, Оренбургской области. Уральские казаки. Обличьем же Паша - цыган.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Дней через пять в ординаторской мне сделали переливание крови, и еще два раза. Кровь брали у нянечек и сестер. Пришло время, и ребятам стали делать операции. Ночью командовали. "В бой, за Родину, за Сталина, за мной", - кричал Женя, капитан, пехотный комбат. Кто матерился, кто уговаривал, а кто буянил. Таким сестра делала укол. Лежал в палате и узбек, старый лейтенант, сосед по вагону. Между позвонками сделали ему укол и провели операцию. Наркоз отошел, и начались головные боли. Мокрым полотенцем ребята ему обвязывали туго голову.
Капитан Аганесян был ранен в позвоночник. С помощью ребят, тяжело, он поднимался с койки. И ходил прямой. Он был армейским замполитом. Сдержан, рассудителен, говорил мало, но убедительно. Мудр был. Его потом отправили в Одессу.
Иван, старший лейтенант. До войны главный бухгалтер из Алма-Аты. От коленки и до задницы ему разрезали ногу и наложили 24 шва. Играл на гитаре и пел песни. Кое-какие помню и сейчас. Несколько швов разошлись, когда он плясал цыганочку в палате. Опять зашили.
Генка, младший лейтенант, симпатяга и балагур. Седалищный нерв у него был нарушен. Заштопали, сшили, и тоже играл на гитаре. Уехал в часть.
Саше на перевязке положили сухую повязку, и он психанул. Отматерил сестру и еще чего-то. Утром лечащий врач, дородная, красивая лицом и телом женщина, жена хирурга Виктора Ивановича, отчитала Сашу и хотела отправить в госпиталь в Среднюю Азию. Я упросил. После операций ребята оклемались. Стали шутить, анекдоты, песни. Шибче стали ходить. Ели за столом. А у меня беда - под гипсом завелись вши. Ноги стали тонкими, и гипс болтался. Вшей я разгонял линейкой, а потом каждому дали посылку, присланы из Англии. В ней были вязальные спицы. Ими я шуровал вшей. Скоро стало невмоготу, и я взвыл. Врач сказала, что я неврастеник, и меня утащили в ординаторскую.
Распилили гипс на правой ноге, развернули, сбросили. Забинтовали. На левой в ране были черви. Я обомлел, как это, живого, и едят черви? Зашел Виктор Иванович.
- Очень, - говорит, - хорошо, что черви, рана свежая. Червей сбросили, полили шипучку, сделали лангет и - в палату. Ноги - синяя кожа, аж кости видно.
- Чепуха, - сказали в палате, - мясо нарастет.
- Ну, и ладно.
Няни приносили ведро с гематогеном, и по кружке мы выпивали. Говорят, для здоровья. От здоровья ребята стали приходить с улицы поздно вечером - завели подруг. Их не осуждали. Стали часто бриться, глядеть в зеркало, напыжились. Живому - живое, мертвому - покой.
Техник-лейтенант, механик-водитель танка ИС. У него оторвана правая рука и часть лопатки. На консультацию его возили в Москву. Слух был, он сын генерала. Лежал и комсорг батальона. И другие. Кто-то выписывался. На койку ложили новенького. Привели в палату Пашу. Он шофер нашего бати. Раздроблена правая рука выше локтя и еще что-то. От пупа до шеи ему сделали гипс. Рука впереди в гипсе и к панцирю - стойка. Головку снаряда, что попала в руку, он нам показывал. На ней надпись "Берлин" и год выпуска. Паша сказал:
- Ты,- говорит, - Жорка, в рубашке родился. Когда вас отправили в медсанбат, вместо тебя посадили в танк старшего лейтенанта из резерва. Правее Бранденбургских ворот танк попал под выстрел тяжелого орудия. И все погибли. Никто не выпрыгнул. Так-то.
Второго мая в Берлине выстрелом из автомата со второго этажа был убит помощник командира бригады по техчасти, майор. Фамилию не помню. По национальности цыган. Воевал с первых дней войны, его любили в бригаде. Паша - земляк Саши. Село Тоцкое, Тоцкий район, Оренбургской области. Уральские казаки. Обличьем же Паша - цыган.
Девятнадцатый текстовый блок "Раз-сказа"
31-03-2008 21:06
1 и 2 мая 1945 года московские артисты давали в госпитале концерт. Мы, лежачие, туда не попали. Выписывались ребята, и меня определили на койку, где лежал старшина. Его застрелили польские националисты, когда он был на площадке лестничной. В спину. Сволочи.
4 или 5 мая нас опять погрузили в санитарный эшелон. Домой, в Россию, к русским березкам. Трепетное состояние. Рад, что живой, что не искалечен. Что будет дальше? А бригада была в Берлине. Сдуру старший лейтенант, начальник эшелона, сказал, что недавно эшелон с ранеными начисто вырезали польские националисты. Что может раненый? У некоторых ребят было оружие. А что сделаешь пугачами? Тревога на душе. Проскочим ли?
Везли нас в пассажирских вагонах. Ростом я высок. Проходя, задевали мои ноги. Я взял костыль и держал на изготовке. Кому-то врезал. В вагоне сказали: "Там лежит чокнутый танкист с костылем. Осторожнее". Задремал. Проснулся, а поезд стоит, и какой-то гвалт по вагону. Грузят еще раненных. Прыгает, на одной ноге, ко мне спиной. И что-то знакомое в фигуре. Узнал и заорал:
- Сашка, это ты?
Он повернулся:
- Жорка, живой?
- Ага, - говорю.
Он упал мне на грудь, и мы заплакали. Мужики не умеют плакать. Как-то неладно это у них получается.
146 штрафников форсировали Одер. Переправились 26. Заняли деревню. Немцы очухались и выгнали их. Саша был ранен - вырвало икру левой ноги. Раненного командира взвода он дотащил до берега. И у воды они устроились. Немцы их не заметили - берег крутой. Потом госпиталь. И встреча.
Остановка. Полячки продают самогон, хлеб, сало, домашнюю колбасу. Саша открыл окно, купил четверть самогону, сала, колбасу, хлеба. Напротив, на нижней полке, лежал старый лейтенант, узбек. И стонал. Тяжелое ранение. Саша налил кружку самогону и подал ему. Тот выпил, закусил и умолк.
Красивая полячка у окна. Кудри на голове. Голубые глаза так и манят, улыбка святой девы.
- Дай ей денег.
- За что?
- За красоту, - говорю.
Саша взял жменю денег из вещмешка и отдал полячке. - Цо пану треба?
- Тебя, - говорю. - Это тебе за красоту.
Эшелон тронулся. Ребята в госпитале надавали разных денег половину вещмешка. У меня не было ничего. Даже трубки. Угощали самогоном раненых. Они благодарили. Саша устроился на верхней полке напротив. Говорили долго, вразнобой, взахлеб, но все путем.
9 мая рано утром приехали в Москву. Когда проезжали границу, кричали "Ура". Мы были дома. Будь проклята Германия. Пусть будут прокляты войны на земле.
Кругом разруха, но народ веселый. Из эшелона в Москве сняли раненых в голову, челюсти, в живот, обожженных.
Нас подцепила электричка и мигом привезла в Александров. Ходячие вышли, и Саша попрыгал на одной ноге. Я не стал ждать. Руками, задницей и пятками - к выходу. Сел на ступеньку. Перрон кипит от народу. Саша прискакал и заорал:
- Жорка, война кончилась!
- Как, - говорю, - кончилась? Почему?
Оторопел я.
- Ты что, сдурел, что ли? - это Саша.
Сдавило горло, тряслись руки. Пришли санитары, уложили на носилки и занесли в вокзал. Кто плачет, кто поет, кто на гармошке играет, шум, гвалт, оторопь. Нагнулась женщина, в руках оплетенная бутыль.
- Выпей, красавец. Живой ведь остался.
Я выпил самогону и откусил огурца. Один у нее он был, огурец-то.
- Другим, - говорит, - надо.
Я опьянел и кричал «Ура».
На газогенераторной полуторке нас привезли в госпиталь. Занесли на носилках в вестибюль, и я закукарекал еще на носилках. Обернулись. Сестра посмотрела: «Ладно, мол, и раненые, бывает, чокнутые». Угнездился уже на матрасе. Гвалт, шум, разговоры.
- Тише, товарищи, - сказала сестра, - мешаете работать. Перешли на шепот. У всех блаженное состояние. Ко мне подошла сестра. Брови черные, и черные, живые, с искоркой, глаза. Мала ростом, крепко сбитая, она ходко, на своих полных, бутылочками устроенных ногах, передвигалась, посылая под себя половицы.
- Когда ранен, куда, номер части, в каких госпиталях лечился?
Я ответил. Звали ее Валей. Записав все, она ушла к другому раненому.
Пришли и положили меня на носилки две девчонки.
- Куда несете?
- В баню.
Комната с ванной. Рядом щит из досок. Устроился на щит. И меня в мгновение ока раздели.
- Что покраснел-то? - спросила одна.
- Стыдливый какой, - другая.
Одна намылила голову, натерла спину. Под ноги, чтобы были выше, подложила тазик. Вторая вымыла грудь. Намылив вехотку, бросила между ног:
- Грешное место мой сам.
Щеки мои горели. Вытерли простыней. Кальсоны снизу разорвала, через гипс одела. Вторая - рубашку. Пуговиц тогда не было, а завязки. На носилки, и в палату, на койку.
Чистота и свобода во всем теле. Саша стоял у койки.
- А ты мылся? - спросила девчонка.
- Нет.
- Идем в баню.
Саша чего-то забубнил.
- Ты вот что, считай, что откомандовался.Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
1 и 2 мая 1945 года московские артисты давали в госпитале концерт. Мы, лежачие, туда не попали. Выписывались ребята, и меня определили на койку, где лежал старшина. Его застрелили польские националисты, когда он был на площадке лестничной. В спину. Сволочи.
4 или 5 мая нас опять погрузили в санитарный эшелон. Домой, в Россию, к русским березкам. Трепетное состояние. Рад, что живой, что не искалечен. Что будет дальше? А бригада была в Берлине. Сдуру старший лейтенант, начальник эшелона, сказал, что недавно эшелон с ранеными начисто вырезали польские националисты. Что может раненый? У некоторых ребят было оружие. А что сделаешь пугачами? Тревога на душе. Проскочим ли?
Везли нас в пассажирских вагонах. Ростом я высок. Проходя, задевали мои ноги. Я взял костыль и держал на изготовке. Кому-то врезал. В вагоне сказали: "Там лежит чокнутый танкист с костылем. Осторожнее". Задремал. Проснулся, а поезд стоит, и какой-то гвалт по вагону. Грузят еще раненных. Прыгает, на одной ноге, ко мне спиной. И что-то знакомое в фигуре. Узнал и заорал:
- Сашка, это ты?
Он повернулся:
- Жорка, живой?
- Ага, - говорю.
Он упал мне на грудь, и мы заплакали. Мужики не умеют плакать. Как-то неладно это у них получается.
146 штрафников форсировали Одер. Переправились 26. Заняли деревню. Немцы очухались и выгнали их. Саша был ранен - вырвало икру левой ноги. Раненного командира взвода он дотащил до берега. И у воды они устроились. Немцы их не заметили - берег крутой. Потом госпиталь. И встреча.
Остановка. Полячки продают самогон, хлеб, сало, домашнюю колбасу. Саша открыл окно, купил четверть самогону, сала, колбасу, хлеба. Напротив, на нижней полке, лежал старый лейтенант, узбек. И стонал. Тяжелое ранение. Саша налил кружку самогону и подал ему. Тот выпил, закусил и умолк.
Красивая полячка у окна. Кудри на голове. Голубые глаза так и манят, улыбка святой девы.
- Дай ей денег.
- За что?
- За красоту, - говорю.
Саша взял жменю денег из вещмешка и отдал полячке. - Цо пану треба?
- Тебя, - говорю. - Это тебе за красоту.
Эшелон тронулся. Ребята в госпитале надавали разных денег половину вещмешка. У меня не было ничего. Даже трубки. Угощали самогоном раненых. Они благодарили. Саша устроился на верхней полке напротив. Говорили долго, вразнобой, взахлеб, но все путем.
9 мая рано утром приехали в Москву. Когда проезжали границу, кричали "Ура". Мы были дома. Будь проклята Германия. Пусть будут прокляты войны на земле.
Кругом разруха, но народ веселый. Из эшелона в Москве сняли раненых в голову, челюсти, в живот, обожженных.
Нас подцепила электричка и мигом привезла в Александров. Ходячие вышли, и Саша попрыгал на одной ноге. Я не стал ждать. Руками, задницей и пятками - к выходу. Сел на ступеньку. Перрон кипит от народу. Саша прискакал и заорал:
- Жорка, война кончилась!
- Как, - говорю, - кончилась? Почему?
Оторопел я.
- Ты что, сдурел, что ли? - это Саша.
Сдавило горло, тряслись руки. Пришли санитары, уложили на носилки и занесли в вокзал. Кто плачет, кто поет, кто на гармошке играет, шум, гвалт, оторопь. Нагнулась женщина, в руках оплетенная бутыль.
- Выпей, красавец. Живой ведь остался.
Я выпил самогону и откусил огурца. Один у нее он был, огурец-то.
- Другим, - говорит, - надо.
Я опьянел и кричал «Ура».
На газогенераторной полуторке нас привезли в госпиталь. Занесли на носилках в вестибюль, и я закукарекал еще на носилках. Обернулись. Сестра посмотрела: «Ладно, мол, и раненые, бывает, чокнутые». Угнездился уже на матрасе. Гвалт, шум, разговоры.
- Тише, товарищи, - сказала сестра, - мешаете работать. Перешли на шепот. У всех блаженное состояние. Ко мне подошла сестра. Брови черные, и черные, живые, с искоркой, глаза. Мала ростом, крепко сбитая, она ходко, на своих полных, бутылочками устроенных ногах, передвигалась, посылая под себя половицы.
- Когда ранен, куда, номер части, в каких госпиталях лечился?
Я ответил. Звали ее Валей. Записав все, она ушла к другому раненому.
Пришли и положили меня на носилки две девчонки.
- Куда несете?
- В баню.
Комната с ванной. Рядом щит из досок. Устроился на щит. И меня в мгновение ока раздели.
- Что покраснел-то? - спросила одна.
- Стыдливый какой, - другая.
Одна намылила голову, натерла спину. Под ноги, чтобы были выше, подложила тазик. Вторая вымыла грудь. Намылив вехотку, бросила между ног:
- Грешное место мой сам.
Щеки мои горели. Вытерли простыней. Кальсоны снизу разорвала, через гипс одела. Вторая - рубашку. Пуговиц тогда не было, а завязки. На носилки, и в палату, на койку.
Чистота и свобода во всем теле. Саша стоял у койки.
- А ты мылся? - спросила девчонка.
- Нет.
- Идем в баню.
Саша чего-то забубнил.
- Ты вот что, считай, что откомандовался.
Восемнадцатый текстовый блок "Раз-сказа"
31-03-2008 20:53
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Где лесом, где кюветом, мы добрались в какой-то город. Тут меня погрузили в санитарный грузовик. Было еще человек семь раненых. Перед госпиталем вся поляна уложена ранеными. На соломе, на шинелях, на плащ-палатках лежат. Кто стонет, кто матерится, кто чего.
С соседом мы закурили. Поговорили. Лежал я на соломе. Хотелось пить и есть. Трубка осталась с сапогами. Кисет в кармане. Умолк я. Забылся. Какая-то истома и пустота в голове и теле. Устал. Часа через два санитары уложили на носилки и принесли в операционную. Десять столов, и на каждом режут. Много свету. Молоденькая сестра разбинтовывала ноги. Молоденькая врач-хирург посмотрела ноги. Сестра сделала укол в левую ногу. Стали резать и доставать осколки. Стало больно, и я заорал. Подошел старичок-хирург. Мне сделали еще укол.
- Чем кричать, лучше бы рассказал что-нибудь или спел, - говорит молодая врачиха.
И я заорал «Катюшу». Боли было меньше. С правой ногой управились быстрее. На соседнем столе сам старичок-хирург разрезал живот майору и возился в кишках.
На носилках меня принесли и положили на топчан в другую комнату. Принесли бинты, тазик. До колен на обе ноги сделали гипс. Принесли в палату. Постель белая. Подушка настоящая и тоже белоснежная. Диво дивное. Отвык от всего чистого. Сосед на койке стонал.
Принесли обед. Такого, казалось, я не едал. Борщ и много мяса, котлеты с лапшой. А компот был царский. Я попросил еще стакан, и мне дали. Ноги закрыли фанерным футляром с электрическими лампами. Стало тепло, и я провалился куда-то. Спал сутки, и меня не могли разбудить.
Пришла сестра и сказала, что повезут в санитарном эшелоне в Польшу или в Россию.
- Пока тебя везли, - говорит, - ты потерял много крови. Голова кружится?
- Есть немножко.
Дала таблетку и в карман еще несколько. Закружится – проглоти, дескать.
На грузовиках и автобусах нас привезли на станцию и погрузили в санитарный эшелон. Обыкновенные вагоны. На нарах, которые были справа и слева, сено, покрытое плащ-палатками. Подушки, набитые ватой. В вагоне были только раненые лежачие. Рядом со мной лежал справа лейтенант-танкист. У него было обожжено лицо и руки. Мне повезло с ранением.
На поясе в кобуре у меня был наган. Видимо, в спешке, а раненых было много, у меня его не сняли. Лейтенанта, и сейчас помню, звали Васей. От выделений у него запекся рот и глаза. Закусив подушку, кто-то тихо стонал, кто-то просил пить, кто-то в забытьи выдавал команды. Под мерный стук колес мы уезжали из проклятой Германии домой, в Россию. К маме.
Часа через два поезд стал сбавлять ход и вскоре остановился. Дверь отворилась, и в вагон прыгнула медсестра. Села на колени около Васи и сделала укол. Достала из сумки пузырек с жидкостью, смочила вату и протерла ему рот и глаза.
- Потерпи, родной, – сказала, - скоро приедем на место. Пинцетом она снимала с лица и рук Васи марлевые пласты, доставала из сумки свежие и, густо смазав вазелином, прикладывала вновь. Она сделала кому перевязку, кому уколы, кому дала пить.
- Потерпите, мужики, скоро будем в госпитале, - успокаивала она нас.
Из чашки маленькой ложкой она накормила Васю. Села на нары и уснула, положив голову на Васины ноги. Кто-то сказал:
- Тише! Не стоните. Милосердная сестра спит.
То был благостный сон до смерти уставшей милосердной сестры.
Поезд сбавлял скорость, и сестра проснулась. Ее ждали в другом вагоне. Уходя, она оставила пузырек с жидкостью и кусок ваты. Спросила:
- Как тебя зовут?
- Георгием.
- Из этого пузырька смочи вату и протирай Васе глаза и рот. И почаще.
Поезд остановился. Она выпрыгнула из теплушки. Я протирал Васе глаза и рот через каждые два часа. Он попросил:
- Застрели меня, Гошка, кому я нужен такой?
- Потерпи, - говорю, - Вася. Вылечат тебя. Сделают пересадку кожи. Найдем еще умную и красивую девчонку. Родит она тебе крепких пацанов-танкистов.
Наган я спрятал под сено.
Скоро нас привезли и выгрузили в госпиталь в польском городе Познань. Больше я Васю не видел. Верится, что судьба обошлась с ним хорошо. Не видел и сестру милосердия. Помнится, звали ее Ниной. Низкий, земной поклон тебе, Нина. Великое спасибо всем медикам войны. Будь моя власть, всех их от няни до врача наградил бы орденами "Отечественной войны". И по сей день я помню ее белокурые волосы, василькового цвета глаза. Жива ли?
Семнадцатый текстовый блок "Раз-сказа"
31-03-2008 20:43
Артобстрел прекратился, и мы вылезли из танка. Хотелось есть. Но нечего. Смотрю, из леса идет лейтенант. Рука забинтована и на перевязи через шею. То был Володя. Фамилию не помню. Он в разведку ездил на трофейном бронетранспортере. И когда вылез из транспортера, его ранил пехотинец из разведки. Был он очень нервный. Подчинялся только бате. Остальных посылал к такой-то матери. И тут майор ему что-то сказал, а Вовка его послал матом. Его транспортер был от нас в километре. Ребята его что-то ладили в машине. Он знал, где мы находимся, и пришел.
- Пойдем, - говорит, - Жорка, найдем и убьем того сержанта, что меня ранил.
- Где, - говорю, - искать-то?
Володя настоял, и мы пошли. Я нашел палку и опирался на нее. Пройдя лес, вышли на дорогу.
Немцы возились у танка. Увидев нас, стали стрелять из автоматов. Мы убежали.
- Вот, - говорю, - в бога, в креста и т.п., тебе и сержант. Чуть не попали на тот свет.
Вовка молчал. Пришла бригада. Батя увидел нас.
- Ранены? - спрашивает.
- Так точно - отвечаем.
- Ну, хрен с вами. Берлин возьмем без вас.
Поговорил с Володей, с майором. И нам:
- Идите в медсанбат.
Шофер у бати на виллисе из канистры налил нам по кружке спирту. Дал понюхать сухарик. Его, видно, не раз уже нюхали. Мы пошли.
Было это 20 или 21 апреля 1945 года. Предместья Берлина. Зееловские высоты. Поднялись на бугор, а на нем метеорологическая станция. Начался артобстрел. Мы шмыгнули в немецкий дот. В нем было хмуро. Разглядели, в углу сидит молодой немец, и обнял винтовку. Напугался видно. Володя его застрелил. Снаряды стали рваться подальше. Мы пошли. У дерева нашли заплесневелый кусок колбасы и булку хлеба. Съели и запили водой из немецкой каски. Жить стало радостней. Вышли на дорогу.
Впереди идет девочка лет семи, женщина, рыжая немка лет 28, и старик. Женщина несла узелок, а старик в тележке детской катил какие-то пожитки. Володя умел по-немецки и разговаривал с ними. Так мы и шли. Редкие облака, голубое небо промеж них и тепло. А бригада вела бой.
В небе самолет. Володя:
- Жорка, пошли в лес.
И прыгнул через кювет. «Неужто, - мне подумалось, - будет в нас стрелять?» Далекая, оттого приглушенная, пулеметная очередь. Обожгло обе ноги, и я упал. Встал. Девочка лежала с разбитой головой, и вытекли мозги. Старик и женщина наклонились к ней и заплакали. То был мессершмитт и стрелял разрывными. Пули попали в бетонку, осколки мне в ноги. Левая нога была впереди и в нее попало больше. Из сапог текла кровь. Я переполз через кювет и тут увидел немцев. То были полицейские с бляхами на груди. Из нагана я стрелял в них. В горячке.
Подбежал наш лейтенант и пнул по моей руке. Наган выпал. Лейтенант разрезал ножом сапоги и сделал перевязку. Сквозь бинт просочилась кровь, он добавил ваты и еще забинтовал. Меня ранило у расположения штаба корпуса. Узнав мою фамилию, начальник штаба, полковник, приказал, чтобы меня на виллисе увезли в медсанбат. Усадили на заднее сидение, и мы покатили. На дороге откуда-то рвались снаряды. Шофер остановился.
- Гони!— крикнул ему, и он погнал.
Меня кидало, и я держался за ручки бортов кузова. Проскочили, и стало тихо. Закурили и айда дальше. Выехали на широкую бетонку. А на ней в три ряда танки и самоходки. Ребята сидят и играют, кто на аккордеоне, кто на губной гармошке. И конца не видно.
- Ранило, младшой? И хрен с ним. Главное – живой! - кричат черти с танков.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Артобстрел прекратился, и мы вылезли из танка. Хотелось есть. Но нечего. Смотрю, из леса идет лейтенант. Рука забинтована и на перевязи через шею. То был Володя. Фамилию не помню. Он в разведку ездил на трофейном бронетранспортере. И когда вылез из транспортера, его ранил пехотинец из разведки. Был он очень нервный. Подчинялся только бате. Остальных посылал к такой-то матери. И тут майор ему что-то сказал, а Вовка его послал матом. Его транспортер был от нас в километре. Ребята его что-то ладили в машине. Он знал, где мы находимся, и пришел.
- Пойдем, - говорит, - Жорка, найдем и убьем того сержанта, что меня ранил.
- Где, - говорю, - искать-то?
Володя настоял, и мы пошли. Я нашел палку и опирался на нее. Пройдя лес, вышли на дорогу.
Немцы возились у танка. Увидев нас, стали стрелять из автоматов. Мы убежали.
- Вот, - говорю, - в бога, в креста и т.п., тебе и сержант. Чуть не попали на тот свет.
Вовка молчал. Пришла бригада. Батя увидел нас.
- Ранены? - спрашивает.
- Так точно - отвечаем.
- Ну, хрен с вами. Берлин возьмем без вас.
Поговорил с Володей, с майором. И нам:
- Идите в медсанбат.
Шофер у бати на виллисе из канистры налил нам по кружке спирту. Дал понюхать сухарик. Его, видно, не раз уже нюхали. Мы пошли.
Было это 20 или 21 апреля 1945 года. Предместья Берлина. Зееловские высоты. Поднялись на бугор, а на нем метеорологическая станция. Начался артобстрел. Мы шмыгнули в немецкий дот. В нем было хмуро. Разглядели, в углу сидит молодой немец, и обнял винтовку. Напугался видно. Володя его застрелил. Снаряды стали рваться подальше. Мы пошли. У дерева нашли заплесневелый кусок колбасы и булку хлеба. Съели и запили водой из немецкой каски. Жить стало радостней. Вышли на дорогу.
Впереди идет девочка лет семи, женщина, рыжая немка лет 28, и старик. Женщина несла узелок, а старик в тележке детской катил какие-то пожитки. Володя умел по-немецки и разговаривал с ними. Так мы и шли. Редкие облака, голубое небо промеж них и тепло. А бригада вела бой.
В небе самолет. Володя:
- Жорка, пошли в лес.
И прыгнул через кювет. «Неужто, - мне подумалось, - будет в нас стрелять?» Далекая, оттого приглушенная, пулеметная очередь. Обожгло обе ноги, и я упал. Встал. Девочка лежала с разбитой головой, и вытекли мозги. Старик и женщина наклонились к ней и заплакали. То был мессершмитт и стрелял разрывными. Пули попали в бетонку, осколки мне в ноги. Левая нога была впереди и в нее попало больше. Из сапог текла кровь. Я переполз через кювет и тут увидел немцев. То были полицейские с бляхами на груди. Из нагана я стрелял в них. В горячке.
Подбежал наш лейтенант и пнул по моей руке. Наган выпал. Лейтенант разрезал ножом сапоги и сделал перевязку. Сквозь бинт просочилась кровь, он добавил ваты и еще забинтовал. Меня ранило у расположения штаба корпуса. Узнав мою фамилию, начальник штаба, полковник, приказал, чтобы меня на виллисе увезли в медсанбат. Усадили на заднее сидение, и мы покатили. На дороге откуда-то рвались снаряды. Шофер остановился.
- Гони!— крикнул ему, и он погнал.
Меня кидало, и я держался за ручки бортов кузова. Проскочили, и стало тихо. Закурили и айда дальше. Выехали на широкую бетонку. А на ней в три ряда танки и самоходки. Ребята сидят и играют, кто на аккордеоне, кто на губной гармошке. И конца не видно.
- Ранило, младшой? И хрен с ним. Главное – живой! - кричат черти с танков.
Шестнадцатый текстовый блок "Раз-сказа"
31-03-2008 20:28
Было это в 5 утра 15 апреля 1945 года. Немцев не было видно. По приказу Г.К. Жукова было сосредоточено 250 стволов на 1 квадратный километр. Артподготовка длилась, видно, час или больше. Все было исковеркано.
Потом пошли бои за Берлин. Немцы окружили город и подступы к нему укреплениями. Каждый дом был крепостью. Броневые и бетонные колпаки, масса фаустников. Но наш порыв был отчаянным. Два фронта наступало на Берлин с центра и с севера.
О детях на войне.
Мы совершали марш и остановились в центре города. Такого не бывало. Стоим и час, и два. Безделье угнетает. С лейтенантом из соседнего взвода мы отпросились у командира роты и пошли по улице. Стоит студебеккер. Задний борт открыт. Очередь немецких детишек. Бравый старшина лет 35 с усами выдает по булке хлеба, а младший сержант, видно, шофер, сыпет по кружке сахарного песку. Кому во что. И в тапочку, и в кулек, и в сумку. Очередь подошла девочки лет пяти. Получила она буханку хлеба. А сахар некуда. Девчушка растерялась. Слезы. Как быть? Нету бумаги у старшины, и у нас нет ничего. Хотел я забежать в дом, да попросить чего-нибудь. Да раздумал.
Подошел к девочке. Подол у платья свернул лодочкой и сержанту:
- Сыпь. Еще сыпь.
Он задержался и посмотрел на старшину. Я рявкнул, и по матушке его. Он высыпал еще кружку песка. Девочка вышла из очереди. На щеках еще слезинки, а глаза добрые.
- Данке шу, господин офицер,- сказала она и сделала реверанс.
- Будь счастлива, - ответил я, и мы с лейтенантом пошли.
Я увидел, что очередь поворачивает за угол. Вернулся и сказал, что детей много. Старшина:
- Да что их там, дивизия, что ли?
- Да нет, - говорю.- Но рота будет. Режь-ка ты буханку пополам, а то ведь не хватит всем.
Старшина сломал буханку руками. Посмотрел: хлеб-то некрасивый. Достал из-за голенища нож и стал резать. Когда-нибудь, быть может, какой-то художник нарисует эту картину.
Мы вернулись к танкам, и скоро команда: «Заводи и вперед». Русские люди, русские сердца. Немцы жгли наши танки фаустпатронами. И даже гражданские. Вышел приказ: «Населенные пункты, проходить на максимальной скорости и внимательно следить за окнами, чердаками и пр. пр.»
Немцы отступили, и мы на большой скорости гнали по городку. Я смотрел в перископ, развернув его вправо. Посмотрел прямо и сперва не понял. Что-то живое на дороге. Ближе. Оказалось, дитя. Механику: «Стоп». Лобовая бронь, когда я выпрыгнул, была от ребенка в полуметре. Я его схватил и поставил ногу на каток. Хотел прыгнуть в танк. И тут же мысль:
- А если сгорим?
Побежал с ним в дом. Посадил на постель, обложил, чем попадя, сунул кусок черствого хлеба и бутылку кефира, видно, очень старого. Дитя плакало. Но кто это был, девочка или мальчик, не знаю. И где были его родители? И почему он выполз на дорогу?
Потом у механика спросил:
- Раздавил бы?
- Объехать, - говорит, - нельзя было -деревья по краю дороги. Можно сорвать бортовую передачу. Закрыл бы глаза и проехал бы.
Перед самым Берлином послали меня в разведку. Низины и овраги немцы завалили деревьями и привязали мины. И по этим завалам нужно было ехать. Перед Берлином много сосновых боров и ехать по ним невозможно.
В танк ко мне сел начальник оперативного отдела бригады майор Подопригора. Он был молод, высок ростом и красив. По бетонке мы доехали до окраины деревни. Немцев было мало. Они пустили дымовую завесу и убежали. Наших все же три танка. Майор по рации сообщил, что задание выполнено. Мы ждали, когда подойдет бригада. На бронетранспортере приехали еще чьи то разведчики, и из него вылезла баба. Она была в кубанке, в галифе с красными лампасами. На боку маузер. То была разведка от казачьего корпуса. Баба:
- Чего вы, танкисты, не берете деревню?
И давай нас материть. Майор ей:
- Ты вот что, красавица, обожди малость, я с тобой пошуткую.
Обменялись любовными посланиями, и баба укатила в тыл.
В пути к деревне встретился танк, и на подфарнике его сидел Володя Румянцев. В Казанском училище он был у нас помкомвзвода. Мы поклонились друг другу. Я вылез из танка - нужно было умыться. Был в грязи и копоти. В лесу много легковых автомобилей марки ДКВ, ковры и всякое барахло. Трогать нельзя - немцы минировали. Нашел мыло величиной со спичечный коробок и серого цвета. В луже умылся. Стало веселее. Вблизи стали рваться снаряды. Я пошел к танку. Обожгло правую ногу, то попал осколок от снаряда. Я бросился в индивидуальный окопчик, а потом в танк. Снял сапог и перевязал ногу. Ранение было малым, осколок попал в голеностоп, в кость у лодыжки.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Было это в 5 утра 15 апреля 1945 года. Немцев не было видно. По приказу Г.К. Жукова было сосредоточено 250 стволов на 1 квадратный километр. Артподготовка длилась, видно, час или больше. Все было исковеркано.
Потом пошли бои за Берлин. Немцы окружили город и подступы к нему укреплениями. Каждый дом был крепостью. Броневые и бетонные колпаки, масса фаустников. Но наш порыв был отчаянным. Два фронта наступало на Берлин с центра и с севера.
О детях на войне.
Мы совершали марш и остановились в центре города. Такого не бывало. Стоим и час, и два. Безделье угнетает. С лейтенантом из соседнего взвода мы отпросились у командира роты и пошли по улице. Стоит студебеккер. Задний борт открыт. Очередь немецких детишек. Бравый старшина лет 35 с усами выдает по булке хлеба, а младший сержант, видно, шофер, сыпет по кружке сахарного песку. Кому во что. И в тапочку, и в кулек, и в сумку. Очередь подошла девочки лет пяти. Получила она буханку хлеба. А сахар некуда. Девчушка растерялась. Слезы. Как быть? Нету бумаги у старшины, и у нас нет ничего. Хотел я забежать в дом, да попросить чего-нибудь. Да раздумал.
Подошел к девочке. Подол у платья свернул лодочкой и сержанту:
- Сыпь. Еще сыпь.
Он задержался и посмотрел на старшину. Я рявкнул, и по матушке его. Он высыпал еще кружку песка. Девочка вышла из очереди. На щеках еще слезинки, а глаза добрые.
- Данке шу, господин офицер,- сказала она и сделала реверанс.
- Будь счастлива, - ответил я, и мы с лейтенантом пошли.
Я увидел, что очередь поворачивает за угол. Вернулся и сказал, что детей много. Старшина:
- Да что их там, дивизия, что ли?
- Да нет, - говорю.- Но рота будет. Режь-ка ты буханку пополам, а то ведь не хватит всем.
Старшина сломал буханку руками. Посмотрел: хлеб-то некрасивый. Достал из-за голенища нож и стал резать. Когда-нибудь, быть может, какой-то художник нарисует эту картину.
Мы вернулись к танкам, и скоро команда: «Заводи и вперед». Русские люди, русские сердца. Немцы жгли наши танки фаустпатронами. И даже гражданские. Вышел приказ: «Населенные пункты, проходить на максимальной скорости и внимательно следить за окнами, чердаками и пр. пр.»
Немцы отступили, и мы на большой скорости гнали по городку. Я смотрел в перископ, развернув его вправо. Посмотрел прямо и сперва не понял. Что-то живое на дороге. Ближе. Оказалось, дитя. Механику: «Стоп». Лобовая бронь, когда я выпрыгнул, была от ребенка в полуметре. Я его схватил и поставил ногу на каток. Хотел прыгнуть в танк. И тут же мысль:
- А если сгорим?
Побежал с ним в дом. Посадил на постель, обложил, чем попадя, сунул кусок черствого хлеба и бутылку кефира, видно, очень старого. Дитя плакало. Но кто это был, девочка или мальчик, не знаю. И где были его родители? И почему он выполз на дорогу?
Потом у механика спросил:
- Раздавил бы?
- Объехать, - говорит, - нельзя было -деревья по краю дороги. Можно сорвать бортовую передачу. Закрыл бы глаза и проехал бы.
Перед самым Берлином послали меня в разведку. Низины и овраги немцы завалили деревьями и привязали мины. И по этим завалам нужно было ехать. Перед Берлином много сосновых боров и ехать по ним невозможно.
В танк ко мне сел начальник оперативного отдела бригады майор Подопригора. Он был молод, высок ростом и красив. По бетонке мы доехали до окраины деревни. Немцев было мало. Они пустили дымовую завесу и убежали. Наших все же три танка. Майор по рации сообщил, что задание выполнено. Мы ждали, когда подойдет бригада. На бронетранспортере приехали еще чьи то разведчики, и из него вылезла баба. Она была в кубанке, в галифе с красными лампасами. На боку маузер. То была разведка от казачьего корпуса. Баба:
- Чего вы, танкисты, не берете деревню?
И давай нас материть. Майор ей:
- Ты вот что, красавица, обожди малость, я с тобой пошуткую.
Обменялись любовными посланиями, и баба укатила в тыл.
В пути к деревне встретился танк, и на подфарнике его сидел Володя Румянцев. В Казанском училище он был у нас помкомвзвода. Мы поклонились друг другу. Я вылез из танка - нужно было умыться. Был в грязи и копоти. В лесу много легковых автомобилей марки ДКВ, ковры и всякое барахло. Трогать нельзя - немцы минировали. Нашел мыло величиной со спичечный коробок и серого цвета. В луже умылся. Стало веселее. Вблизи стали рваться снаряды. Я пошел к танку. Обожгло правую ногу, то попал осколок от снаряда. Я бросился в индивидуальный окопчик, а потом в танк. Снял сапог и перевязал ногу. Ранение было малым, осколок попал в голеностоп, в кость у лодыжки.
Пятнадцатый текстовый блок "Раз-сказа"
31-03-2008 20:19
Танков наших не было. Комбат дал мне шифровку. И приказал каждый день наведываться к начальнику станции. А сам с ребятами уехал в деревню. Мы с шофером жили у станции в летучке.
Танков наших не было. А другие танки каждый день выгружались с железнодорожных платформ. На велосипеде по бетонке я поехал в деревню. Сперва спросил шофера летучки, как найти наших.
- А где, - говорит, - поют Ермака, там и наши!
В деревне я услышал Ермака. Зашел в дом. Доложил комбату. А он:
- Выпей.
Оказался стакан чистого спирта. Я еле перевел дыхание. - Кати, - говорит, - на станцию и жди. Придут танки, тут же сообщи.
Два старика-немца ремонтировали забор у дома. И никак не осилят вытащить старый столб. Я спрыгнул с велосипеда и ломом выдернул столб. Сели на тес у забора покурить. Немец на русском языке:
- Что будете делать с Гитлером?
- Посадим, - говорю, - в железную клетку и будем возить по России.
- Откуда, - спрашиваю, - знаете русский язык?
Оказалось, был в плену два года в России. Второй немец не понимает по-русски, и все время смотрит на меня.
- Чего, - спрашиваю, - он на меня смотрит?
- Ищет, - говорит, - у вас, господин офицер, на лбу рога. Вас во всех наших журналах рисуют с рогами и звездой на лбу, а во рту кинжал.
- Видел, - говорю, - ваши журналы.
Посмеялись. Немец спрашивает от имени второго:
- Гитлера сошлете в Сибирь?
- Нет, - говорю, - поганить сибирскую землю не станем. Туда царь ссылал революционеров. В клетке так и будем возить, пока не сдохнет.
- Гут-гут, - говорит не знающий русского.
Я укатил на станцию. Вскоре получили танки и приехали в свое расположение.
Еще были бои.
На Берлин.
Бои были какие-то короткие, наскоком. Нас выводили из боя, и мы совершали марш, и опять - бой.
Батя вывел всех офицеров на рекогносцировку местности. Картина: Мы на холме. Внизу речка разделяет город надвое. Город горит. Батя объяснил:
- Переправа – мост – только в городе. Немцы почему-то не успели его взорвать, сообщила разведка. Больше переправ нет. Через два часа мы двигаем. Одеть противогазы, а механикам – асбестовые рукавицы.
«А как ехать-то, – спрашивал каждый себя, - когда в городе море огня?» Но это война. И мы поехали.
Рушатся верхние этажи и с огнем и дымом падают под танки. Вентилятор не включишь. Он будет сосать дым с улицы. На полном ходу гнали, черт знает, по чему ориентировались. Через мост, через остаток города, и в лес. Здесь очухались, остановились. Приехали все. Ай да мы! Рады. Все, у кого резина на катках распухла, где надо, меняли катки. Был опять марш. И к вечеру мы угомонились.
На рассвете всех офицеров вызвали к штабной машине. Начальник штаба бригады вышел из машины (студебеккера). Стал на подножке, зачитал приказ Верховного о генеральном наступлении на Берлин. Кто-то завопил:
- Че нам Берлин? Надо давить до Ла-Манша. А там штык в землю. Напьемся, и по домам.
- Отставить разговоры! - крикнул подполковник. – Выполняйте приказ!
Нам предстояло форсировать Одер в г. Кюстрине. Переправа на понтонах. Масса зенитной артиллерии. И наша авиация.
Переправу строил и поныне живущий Н.Н. Тырин. Потом мы разговорились. После войны. В поселке.
Ночью к танку пришел техник-лейтенант и потребовал проверить масло в двигателях. Механик пыхтел. Однако поднял жалюзи. В правом двигателе масла не было. ЧП. Я ведь командир взвода разведки. Тут же пришел замполит, начальник особого отдела. Но куда делось масло? С днища танка сняли броневой лист, и на нас потекло масло. Было приказано вызвать летучку. Я побежал.
На летучке мужики - блоху подкуют. Объяснил. Завели мотор, прыгнули, покатили. Сняли поддон с мотора. Прокладка целая. Уже всходило солнце. Все крутили поддон. Начальник летучки, техник-лейтенант, поднял его, и на солнце. И сказал:
- Вот она, курва, дыра-то.
Открылки приварены точечной сваркой. И в сварке этой дыра, как иглой прокололи, горячее масло вытекло.
Бригада выстраивалась к переправе. Все ушли. Ребята с летучки - паяльную лампу, буру, медную проволоку. Запаяли дыру. Всё на месте. Броневой лист на несколько болтов, и - на переправу. Сбоку танков едем. Комбат показывает кулак. Вырулили на переправу и - вперед. Связь держу только с батей. На середине переправы встречь виллис. Из него вылазит подполковник и приказывает ехать назад. Я-де офицер штаба фронта. Я с лобовой брони прыгнул на свое место в башню. И тут же - батя в наушниках:
- Почему, в бога-мать, встал?
Говорю:
- Подполковник не дает дорогу.
- Вперед, сынок.
Я - механику:
- На малой, вперед.
Мы тронулись. Виллис пошел назад. Офицер остался на обочине. Я переехал, и за мной вся бригада. Ребята рассказывали, что-де подполковник и батя матерились, и дело дошло до пистолетов. Но не стреляли. Каждый выполнял приказ. Но у нас бригада,Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Танков наших не было. Комбат дал мне шифровку. И приказал каждый день наведываться к начальнику станции. А сам с ребятами уехал в деревню. Мы с шофером жили у станции в летучке.
Танков наших не было. А другие танки каждый день выгружались с железнодорожных платформ. На велосипеде по бетонке я поехал в деревню. Сперва спросил шофера летучки, как найти наших.
- А где, - говорит, - поют Ермака, там и наши!
В деревне я услышал Ермака. Зашел в дом. Доложил комбату. А он:
- Выпей.
Оказался стакан чистого спирта. Я еле перевел дыхание. - Кати, - говорит, - на станцию и жди. Придут танки, тут же сообщи.
Два старика-немца ремонтировали забор у дома. И никак не осилят вытащить старый столб. Я спрыгнул с велосипеда и ломом выдернул столб. Сели на тес у забора покурить. Немец на русском языке:
- Что будете делать с Гитлером?
- Посадим, - говорю, - в железную клетку и будем возить по России.
- Откуда, - спрашиваю, - знаете русский язык?
Оказалось, был в плену два года в России. Второй немец не понимает по-русски, и все время смотрит на меня.
- Чего, - спрашиваю, - он на меня смотрит?
- Ищет, - говорит, - у вас, господин офицер, на лбу рога. Вас во всех наших журналах рисуют с рогами и звездой на лбу, а во рту кинжал.
- Видел, - говорю, - ваши журналы.
Посмеялись. Немец спрашивает от имени второго:
- Гитлера сошлете в Сибирь?
- Нет, - говорю, - поганить сибирскую землю не станем. Туда царь ссылал революционеров. В клетке так и будем возить, пока не сдохнет.
- Гут-гут, - говорит не знающий русского.
Я укатил на станцию. Вскоре получили танки и приехали в свое расположение.
Еще были бои.
На Берлин.
Бои были какие-то короткие, наскоком. Нас выводили из боя, и мы совершали марш, и опять - бой.
Батя вывел всех офицеров на рекогносцировку местности. Картина: Мы на холме. Внизу речка разделяет город надвое. Город горит. Батя объяснил:
- Переправа – мост – только в городе. Немцы почему-то не успели его взорвать, сообщила разведка. Больше переправ нет. Через два часа мы двигаем. Одеть противогазы, а механикам – асбестовые рукавицы.
«А как ехать-то, – спрашивал каждый себя, - когда в городе море огня?» Но это война. И мы поехали.
Рушатся верхние этажи и с огнем и дымом падают под танки. Вентилятор не включишь. Он будет сосать дым с улицы. На полном ходу гнали, черт знает, по чему ориентировались. Через мост, через остаток города, и в лес. Здесь очухались, остановились. Приехали все. Ай да мы! Рады. Все, у кого резина на катках распухла, где надо, меняли катки. Был опять марш. И к вечеру мы угомонились.
На рассвете всех офицеров вызвали к штабной машине. Начальник штаба бригады вышел из машины (студебеккера). Стал на подножке, зачитал приказ Верховного о генеральном наступлении на Берлин. Кто-то завопил:
- Че нам Берлин? Надо давить до Ла-Манша. А там штык в землю. Напьемся, и по домам.
- Отставить разговоры! - крикнул подполковник. – Выполняйте приказ!
Нам предстояло форсировать Одер в г. Кюстрине. Переправа на понтонах. Масса зенитной артиллерии. И наша авиация.
Переправу строил и поныне живущий Н.Н. Тырин. Потом мы разговорились. После войны. В поселке.
Ночью к танку пришел техник-лейтенант и потребовал проверить масло в двигателях. Механик пыхтел. Однако поднял жалюзи. В правом двигателе масла не было. ЧП. Я ведь командир взвода разведки. Тут же пришел замполит, начальник особого отдела. Но куда делось масло? С днища танка сняли броневой лист, и на нас потекло масло. Было приказано вызвать летучку. Я побежал.
На летучке мужики - блоху подкуют. Объяснил. Завели мотор, прыгнули, покатили. Сняли поддон с мотора. Прокладка целая. Уже всходило солнце. Все крутили поддон. Начальник летучки, техник-лейтенант, поднял его, и на солнце. И сказал:
- Вот она, курва, дыра-то.
Открылки приварены точечной сваркой. И в сварке этой дыра, как иглой прокололи, горячее масло вытекло.
Бригада выстраивалась к переправе. Все ушли. Ребята с летучки - паяльную лампу, буру, медную проволоку. Запаяли дыру. Всё на месте. Броневой лист на несколько болтов, и - на переправу. Сбоку танков едем. Комбат показывает кулак. Вырулили на переправу и - вперед. Связь держу только с батей. На середине переправы встречь виллис. Из него вылазит подполковник и приказывает ехать назад. Я-де офицер штаба фронта. Я с лобовой брони прыгнул на свое место в башню. И тут же - батя в наушниках:
- Почему, в бога-мать, встал?
Говорю:
- Подполковник не дает дорогу.
- Вперед, сынок.
Я - механику:
- На малой, вперед.
Мы тронулись. Виллис пошел назад. Офицер остался на обочине. Я переехал, и за мной вся бригада. Ребята рассказывали, что-де подполковник и батя матерились, и дело дошло до пистолетов. Но не стреляли. Каждый выполнял приказ. Но у нас бригада,
Четырнадцатый текстовый блок "Раз-сказа"
31-03-2008 20:07
Вскоре Миша пригнал Сашин танк. У него была прогнута лобовая бронь. Лопнули болты крепления коробки скоростей, и был сбит кронштейн крепления пушки. Мне было приказано принять этот танк № 46. Саша все понял.
Ночью старшина, что был писарем у начальника особого отдела бригады, разбудил меня:
- Вы Дикарев?
- Нет, - говорю.
Саша спал рядом.
Под утро Саша пришел. Отдал мне новый наган, письма от матери и девушки. Днем позже его арестовали. Его судил ревтрибунал. Была большая землянка - красный уголок.
Все офицеры бригады были приглашены на суд. Первого стали спрашивать командира батальона автоматчиков - майора. И он сказал, что Саша проявил трусость, и наговорил черт знает чего.
Я узнал майора и красивую женщину, белокурую, из ревтрибунала, Волховский фронт. Майор был уже подполковником. Спросили членов экипажа.
А потом Сашу. Рассказывая, Саша улыбался. И это взбесило подполковника. Зачем Саша улыбался???
Вопрос из трибунала:
- Кто знает Дикарева?
Я поднял руку. Мне разрешили говорить. Я стал рассказывать про Сашу, что он боевой офицер, что мы воевали в Румынии, Венгрии, что у него орден Боевого Красного Знамени.
- Здесь не суд офицерской чести, а трибунал - сказал подполковник и посадил меня.
Зачем тогда было спрашивать? Чтобы лить грязь на Сашу? Было странно. Были зачитаны боевые характеристики на Сашу. Нас попросили выйти.
Покурили, и нас позвали.
«Встать! Именем Союза Советских Социалистических Республик за трусость, проявленную младшим лейтенантом Дикаревым, приговорить его к высшей мере наказания – расстрелу».
Все мы ахнули.
«Но, учитывая боевые характеристики, награды, осудить на 10 лет лишения свободы. … Но, принимая во внимание раскаяние Дикарева, молодые годы и т.п., разжаловать и отправить в штрафной батальон». Трибунал уехал. Мы вышли из землянки. Курим, молчим. Мысль: жестоко обошлись с Сашей.
Вышел майор. Все к нему. Офицеры постарше сказали: - Ты, майор, сука, и чтобы тебя в части не было.
Он начал артачиться. Ему сказали:
- Ты понял, чтобы тебя здесь не было. Через несколько дней его в части не было.
Старший сержант-татарин вывел Сашу, держа автомат наизготовку. У него отобрали автомат. Пригрозили и отматерили. Мы сели на землю. Закурили. Саша:
- Ты, Жорка, родителям не пиши. Прощайте ребята.
И Сашу увел сержант, но уже держа автомат на плече. Поставили палатку, и мы пришли, встав в очередь. Делали прививки от тифа. Некоторые офицеры теряли сознание от укола. Удивительно! Боевые мужики. А тут, на тебе - обморок. Нашатырный спирт под нос и: «Следующий». Саша копал землянку для санчасти.
Вечером показывали кино. Вдруг: «Воздух!». Кино потушили. Утром выяснилось: немцы сбросили десант. Знакомый штабист сказал, что пленных немцев держат вместе с Сашей. Я побежал в деревню. Нашел помощника начальника штаба и рассказал ему.
- Подожди меня здесь.
Приходит и говорит:
- Это наши дураки из взвода охраны посадили немцев к Дикареву.
Подошел и Саша. Я принес ему пачку легкого табаку. Поговорили. Сашу перевели в другое место.
В землянке с нами жил капитан - бывший комбат. Его медики сняли с танка. Демобилизоваться он отказался. «После Берлина», - говорит. Он играл на пианино, пил одеколон и то, что доставал сам, или приносил ему старшина батальона. Его вызвали в штаб, и он куда-то отбыл.
Вызвали в штаб и меня.
- Поедешь получать танки, - сказал комбат.
За танками поехал сам комбат, старшины-регулировщики, механики-водители, кухня, повара с продуктами и я. Я сидел рядом с шофером в студебеккере. Выехали на площадь в каком-то немецком городе. Вижу, на бричке, управляя конем, сидит капитан из нашей землянки. В бричке сидит Саша и еще один солдат. Шофер остановился. Я выскочил, и – к бричке. Мы поздоровались.
- Куда вы едете? - спрашиваю.
Капитан с матом пояснил:
- Нигде, – говорит, - штрафников не принимают. Куда их везти, не знаю.
Проезжали по лесу. Подошли танкисты.
- Куда, - спрашивают, - везешь?
- А ты кто? – спросили у Саши.
- Танкист, - ответил Саша.
- Давай, к нам. У нас-де не хватает офицеров. Документы получишь и будешь воевать.
Саша отказался. Сказал:
- Я должен отбывать наказание в штрафном батальоне.
Его обозвали дураком и ушли. Саша сказал:
- Жорка, напиши матери, что я не трус. Живым, видно, мне не быть. Сам знаешь – штрафник я.
Зачем-то я предложил Саше наган. Он отказался взять. Мы попрощались.
комментарии: 1
понравилось!
вверх^
к полной версии
Вскоре Миша пригнал Сашин танк. У него была прогнута лобовая бронь. Лопнули болты крепления коробки скоростей, и был сбит кронштейн крепления пушки. Мне было приказано принять этот танк № 46. Саша все понял.
Ночью старшина, что был писарем у начальника особого отдела бригады, разбудил меня:
- Вы Дикарев?
- Нет, - говорю.
Саша спал рядом.
Под утро Саша пришел. Отдал мне новый наган, письма от матери и девушки. Днем позже его арестовали. Его судил ревтрибунал. Была большая землянка - красный уголок.
Все офицеры бригады были приглашены на суд. Первого стали спрашивать командира батальона автоматчиков - майора. И он сказал, что Саша проявил трусость, и наговорил черт знает чего.
Я узнал майора и красивую женщину, белокурую, из ревтрибунала, Волховский фронт. Майор был уже подполковником. Спросили членов экипажа.
А потом Сашу. Рассказывая, Саша улыбался. И это взбесило подполковника. Зачем Саша улыбался???
Вопрос из трибунала:
- Кто знает Дикарева?
Я поднял руку. Мне разрешили говорить. Я стал рассказывать про Сашу, что он боевой офицер, что мы воевали в Румынии, Венгрии, что у него орден Боевого Красного Знамени.
- Здесь не суд офицерской чести, а трибунал - сказал подполковник и посадил меня.
Зачем тогда было спрашивать? Чтобы лить грязь на Сашу? Было странно. Были зачитаны боевые характеристики на Сашу. Нас попросили выйти.
Покурили, и нас позвали.
«Встать! Именем Союза Советских Социалистических Республик за трусость, проявленную младшим лейтенантом Дикаревым, приговорить его к высшей мере наказания – расстрелу».
Все мы ахнули.
«Но, учитывая боевые характеристики, награды, осудить на 10 лет лишения свободы. … Но, принимая во внимание раскаяние Дикарева, молодые годы и т.п., разжаловать и отправить в штрафной батальон». Трибунал уехал. Мы вышли из землянки. Курим, молчим. Мысль: жестоко обошлись с Сашей.
Вышел майор. Все к нему. Офицеры постарше сказали: - Ты, майор, сука, и чтобы тебя в части не было.
Он начал артачиться. Ему сказали:
- Ты понял, чтобы тебя здесь не было. Через несколько дней его в части не было.
Старший сержант-татарин вывел Сашу, держа автомат наизготовку. У него отобрали автомат. Пригрозили и отматерили. Мы сели на землю. Закурили. Саша:
- Ты, Жорка, родителям не пиши. Прощайте ребята.
И Сашу увел сержант, но уже держа автомат на плече. Поставили палатку, и мы пришли, встав в очередь. Делали прививки от тифа. Некоторые офицеры теряли сознание от укола. Удивительно! Боевые мужики. А тут, на тебе - обморок. Нашатырный спирт под нос и: «Следующий». Саша копал землянку для санчасти.
Вечером показывали кино. Вдруг: «Воздух!». Кино потушили. Утром выяснилось: немцы сбросили десант. Знакомый штабист сказал, что пленных немцев держат вместе с Сашей. Я побежал в деревню. Нашел помощника начальника штаба и рассказал ему.
- Подожди меня здесь.
Приходит и говорит:
- Это наши дураки из взвода охраны посадили немцев к Дикареву.
Подошел и Саша. Я принес ему пачку легкого табаку. Поговорили. Сашу перевели в другое место.
В землянке с нами жил капитан - бывший комбат. Его медики сняли с танка. Демобилизоваться он отказался. «После Берлина», - говорит. Он играл на пианино, пил одеколон и то, что доставал сам, или приносил ему старшина батальона. Его вызвали в штаб, и он куда-то отбыл.
Вызвали в штаб и меня.
- Поедешь получать танки, - сказал комбат.
За танками поехал сам комбат, старшины-регулировщики, механики-водители, кухня, повара с продуктами и я. Я сидел рядом с шофером в студебеккере. Выехали на площадь в каком-то немецком городе. Вижу, на бричке, управляя конем, сидит капитан из нашей землянки. В бричке сидит Саша и еще один солдат. Шофер остановился. Я выскочил, и – к бричке. Мы поздоровались.
- Куда вы едете? - спрашиваю.
Капитан с матом пояснил:
- Нигде, – говорит, - штрафников не принимают. Куда их везти, не знаю.
Проезжали по лесу. Подошли танкисты.
- Куда, - спрашивают, - везешь?
- А ты кто? – спросили у Саши.
- Танкист, - ответил Саша.
- Давай, к нам. У нас-де не хватает офицеров. Документы получишь и будешь воевать.
Саша отказался. Сказал:
- Я должен отбывать наказание в штрафном батальоне.
Его обозвали дураком и ушли. Саша сказал:
- Жорка, напиши матери, что я не трус. Живым, видно, мне не быть. Сам знаешь – штрафник я.
Зачем-то я предложил Саше наган. Он отказался взять. Мы попрощались.
Тринадцатый текстовый блок "Раз-сказа"
31-03-2008 19:56
Крайний танк был комбатовский. Он увидел меня, открыл люк, и я прыгнул в башню. Комбат велел показать на карте, что я видел. Я показал, где стоит Фердинанд, и что еще видел танки сзади него, на опушке леса, но замаскированные.
- А где экипаж? - спросил комбат.
- Радист, - говорю, - убит и сгорел на земле, остальные убежали.
Но они сидели на земле, недалеко от танка комбата.
- Расстреляй их! Сейчас же!
- Слушаюсь, - сказал я и выпрыгнул из танка. Рука двинулась к кобуре. Но расстрелять я не мог. Свои ведь.
- Сволочи, - сказал я, проходя мимо них. И пошел в тыл. В немецком доме нашел черствый хлеб, съел его, запивая водой.
Бригада вела бой. Среди нас оказался пехотный генерал. Танков было мало. Он просил нас задержаться хотя бы на окраине деревни. То был опять бой. Из деревни шла дорога, и впереди был устроен завал из бревен и завален камнями. Справа несколько домов. Сзади меня был Саша Дикарев. По борту ударила пушка, и мы выпрыгнули через десантный люк. Но танк не горел, и я приказал всем вернуться в танк. Что-то внутри тлело, и мы быстро потушили. Саша выстрелил в направлении, откуда была вспышка, и все утихло. Ехать вперед нельзя - завал. Поперек дороги, пересекая ее, окопы в полный профиль. Еще удар по борту, танк зашатался - это фаустпатрон, и танк загорелся. В окопе я помог тащить командира взвода, у него была оторвана правая нога выше колена. Ребята затянули ногу ремнем. Но кровь текла. - Давай, мы потащим, а ты ищи своих, - и они, взяв руки лейтенанта на свои плечи, повели его по окопу.
В окопе я увидел своего радиста. Он лез на бруствер окопа. Я его стянул назад. Гимнастерка в крови. Мы добрались до дома. Я разорвал гимнастерку и майку. И первый раз в жизни увидел окровавленное человеческое легкое, голубого цвета и в пузырьках с кровью. Обвязал его двумя индивидуальными пакетами, рана от правого соска насквозь с выходом под лопатку. Вскоре он потерял сознание. Притащили в дом и командира взвода. На танке, положив их обоих на жалюзи, отправили в тыл. Лейтенант умер от потери крови, пока его везли, про радиста не знаю. Вскоре бригаду отвели на пополнение. Танки пришли из России.
Бой за Альтдам.
Перед Альтдамом бригада участвовала в боях за какие-то маленькие городишки. Мы с Сашей были приняты кандидатами в члены ВКП (б). В бою за город опять сгорел мой танк. Подробности боя почему-то не помню. Часть ребят из экипажа были убиты, а кто-то ранен. Мне опять повезло, и я отделался контузией. Я не слышал и не мог говорить, хотя губами шлепал.
Начальник штаба на бумаге написал: "Где сгорел танк?". И я показал на карте. Он приказал мне идти в тыл и кормить оставшихся в живых танкистов. Я нашел кухню. Она располагалась в низине, окруженная кустами и деревьями. Вскоре я стал слышать и уже матерился.
На земле - матрасы и сено. Танкисты, выпив кружку водки и поев, кто спал, кто лежал и разговаривал с соседом. Мой лежак был крайний. Оттуда подходили ребята. Я подводил их к бочке с водкой. Наклонял бочку, и, налив кружку водки, посылал на кухню.
Под вечер задремал, укрывшись какой-то немецкой шинелью. Услышал разговор. Сел. Смотрю - идут пятеро. Узнал Сашу. Подошел. Говорю:
- Слава Богу, что вы живые.
Саша грустный, чем-то озабочен. Они выпили водки, поели и улеглись спать. Саша рядом со мной.
- Болит у меня душа, Жорка, - сказал, и стал рассказывать.
Было так. Сашу позвал к себе командир батальона автоматчиков, майор. Немцы готовили контратаку. Танков на этом участке было мало. Договорились, что делать, и майор отпустил Сашу. Выйдя от майора, Саша увидел свой экипаж. Они шли в тыл возбужденные. Механик был ранен в голову и руку, и забинтован. Ранен был и помощник механика. Они сказали Саше, что танк сгорел от прямого попадания в лобовую броню.
А у Саши болела душа. Я его, как мог, успокаивал. Ведь их четверо, не врут же? И это была роковая доверчивость. Мы вообще и по сей день доверчивы. Русские мы до мозга костей. Тем и горды. Оттого, бывает, страдаем.
Бой за Альтдам был тяжелый. У меня есть благодарность Сталина. Утром пришли студебеккеры и нас увезли в лес. Мы строили офицерскую землянку. Строили долго. Много смеялись, шутили, дурили. То была, верно, нервная разрядка. Комбат нас наругал, и мы быстро ее достроили. Черным шелком обили потолок, поставили пианино, пару кожаных кресел. Нары обтянули по земле плащ-палатками. Оставшиеся танки стояли замаскированные в лесу, в 800 метрах от нашего жилья.
Среди нас был техник-лейтенант. Участник финской войны. Орден ему вручал М.И. Калинин. Звали Мишей. Он так сжал руку Калинину, что тот поморщился. И когда выходили с наградами, какой-то офицер отругал его за то, что он сильно сжал руку Калинину.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Крайний танк был комбатовский. Он увидел меня, открыл люк, и я прыгнул в башню. Комбат велел показать на карте, что я видел. Я показал, где стоит Фердинанд, и что еще видел танки сзади него, на опушке леса, но замаскированные.
- А где экипаж? - спросил комбат.
- Радист, - говорю, - убит и сгорел на земле, остальные убежали.
Но они сидели на земле, недалеко от танка комбата.
- Расстреляй их! Сейчас же!
- Слушаюсь, - сказал я и выпрыгнул из танка. Рука двинулась к кобуре. Но расстрелять я не мог. Свои ведь.
- Сволочи, - сказал я, проходя мимо них. И пошел в тыл. В немецком доме нашел черствый хлеб, съел его, запивая водой.
Бригада вела бой. Среди нас оказался пехотный генерал. Танков было мало. Он просил нас задержаться хотя бы на окраине деревни. То был опять бой. Из деревни шла дорога, и впереди был устроен завал из бревен и завален камнями. Справа несколько домов. Сзади меня был Саша Дикарев. По борту ударила пушка, и мы выпрыгнули через десантный люк. Но танк не горел, и я приказал всем вернуться в танк. Что-то внутри тлело, и мы быстро потушили. Саша выстрелил в направлении, откуда была вспышка, и все утихло. Ехать вперед нельзя - завал. Поперек дороги, пересекая ее, окопы в полный профиль. Еще удар по борту, танк зашатался - это фаустпатрон, и танк загорелся. В окопе я помог тащить командира взвода, у него была оторвана правая нога выше колена. Ребята затянули ногу ремнем. Но кровь текла. - Давай, мы потащим, а ты ищи своих, - и они, взяв руки лейтенанта на свои плечи, повели его по окопу.
В окопе я увидел своего радиста. Он лез на бруствер окопа. Я его стянул назад. Гимнастерка в крови. Мы добрались до дома. Я разорвал гимнастерку и майку. И первый раз в жизни увидел окровавленное человеческое легкое, голубого цвета и в пузырьках с кровью. Обвязал его двумя индивидуальными пакетами, рана от правого соска насквозь с выходом под лопатку. Вскоре он потерял сознание. Притащили в дом и командира взвода. На танке, положив их обоих на жалюзи, отправили в тыл. Лейтенант умер от потери крови, пока его везли, про радиста не знаю. Вскоре бригаду отвели на пополнение. Танки пришли из России.
Бой за Альтдам.
Перед Альтдамом бригада участвовала в боях за какие-то маленькие городишки. Мы с Сашей были приняты кандидатами в члены ВКП (б). В бою за город опять сгорел мой танк. Подробности боя почему-то не помню. Часть ребят из экипажа были убиты, а кто-то ранен. Мне опять повезло, и я отделался контузией. Я не слышал и не мог говорить, хотя губами шлепал.
Начальник штаба на бумаге написал: "Где сгорел танк?". И я показал на карте. Он приказал мне идти в тыл и кормить оставшихся в живых танкистов. Я нашел кухню. Она располагалась в низине, окруженная кустами и деревьями. Вскоре я стал слышать и уже матерился.
На земле - матрасы и сено. Танкисты, выпив кружку водки и поев, кто спал, кто лежал и разговаривал с соседом. Мой лежак был крайний. Оттуда подходили ребята. Я подводил их к бочке с водкой. Наклонял бочку, и, налив кружку водки, посылал на кухню.
Под вечер задремал, укрывшись какой-то немецкой шинелью. Услышал разговор. Сел. Смотрю - идут пятеро. Узнал Сашу. Подошел. Говорю:
- Слава Богу, что вы живые.
Саша грустный, чем-то озабочен. Они выпили водки, поели и улеглись спать. Саша рядом со мной.
- Болит у меня душа, Жорка, - сказал, и стал рассказывать.
Было так. Сашу позвал к себе командир батальона автоматчиков, майор. Немцы готовили контратаку. Танков на этом участке было мало. Договорились, что делать, и майор отпустил Сашу. Выйдя от майора, Саша увидел свой экипаж. Они шли в тыл возбужденные. Механик был ранен в голову и руку, и забинтован. Ранен был и помощник механика. Они сказали Саше, что танк сгорел от прямого попадания в лобовую броню.
А у Саши болела душа. Я его, как мог, успокаивал. Ведь их четверо, не врут же? И это была роковая доверчивость. Мы вообще и по сей день доверчивы. Русские мы до мозга костей. Тем и горды. Оттого, бывает, страдаем.
Бой за Альтдам был тяжелый. У меня есть благодарность Сталина. Утром пришли студебеккеры и нас увезли в лес. Мы строили офицерскую землянку. Строили долго. Много смеялись, шутили, дурили. То была, верно, нервная разрядка. Комбат нас наругал, и мы быстро ее достроили. Черным шелком обили потолок, поставили пианино, пару кожаных кресел. Нары обтянули по земле плащ-палатками. Оставшиеся танки стояли замаскированные в лесу, в 800 метрах от нашего жилья.
Среди нас был техник-лейтенант. Участник финской войны. Орден ему вручал М.И. Калинин. Звали Мишей. Он так сжал руку Калинину, что тот поморщился. И когда выходили с наградами, какой-то офицер отругал его за то, что он сильно сжал руку Калинину.
Двенадцатый текстовый блок "Раз-сказа"
31-03-2008 19:44
На земле сидел сержант. У него был оторван голеностопный сустав левой ноги и держался только на сухожилии. Остальных членов экипажа не было. Вспомнилось: это был не первый бой, а черт-те какой. В общем, танки горели, ребят ранило, а кто был убит. Я же был живой. Но по настоянию медиков меня сняли с танка, и я был назначен замначальника боепитания бригады. Дня четыре я возил снаряды на студебеккерах, получая их на складах.
Пришел посыльный, и я явился в штаб. Было сказано, чтобы я принял танк. Из экипажа в нем был мой только сержант-радист. Остальные были не знакомы. Танк был с ремонта. На стенке башни висели волосы и мозги. Видно, болванкой пробило башню и снесло голову командиру машины. Дыру заварили. Я смыл волосы и мозги бензином и отправился по назначению. Даже не успел спросить имена членов экипажа.
Я подошел к сержанту. Нужно было перерезать сухожилие и сделать перевязку. На гребне оврага появился человек и сказал:
- Сейчас, лейтенант, поможем.
На душе отлегло - русская речь, русский человек. Всматриваюсь - слева и справа от него торчат только головы. Сам он в кожаной куртке и штанах, сапоги - раструбом. Понял, морская пехота. Немцы. Сказал сержанту, чтобы он полз от танка. Вынул нож.
Он дал очередь из автомата и убил сержанта. По дну оврага ходили немецкие танки и набили колею, в нее-то я и лег, стреляя из нагана по немцу. А он, гад, во весь рост стоял и стрелял в меня. Выпустил рожок патронов и вставил другой. Солдаты от него поползли влево и вправо. Хотят взять меня живьем.
Я выстрелил из нагана семь патронов, и перезарядить не было времени. Достал из кармана гранату-лимонку, вынул чеку и левую руку с гранатой подтянул к груди. Стоило опустить рычаг, и я бы взорвался. Но то был бы легкий выход. А я обязан был остаться живым и сообщить комбату, что я видал. Иначе гибли бы ребята, не зная, что у них впереди.
Немец, а то был офицер, стрелял, пули впивались в землю у моих плеч и головы. И почему он меня не убил? Кто знает? Снаряды от огня в танке взорвались, и вырвало десантный люк. Горючее, горя, текло по колее на меня. Стало жарко. Я оглянулся и увидел на склоне оврага березу. Нашу, русскую. Дым стал прикрывать меня. Я вскочил и побежал. Добежав до березы, упал, склонив голову к ее корням. Немец стрелял по березе, но, видимо, не прицельно, да и очевидно, не пробивал ее. Дым совсем застелил днище оврага, и это, видно, меня спасло. Я побежал наискосок к вершине оврага. Тут с матом меня свалили на землю.
- Тебе жить надоело? - кричал лейтенант.
То была разведка из батальона автоматчиков. Левой рукой я бросил гранату в овраг, наган в кобуру. Немцы стреляли из крупнокалиберного пулемета. Я пополз. А лейтенант заорал, что я сошел с ума - дальше было открытое место. Я отматерил лейтенанта и по-пластунски прополз метров сто. Вскочил и побежал. До бригады было метров 800. Опять в меня не попали.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
На земле сидел сержант. У него был оторван голеностопный сустав левой ноги и держался только на сухожилии. Остальных членов экипажа не было. Вспомнилось: это был не первый бой, а черт-те какой. В общем, танки горели, ребят ранило, а кто был убит. Я же был живой. Но по настоянию медиков меня сняли с танка, и я был назначен замначальника боепитания бригады. Дня четыре я возил снаряды на студебеккерах, получая их на складах.
Пришел посыльный, и я явился в штаб. Было сказано, чтобы я принял танк. Из экипажа в нем был мой только сержант-радист. Остальные были не знакомы. Танк был с ремонта. На стенке башни висели волосы и мозги. Видно, болванкой пробило башню и снесло голову командиру машины. Дыру заварили. Я смыл волосы и мозги бензином и отправился по назначению. Даже не успел спросить имена членов экипажа.
Я подошел к сержанту. Нужно было перерезать сухожилие и сделать перевязку. На гребне оврага появился человек и сказал:
- Сейчас, лейтенант, поможем.
На душе отлегло - русская речь, русский человек. Всматриваюсь - слева и справа от него торчат только головы. Сам он в кожаной куртке и штанах, сапоги - раструбом. Понял, морская пехота. Немцы. Сказал сержанту, чтобы он полз от танка. Вынул нож.
Он дал очередь из автомата и убил сержанта. По дну оврага ходили немецкие танки и набили колею, в нее-то я и лег, стреляя из нагана по немцу. А он, гад, во весь рост стоял и стрелял в меня. Выпустил рожок патронов и вставил другой. Солдаты от него поползли влево и вправо. Хотят взять меня живьем.
Я выстрелил из нагана семь патронов, и перезарядить не было времени. Достал из кармана гранату-лимонку, вынул чеку и левую руку с гранатой подтянул к груди. Стоило опустить рычаг, и я бы взорвался. Но то был бы легкий выход. А я обязан был остаться живым и сообщить комбату, что я видал. Иначе гибли бы ребята, не зная, что у них впереди.
Немец, а то был офицер, стрелял, пули впивались в землю у моих плеч и головы. И почему он меня не убил? Кто знает? Снаряды от огня в танке взорвались, и вырвало десантный люк. Горючее, горя, текло по колее на меня. Стало жарко. Я оглянулся и увидел на склоне оврага березу. Нашу, русскую. Дым стал прикрывать меня. Я вскочил и побежал. Добежав до березы, упал, склонив голову к ее корням. Немец стрелял по березе, но, видимо, не прицельно, да и очевидно, не пробивал ее. Дым совсем застелил днище оврага, и это, видно, меня спасло. Я побежал наискосок к вершине оврага. Тут с матом меня свалили на землю.
- Тебе жить надоело? - кричал лейтенант.
То была разведка из батальона автоматчиков. Левой рукой я бросил гранату в овраг, наган в кобуру. Немцы стреляли из крупнокалиберного пулемета. Я пополз. А лейтенант заорал, что я сошел с ума - дальше было открытое место. Я отматерил лейтенанта и по-пластунски прополз метров сто. Вскочил и побежал. До бригады было метров 800. Опять в меня не попали.
Одиннадцатый текстовый блок "Раз-сказа"
30-03-2008 22:46
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
31 января умер Сергей Моключенко. (1983 г. - прим. ред.)
Один из наших.
Снимок 27 мая 1973 года. Г.Н. Панину 50 лет.
Десятый текстовый блок "Раз-сказа"
30-03-2008 22:14
Было построение, на котором нас ознакомили с частью, где мы должны служить.
Первый механизированный корпус, 219 танковая бригада, 2-я танковая армия. Командир бригады полковник Вайнтрауб. Его дочь после института жила и работала на Водном, и вышла замуж за Бориса Моключенко. Потом они разошлись. Командир корпуса, кажись, Богданов. Генерал-лейтенант. Через несколько дней нам зачитали приказ, и я был назначен командиром взвода разведки.
Редко танк или танки возвращаются из разведки. Танк – махина, и ее не спрячешь. Идешь в разведку, а по танку бьют пушки и самоходки немцев. Только по рации сообщаешь, что видел и где видел. А дальше должен или сгореть, или выпрыгнуть. Как будет угодно судьбе...
А американский "Шерман" создан не для войны. Его не сравнишь с Т-34. На "Шермане" воевать против негров, вооруженных луком и томагавком. Вес 35 тонн, а гусеница узкая, и высота 2,9 метра. Часто мы сидели и буксовали на пахоте, а мимо Т-34 несутся, только комья земли летят. Правда, бронь у них вязкая, и механизмы редко отказывали. Сидения со спинками и пристежными ремнями. Места для личных вещей членов экипажа. Все это убиралось, вырезалось бензорезом, и мы добавляли за счет освободившихся мест снаряды и коробки с пулеметными лентами.
Скоро мы выехали на выжидательные позиции и, немного погодя, пошли в бой. Было это в Восточной Пруссии. Немцы яростно сопротивлялись, особенно перед Одером. Им помогали власовцы. Власовцы воевали яростно. Им было нечего терять. Назад было нельзя - немцы стреляли, в плен к нам - мы их не миловали.
Весь корпус и наша 219 бригада вступили в бои. Бои были тяжелыми, мы часто совершали марши вдоль фронта и опять шли в бой. Бригада наша Гвардейская и, не помню, имела еще и много названий. Наконец, мы встали в оборону. Вечером выпивший комбат пришел и приказал мне и Саше Дикареву закопать танки на возвышенности так, чтобы было видно немцев. Он снял гимнастерку и в белой рубахе бежал впереди моего танка. Мы ехали без зажженных фар. К рассвету нужно было выкопать капониры и загнать в них танки. Сделав половину капонира, мы наткнулись на огромный камень. Тросом его обогнули и на малых оборотах танком вытащили из капонира. К утру было все готово. Сзади, метрах в 300, стояли две противотанковые пушки. Утром появились 12 Мессершмиттов, обстреляли нас, отбомбились и, разбив одну пушку, улетели. Чуть позже появились наши "Илы", и они обстреляли нас. Приехал батя и отматерил нас за то, что мы не стреляли по самолетам из зенитных пулеметов. Немцам были видны только наши башни.
Рядом с танками ударились одна, а потом вторая болванка в землю. Это немецкая самоходка била в нас по левому борту. Но из лесу вышли два наших танка и тут же ее сожгли. Мы вели наблюдение за немцами.
Под вечер я пошел с котелком к лесу набрать воды из болота и прошел мимо разбитой пушки и убитого артиллериста. У него был сорван череп, и вытекли мозги. Так мы простояли двое суток.
Утром танк Николая Суворова послали в разведку. Он шел по открытому месту, и мы наблюдали. Отойдя метров 500, он задымил. Никто из ребят не выпрыгнул. Видимо, бронебойный снаряд попал в боеукладку, и снаряды взорвались. По рации комбат приказал мне идти в разведку.
Мы тоже катили по открытому месту, и, увидев с левой стороны овраг с пологими спусками, я повернул туда. Не доехав самую малость до дна оврага, я увидел немецкий Фердинанд. Мы не успели развернуть свою пушку и тут же почувствовали удар, и еще удар в левый борт. Открыли люки и выпрыгнули. Танк горел.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Было построение, на котором нас ознакомили с частью, где мы должны служить.
Первый механизированный корпус, 219 танковая бригада, 2-я танковая армия. Командир бригады полковник Вайнтрауб. Его дочь после института жила и работала на Водном, и вышла замуж за Бориса Моключенко. Потом они разошлись. Командир корпуса, кажись, Богданов. Генерал-лейтенант. Через несколько дней нам зачитали приказ, и я был назначен командиром взвода разведки.
Редко танк или танки возвращаются из разведки. Танк – махина, и ее не спрячешь. Идешь в разведку, а по танку бьют пушки и самоходки немцев. Только по рации сообщаешь, что видел и где видел. А дальше должен или сгореть, или выпрыгнуть. Как будет угодно судьбе...
А американский "Шерман" создан не для войны. Его не сравнишь с Т-34. На "Шермане" воевать против негров, вооруженных луком и томагавком. Вес 35 тонн, а гусеница узкая, и высота 2,9 метра. Часто мы сидели и буксовали на пахоте, а мимо Т-34 несутся, только комья земли летят. Правда, бронь у них вязкая, и механизмы редко отказывали. Сидения со спинками и пристежными ремнями. Места для личных вещей членов экипажа. Все это убиралось, вырезалось бензорезом, и мы добавляли за счет освободившихся мест снаряды и коробки с пулеметными лентами.
Скоро мы выехали на выжидательные позиции и, немного погодя, пошли в бой. Было это в Восточной Пруссии. Немцы яростно сопротивлялись, особенно перед Одером. Им помогали власовцы. Власовцы воевали яростно. Им было нечего терять. Назад было нельзя - немцы стреляли, в плен к нам - мы их не миловали.
Весь корпус и наша 219 бригада вступили в бои. Бои были тяжелыми, мы часто совершали марши вдоль фронта и опять шли в бой. Бригада наша Гвардейская и, не помню, имела еще и много названий. Наконец, мы встали в оборону. Вечером выпивший комбат пришел и приказал мне и Саше Дикареву закопать танки на возвышенности так, чтобы было видно немцев. Он снял гимнастерку и в белой рубахе бежал впереди моего танка. Мы ехали без зажженных фар. К рассвету нужно было выкопать капониры и загнать в них танки. Сделав половину капонира, мы наткнулись на огромный камень. Тросом его обогнули и на малых оборотах танком вытащили из капонира. К утру было все готово. Сзади, метрах в 300, стояли две противотанковые пушки. Утром появились 12 Мессершмиттов, обстреляли нас, отбомбились и, разбив одну пушку, улетели. Чуть позже появились наши "Илы", и они обстреляли нас. Приехал батя и отматерил нас за то, что мы не стреляли по самолетам из зенитных пулеметов. Немцам были видны только наши башни.
Рядом с танками ударились одна, а потом вторая болванка в землю. Это немецкая самоходка била в нас по левому борту. Но из лесу вышли два наших танка и тут же ее сожгли. Мы вели наблюдение за немцами.
Под вечер я пошел с котелком к лесу набрать воды из болота и прошел мимо разбитой пушки и убитого артиллериста. У него был сорван череп, и вытекли мозги. Так мы простояли двое суток.
Утром танк Николая Суворова послали в разведку. Он шел по открытому месту, и мы наблюдали. Отойдя метров 500, он задымил. Никто из ребят не выпрыгнул. Видимо, бронебойный снаряд попал в боеукладку, и снаряды взорвались. По рации комбат приказал мне идти в разведку.
Мы тоже катили по открытому месту, и, увидев с левой стороны овраг с пологими спусками, я повернул туда. Не доехав самую малость до дна оврага, я увидел немецкий Фердинанд. Мы не успели развернуть свою пушку и тут же почувствовали удар, и еще удар в левый борт. Открыли люки и выпрыгнули. Танк горел.