[300x403]
Писатель большого калибра исчез из русской культуры, считает Владимир Сорокин, на роль духовного лидера нации вполне может претендовать продавец кондиционеров. Сорокин ответил на вопросы пользователей «Живого журнала», которых интересовала новая телесность и последствия экономического кризиса.
Владимир Сорокин согласился ответить на вопросы
— Когда вы последний раз были в Ясной Поляне?
— Лет эдак шесть или семь назад, и поездка эта, как мне кажется, носила мистический характер. Поехали мы туда с компанией друзей, и принимал нас директор Ясной Поляны, Владимир Ильич Толстой, наследник Льва Николаевича, которого я неплохо знаю.
Владимир Ильич унаследовал не только Ясную Поляну, но и барский образ жизни, который старается продолжать. В его конюшне — арабские скакуны, а когда он едет по деревне, деревенские жители ему кланяются, и всё это выглядит крайне приятно.
Володя и нам предложил совершить конную прогулку. Дело было ранней весной: снег ещё не сошёл и мы поехали по оттепельной грязи. Мне попалась лошадь по кличке Кристина. Когда мы вброд переправлялись через разлившуюся реку Воронку, эта Кристина неожиданно легла в воду, и я оказался по пояс в воде. Владимир не предупредил меня о том, что Кристина патологически любит воду, но я спешился, вывел её и поехал дальше. Даже не простудился. Таким образом, Кристина меня там и крестила…
А если всерьёз говорить о Льве Николаевиче, то можно сказать, что он — мой самый любимый русский писатель. На него приятно опереться. Потому что есть на что…
— А на что?
— На опыт жизни этого человека; на опыт его проживания жизни. Одно из моих любимых чтений — чтение его дневников и записных книжек, лишний раз убеждаюсь, что именно Лев Николаевич — наиболее близкий мне писатель. Кроме того, я крайне ценю его литературный арсенал, как он им пользуется и какова механика его письма.
— А почему не Достоевский?
— Я не всегда верю ему. Уже на уровне диалогов, за которыми я вижу не персонажей, но самого Достоевского. Толстой своим героям даёт дышать, оставляя им практически все степени свободы.
За исключением, может быть позднего Толстого, где он своих героев как бы слегка подталкивает в спину, и тогда в нём чувствуется уже не художник, но идеолог.
У Фёдора Михайловича потрясающая энергетика передачи страстей человеческих, такого накала нет ни у кого из русских писателей. Однако меня от него отталкивает его неряшливое письмо.
Я понимаю, что хороший стиль ему и не нужен — то содержание, которое через него пёрло, не требовало от него стилистических усилий. Да он и не мог их дать: стилист Достоевский — чудовищный.
И потом, во многих его персонажах не вижу живых людей, но вижу ходячие идеи, а мне хочется от него добиться телесности, пота, запахов, шуршания юбок.
Толстой строит такой мир — мир, в который приятно погрузиться…
— Может быть, потому что Толстой, в большей степени, человек нормы?
— Не знаю. Дело не в норме: Кафка — абсолютно ubnormal, но в его мире приятно находиться…
—?
— Ну, не то чтобы приятно, но ты с уважением относишься к воссозданному Кафкой миру, так как выглядит он весьма убедительно. Завораживает и притягивает убедительность описанного мира. Меня устраивает качество этого продукта, если говорить об этом в современных категориях, на современном языке.
— Можно ли сказать, что в постсоветской действительности литература ничего не меняет, работая только лишь в качестве утешения?
— Всё дело в качестве литературы: есть ли в ней метафизика? Если она есть, то такая литература не развлекает, но заставляет нас задуматься над тремя главными вопросами бытия: кто мы, откуда и куда идём? Именно это, наличие метафизики, и отличает хорошего писателя от беллетриста, у которого есть некоторая литературная поверхность.
— Помните ли вы, как писали свои книги? Речь идёт не о будничном процессе, но о потном валу вдохновения…
— Надо сказать, что сочиняя свои книги, я редко потел. Этот процесс не изменился: я никогда не работал взахлёб, так, чтобы не вставать из-за письменного стола трое суток подряд, не прерываясь.
Я всегда старался работать дискретно, сдерживая себя, когда ещё хотелось писать: я понимал, что это может навредить качеству, и завтра я буду опустошён.
В идеале мне нужно работать с утра и
