Это цитата сообщения
robot_marvin Оригинальное сообщениеОб этом нельзя забывать
В эти дни 80 лет назад началась самая трагичная полоса в истории Великой Отечественной. Киев еще не был взят, но юго-западный фронт был уже обречен.
Под Ленинградом немцы взяли Красногвардейск.
Впереди будет и киевская, и вяземская катастрофы. С Вяземским котлом напрямую связана и моя жизнь - мой дед, военный связист, оказался в том самом Вяземском котле. В конце октября смог вместе с группой бойцов РККА выйти из окружения. Две недели в фильтрационном лагере (он никогда не отзывался об этом своём опыте негативно - ситуация требовала жестких мер, он так и мне говорил). В середине ноября он уже на фронте под Наро-Фоминском.
Чего стоил выход из окружения? Перед войной у деда была густая, пышная шевелюра. С ноября 1941 года он был абсолютно лыс. Я в детстве дошкольном, по дурости зал его "дед лысый". Прошло более полувека и мне по сей день стыдно за свою детскую дурость.
И воспоминаний главного маршала авиации Голованова о том времени:
"Как-то в октябре [1941г.], вызванный в Ставку, я застал Сталина в комнате одного. Он сидел на стуле, что было необычно, на столе стояла нетронутая остывшая еда. Сталин молчал. В том, что он слышал и видел, как я вошел, сомнений не было, напоминать о себе я счел бестактным. Мелькнула мысль: что-то случилось, страшное, непоправимое, но что? Таким Сталина мне видеть не доводилось. Тишина давила.
— У нас большая беда, большое горе, — услышал я наконец тихий, но четкий голос Сталина. — Немец прорвал оборону под Вязьмой, окружено шестнадцать наших дивизий.
После некоторой паузы, то ли спрашивая меня, то ли обращаясь к себе, Сталин также тихо сказал:
— Что будем делать? Что будем делать?!
Видимо, происшедшее ошеломило его.
Потом он поднял голову, посмотрел на меня. Никогда ни прежде, ни после этого мне не приходилось видеть человеческого лица с выражением такой страшной душевной муки. Мы встречались с ним и разговаривали не более двух дней тому назад, но за эти два дня он сильно осунулся. Ответить что-либо, дать какой-то совет я, естественно, не мог, и Сталин, конечно, понимал это. Что мог сказать и что мог посоветовать в то время и в таких делах командир авиационной дивизии?
Вошел Поскребышев, доложил, что прибыл Борис Михайлович Шапошников - Маршал Советского Союза, начальник Генерального штаба. Сталин встал, сказал, чтобы входил. На лице его не осталось и следа от только что пережитых чувств. Начались доклады.
Получив задание, я уехал…"