Продолжая цикл видеобесед «Взрослые люди» с классиками – учеными, деятелями культуры, общественными деятелями, ставшими национальным достоянием, – мы поговорили с Симоном Эльевичем Шнолем - доктором биологических наук, профессором кафедры биофизики физического факультета МГУ, бывшим заведующим кафедрой физической биохимии Института теоретической и экспериментальной биофизики РАН, известным биофизиком и историком науки. Беседовала Любовь Борусяк.
Л.Б.: Симон Эльевич, мы с вами встречаемся накануне юбилея кафедры биофизики МГУ, на которой вы много лет работаете.
С.Ш.: Хотя формально юбилей нашей кафедры 3 октября, но мы будем праздновать его 27 ноября.
Л.Б.: Почему?
С.Ш.: Это связано с днем рождения основателя кафедры – Льва Александровича Блюменфельда, а он родился 23 ноября 1921 года. Я вам сейчас все расскажу.
Л.Б.: Симон Эльевич, когда мы шли в эту аудиторию, вы сказали, что работаете на кафедре дольше, чем сама кафедра существует. Это очень большой срок, если учесть, что кафедра работает более 50 лет.
С.Ш.: Объясняется это легко – я рано начал. Я бы сказал, что стою у доски с 21 года, то есть с 1951 года, когда я окончил университет.
Л.Б.: Биологический факультет?
С.Ш.: Кафедру биохимии животных. После этого я попал в организацию, которая занималась внедрением радиоактивных изотопов в медицинские и прочие исследования. Когда-то я подумывал о физике, и только инстинктивная склонность к биологии не пустила меня на физический факультет. Поэтому, когда я через 10 лет опять пришел в университет после своего долгого радиоактивного прошлого, я почувствовал, что почти вернулся на физфак.
Л.Б.: В медицине результаты таких исследований очень широко применялось, раньше, я знаю, что щитовидку с помощью изотопов исследовали.
С.Ш.: Это как раз и было начало. Исследования с помощью радиоактивных изотопов начались в 1951-м году; я с первого дня проведения радиоактивных работ был там. В 1951-м году была создана кафедра медицинской радиологии в Центральном институте усовершенствования врачей – это была цивильная часть. Но там была и закрытая часть, связанная с этой проблематикой. Именно там я и работал, пока в силу замечательных жизненных обстоятельств судьба не свела меня со Львом Александровичем Блюменфельдом, о котором я написал сейчас книгу. Иван Георгиевич Петровский предложил ему создать кафедру биофизики на физическом факультете.
Л.Б.: Это тогдашний ректор МГУ?
С.Ш.: Мне не очень нравится слово «тогдашний». По отношению к Ивану Георгиевичу надо говорить – «всегдашний». Это был совершенно уникальный человек с уникальной судьбой. Уникальность состоит в том, что он был во главе Московского университета в тяжелейшие дни разгрома науки. Он сам был великий математик, и очень сильно ощущал, что стране угрожает гибель науки. Петровский сумел выдержать, обойти, где мог, трудные ситуации. Наконец, в некоторые моменты просто вытерпеть. Создание нашей кафедры как раз и объясняется стремлением скомпенсировать урон, нанесенный Лысенко и всей этой компанией нашей науке. Это сделал как раз Иван Георгиевич Петровский. Поэтому мы его называем «святейший». Он выдержал очень долгую тяжелую жизнь, борясь с завистниками, с людьми, которые губили науку.
Л.Б.: Когда мы разговаривали с Владимиром Андреевичем Успенским, он тоже с большой симпатией и благодарностью вспоминал Петровского, который тогда поддержал идею создания отделения теоретической и прикладной лингвистики.
С.Ш.: Иван Георгиевич был настолько замечательный человек, что я про него могу говорить только с придыханием. Я неоднократно встречался с ним в те годы.
Л.Б.: Будучи совсем молодым человеком? Все-таки он был ректором, расстояние между вами было немалое.
С.Ш.: Да, мы с ним встречались, поскольку наша кафедра в это время создавались, а он был этим озабочен. Должен сказать, что создание кафедры было большим событием на фоне полного разгрома биологии, угнетения многих других наук, химии, например. Я уж не говорю про философов, такой вообще науки не было.
Л.Б.: С философами разобрались гораздо раньше.
С.Ш.: Конечно. Иван Георгиевич был очень озабочен идеей создания кафедры биофизики, но мысль о такой кафедре принадлежала не только ему. Интересно, что и студенты параллельно и, как мне казалось, независимо, считали, что биологию можно возродить на физическом факультете
Л.Б.: Спрятать? На биофаке ведь многое было в это время абсолютно невозможно.
С.Ш.: Нет, возродить, а не спрятать. Наша кафедра открылась, она существовала, и мы не прятались. Чего нам прятаться? Мы преподавали у себя генетику. Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский у нас читал лекции по генетике, вел этот курс. Мы передовую науку ввели, потому что биофизика – это самая широкая биология на физической основе. Мы первые в Советском Союзе могли свободно говорить о биологии. Иван Георгиевич Петровский был нашим покровителем, поскольку он понимал особую роль этого замысла. Я сказал ему, что идея создания кафедры, возрождения такого рода науки,
Читать далее...