Они были последними "сволочами"*...

... их экзамены принимал сам Андропов...

... обходя на бреющем Кандагар он потерял друзей...

... большинство из них было вознаграждено Родиной...

ЖДИТЕ... СКОРО БУДЕТ...

______________
* В данном случае определение "сволочи" взято из одноименного нашумевшего несколько лет назад фильма "СВОЛОЧИ".

© Dikoobras

Его даже мать называла Каин,
А я по-особенному: Олег.
Он чаек делил не по группам-стаям;
По крикам.
Отряхивал с шапки снег
И шёл в бесконечность библиотек.
Закрытых библиотек.

Меня отродясь называли Геллой,
А он по-особенному: Эдит.
Садился тогда, когда я сидела.
А я умоляла:
Не надо, не надо за мной ходить,
Не надо так страшно меня любить,
Так поздно меня любить.

И от немого его стона
Дрожала, выкручивалась Земля.
И понижалась на целых полтона
Под страхом бемоля
"ля".

Хочу уточнить кое-что насчёт одной из наших рубрик, а именно "а-ля Ваня". Она была создана, как акция борьбы против графомании, это трэш-рубрика, которая существует почти во всех сообществах, и обычно несёт пользу. Достаточно логично, что люди, которые ЗА качественную литературу, должны как-то относиться и к псевдо-литературе.
Проблема заключается в том, что участники сообщества не всегда проводят грань между их субъективными мнениями и объективными (более-ли менее) критериями качества произведения. Творение типа 'разбилась моя любовь, и теперь повсюду кровь' вполне может отозваться в чьей-то душе, но тем не менее не иметь к творчеству никакого отношения.

Цель этой рубрики - не привести отдельное произведение и посмеяться над ним. Цель - критиковать псевдолитературу, которая представлена на сайтах, имеющих отношение к писательству, и открыта для критики. Думаю, стоит придерживаться именно этой политики.

Если кому-то всё же остался непонятен характер рубрики, задавайте вопросы в комментариях к этой записи или модератору Aahz_from_Israel, который, собственно, и является ответственным за эту рубрику.

Вместо предисловия

Говорят, что «когда люди умирают – они платят по счетам». По чьим счетам заплатил почти двухлетний мальчик истории так и неизвестно, хотя предположений и бурных поводов для фантазии прессы впоследствии было высказано немало.
Рассказывая о «событиях давно минувших дней», мне хотелось бы сказать, что эту историю нельзя назвать в полной мере правдивой, ровно как и нельзя назвать совсем вымышленной, но можно охарактеризовать как «десять тысяч и один день из жизни господина N», чей рассказ не только впечатлил меня и моих многочисленных родственников, друзей и знакомых, но и оставил неизгладимый след и бесценную лепту в тайной истории государства российского наших дней.

Повествуя о прошлом, оставляю на милость читателя отделять реальные факты от желания расказчика, от лица которого ведется повествование автором о событиях тех далеких дней, немного преукрасить те события участником и творцом которых стал главный герой этого романа и упомянутые в нем люди.

Итак...

Ему было чуть меньше двух лет, когда он умирал...
Умирал, как все родившиеся до него.... И как все рождающиеся после него.
Умирал лежа в пустой больничной палате, куда не пускали никого.
Ни его родителей. Ни детей, которые лежали вместе с ним на излечении в старом, давно не ремонтировавшемся корпусе городской больницы... Не заходили туда и врачи.
Врачей он не интересовал.
Они только делали скупые постные лица, становясь чем-то похожими на монахов-доминиканцев средних веков, только облаченных в свои грубо пошитые, белые балахоны образца вечно предупреждающего минздрава 1972 года и тихими голосами говорили родственникам: «Не жилец».
И только один человек, смог добиться его посещения...
Его дед... Человек, которого уже давно нет в живых... Добиться простым русским методом, известным в народе под названием: «А в харю хочешь?» - говорил он главному врачу больницы, непускающему его к умирающему внуку... И показывал свой кулак... добавляя при этом «Ясно, жидовская рожа?!..»
И жидёнку по-национальности, главному врачу провинциальной больницы по-совместительству, становилось сразу ясно, что если он не допустит этого русского мужика в «выписную на тот свет палату», и к тому же в отличии от него, главврача - коммуниста, фронтовика двух войн, имеющего боевые награды и занимающего должность начальника ревизионного управления местной железной дороги.... То тут он, главврач, одной «красной харей» не отделается...
Не будет ему счастья в виде билетов в бархатный сезон в Крым и прочие города Черноморского побережья для его семьи, семей его многочисленных родственников и многих-многих высокопоставленных людей – жителей города носившего гордую букву имени товарища «Ч». Не будет ему подношений за успешно вылеченных особ, за «липовые» справки «о состоянии нездоровья», такие же больничные и многое многое другое... А будет ему очередной партсобрание с возможным смещением с занимаемой должности... «Уф!..»
Неизвестно какие мысли роились в эти секунды в голове этого торговца «жизнью», но победила, скорее всего алчность... Потому что, потом были крепкие руки деда...
Нежные руки медсестер и тихий глубокий сон...

Темнота...
И свет...

Яркий свет пробуждения осенним солнечным утром...

И было переливание крови... Крови взятой взаймы у одного из сродников.
И была лучшая палата, делимая, с детьми отцов и матерей города и прочих высокопоставленных лиц и многое-многое другое, что спешествовало выздоровлению....

Не было только одного

Не было рядом отца...
И не потому что он не хотел быть – дед ему категорически запретил просто сказав «Убью, если появишься рядом!..» И сдержал бы свое слово, если бы тот появился...И не потому что родной отец не хотел ее дать... Он не мог...
Он подхватил сифилис, переспав с журналисткой из б...ратской польской республики.
И поэтому не мог....
Но об этом всем, тот умирающий мальчик еще не знал. Он узнал только четверть века спустя, сильно и рано повзрослев, и ... А пока, лежа, ослабевший от клинической смерти и изнурительной болезни почти двухлетний мальчик надеялся на то, что его отец сможет придти к нему и спасти от всех бед и злых врагов-микробов, армии которых наслала на него злая колдунья... Думал он так и надеялся, потому что очень любил сказки и самое главное – в них верил..
Но, вместо отца пришел дед...

Шел 1972 год

Он родился во второй раз...
Родился в той же больнице, и кажется в том же корпусе, и на той же границе разделявшей Европу и Азию...

Только этажи в этот раз были разные...
И врачи...
И люди...
И отношения к нему...
И его отношение к ним...

Но все это пришло позже.
Вместе с горечью, осадком и пониманием...

А пока?

Пока всеже шло детство. Каким оно было...

Каким оно было раннее, после больницы, история умалчивает, и свидетели по причине своего возраста явно отсутствуют. Так как, на наших, почти равнинных и свосем не горских просторах долгожителей особо не водилось... Плюс последствия бывшей войны... Плюс Читать далее...

Метро. Переход - кажется, с Охотного ряда на Театральную. Я шагаю, я в своих мыслях, как и любой занятой человек. Нет ни малейшего желания контактировать с другими людьми. Плотный траффик населения. И вдруг я чувствую - по встречной несётся что-то незнакомое, выбивающееся из общей стати. Я поднимаю взгляд, а это что-то - пока ещё далеко. Это что-то - парень лет шестнадцати, шагает лёгкой, даже немного смешной и неловкой в свеой лёгкости походкой, на губах - полуулыбка, а самое главное - взгляд. Парень смотрит повсюду. Видимо, он думает, что этот мир принадлежит ему. И всё, чего он бы ни захотел - нерпременно сбудется. Только он ещё не знает, насколько это по-настоящему. По крайней мере, пока он такой.
Мы разминулись, я почти забыл про него. Что-то внутри разъедало - но совсем чуть-чуть.
Прошло часа два и я опять встретился с ним. Это было уже на ВДНХ. Парень стоял спереди, через одного человека, на эскалаторе, что целыми днями движется вверх. А подъём там длинный. Я успел рассмотреть властителя мира. Симпатичен, хоть и несколько нескладен. Забавен, хоть и несколько смешон. Что-то стало разъедать посильнее. Я вырвался на левую полосу и обогнал парня. Вышел, закурил. На часах - пять двадцать. Меня кто-то тронул за плечо - это был он.
- Извините, сигаретки не будет?
- Да, конечно, держи.
- А можно парочку?
- Да травись на здоровье. Слушай, а ты не очень торопишься?
- М... Да не особо, а что?
- Пойдём, есть тут халтурка одна, ты, я думаю, справишься.
Парень замялся, но решил пойти. Таким, как он, всегда нужны деньги. И их никогда у них нет.
Мы шли по ВВЦ, но вёл я его через столь людное место только для отвода глаз. На самом деле, мы шли к одному из тех небольших проходов - вам должно быть известно про них - которые усеяны низковатыми деревьями и покосившимися пустыми домиками. Людей там совсем немного, можно хоть колоться, хоть трахаться - никто не заметит. Если ты, конечно, не полный неудачник.
- А куда мы идём-то?
- Не волнуйся ты так, ничего я тебе не сделаю.
- Да я, в общем-то, не особо...
- Ну и славно. Чуть-чуть осталось. Там помочь просто надо кое-что. Для начала. Увидишь, короче.
Мы завернули в узенький псевдопереулок.
- Стоп. Вот здесь.
- Что?
Вряд ли паренёк успел что-то отфильтровать, прежде чем я его вырубил. Человек лежал, человек лежал недвижим на грязном асфальте. Пошёл дождь. Я понял, что мне пора закругляться. Достал нож и ещё раз глянул на мою нежданную жертву: всё тот же ребёнок. Верит не в сказки, но в себя. Думает, что верит. Видно даже в его позе, в его закрывшихся глазах, в его...
Через пару минут я был у метро. Внутри разъедать перестало. Я был доволен.
А Бога убили из ревности пустые тревожные сумерки...


В тексте использована фраза из текста песни "Тоталитаризм" группы "Гражданская оборона".

примеряю то лиловый то голубой
вечерами телевизор с сиськами и стрельбой
и звоню тебе выбирая повод любой любой
и грехом я считаю только - не быть с тобой

я скармливаю крошки гладеньким голубям
взглядом жарким по ресницам твоим губам
и душа моя рассыпана по дробям
и я точно знаю: ад - это без тебя

и пыталась сотни пыталась тебя забыть
ем крошки из рук твоих словно го-лу-би
и прошу ну люби ну люби ты меня люби
не лишай вроде как налаживающейся судьбы

ты снимаешь трубку ты говоришь не ной
точно знаешь рай это не со мной

В тёмных подвалах чужой истории
рыться приятно ночами летними,
рыться в чужих "Yes!", "No!", "What?..", "Thanx.", "Sorry" и
сладко питаться чужими бреднями.
Кстати, недавно - часа так два назад -
мне позвонил человек из Франции,
он говорил, что у них давно все спят,
очень хотел узнать номер станции -
Я промолчал и повесил трубочку,
но человек не сдавался, видимо:
он мне звонил и в шкафы, и в тумбочку,
даже в открытую банку мидий. Ма-
-ло ему было, видать, и этого -
он позвонил мне ещё и в голову,
изображал крикуна газетного,
капал на мозг раскалённым оловом.
Я, разъярённый, вбежал на улицу,
стал иностранца на грязь вытряхивать -
вытряхнул. Он тут же стал сутулиться,
крыльями сразу же стал он взмахивать.
Я испугался, в квартиру ринулся -
жаль, сигареты забыл под дверью я -
слышу: как будто таз опрокинулся
в ванной. И голос. Как будто - Берия.
Вдруг пустота предо мной рассеялась,
вышел из ванной генсека баловень
и говорит: "А я так надеялась,
что хоть сегодня, сейчас, попала в день".
Берия вышел, но в платье. С туфлями.
Я обомлел, но решил не рыпаться.
Он говорил: "Вы фуражки скуфьями
стали считать. Так прости. Прости, пацан".
Тут же занёс над моим он темечком
нож осетинской крепчайшей выточки -
как покатились по полу семечки,
как покатились по полу ниточки...
Так начинался Конец. И понял я,
но на последнем уже дыхании,
что живо прошлое и в Эстонии,
и в Белоруссии, и в Испании.

Я не умею нежно, мне нужно – больно,
Тебя зашивать под сердце, под линии на ладонях,
Зубами кусать за шею с глухим ворчаньем,
Так по-кошачьи нежно, по-волчьи отчаянно.

Я не умею тихо, мне нужно – громко,
Ломаться, ломать, после зверем выть над обломками,
Зализывать раны до новой короткой встречи –
То, что мой волк не убил, моя кошка лечит.

Я не умею в спину, мне нужно – в сердце,
Зубами вцепиться крепко, влюбиться, влюбить, раздеться,
Прижаться всем телом, стащить с тихим рыком на пол:
Кошка – до первой крови, волк – до последней капли…

Открытое окно
И шум окна.
Лишь тлеет сигарета,
Тлеет тишина.
Мой хриплый смех,
Ты знаешь, это просто боль.
Банально все. Я не умею,
Жить с самим собой.

Он бежал, не разбирая дороги... Откуда? Да Он и сам не знал откуда, Его родина - туман. Куда? Да Он и сам не знал куда, Его гнали приблудные ветра и плети дождей, уколы башенных шпилей и громкое горное эхо. Он бежал, превращая камни в прах, стирая за собой миры, гася фонари звезд. И все знали Его, старались остановить, расставляли невидимые сети, раскидывали Ему навстречу руки, но Он бежал неумолимо, проходя через души и выкидывая их вон, за пределы мироздания. Иные хотели бежать вместе с Ним, перехитрить Его, но тщетно... Они задыхались, и падали, и превращались в землю. Никто не знает, да и Он сам, сколько Ему осталось бежать. На этот вопрос не бывает ответа. И Он бежал, выполняя свою вечную миссию - оставаться в движении. А имя Его - Кронос, и суть Его - время...

Ты каждое утро думаешь: может, хватит?
Поставим точку, дальше уже никак.
Какая-то фея спит на твоей кровати,
А на полу – одеяло, чулки и платье;
Ее духами пахнет твоя щека…
Тебе наплевать на фей и на все другое,
Но через них неудобно переступать
С утра. Ты думаешь: стоит или не стоит?
А та, чье имя тебе никогда не вспомнить,
В клубок свернувшись, все продолжает спать.
Ты каждое утро думаешь: «Мне хватило,
Я сыт по горло, только бы не завыть,
Сдержаться как-то бы… Господи, дай мне силы!»

Она тебе улыбается: «You’re so sweet»
Проснувшись – интересуешься, что ей снилось
И предлагаешь кофе еще сварить.

Я разделяю лица на: свой - не свой,
Милостив, щедр - или скупой,
Man или Woman, еврей и гой,
Чёрный ли, белый ли, голубой.

Я разделяю кольца на две руки,
Совесть - на "вылюби" и "покинь",
Лес - на поляны и две реки,
Силы - на приступы не-тоски.

Я разделяю тело на плоть и кровь,
Сердце - на дружбу и на любовь,
Тору - на мудрости и враньё,
Стих - на 'моё' и на 'не моё'.

Я разделяю небо на свет и тень,
Прозу - талант или дребедень.
И одного не могу понять:
Кто разделяет на что меня?

27.03.08

Так и жили, болтали, как там у кого дела,
Чья сестра родила, кому девушка не дала
И чья бабушка умерла.

Её взгляды сжигали меня дотла.
Её стон - электрическая пила.

Я всё говорила, что жизнь только с ней мила.
А она потешалась и слушала "Шир ха-ХемлА",
И мне это было странно, потому что сама Памела
Отродясь никого не жалела
И во имя спасения не лгала.

Так и жили, я пела, она пила.
Рано вставала, хотя по ночам не спала.
Я зарывалась в кудри, касалась её крыла,
Молилась: только б не улетела, не уплыла,
Только бы никогда без меня не смогла.

26.03.08
*Шир ха Хемла - песнь милосердия (ивр.)

Уходит время без оглядки –
Не перегнать и не вернуть.
Как в прятки, прячутся догадки,
Какой судьба готовит путь.

И прожила уже немало –
С седыми птицами лечу…
Переболела, исстрадала…
Не плачу..В слёзах хохочу.

Всё чаще ночь стучит в окошко,
И заговаривает сны.
А хочется совсем немножко –
Дождаться будущей весны.

Беду,а равно с ней напастье,
Перетерплю – перекричу.
Или на горе…или Счастье,
Как тихий ангел улечу.

Крапаней

Смертушка.
Она как-то внезапно к нему пришла. Ну, он сидел на коврике - или на циновке, я уж не помню - а она вдруг пришла. Я как раз сидел в соседнем углу и играл в гляделки с дождём. Последний неумолимо выигрывал, что вызвало во мне дикую злость и желание выпить ещё. Я не успел заснуть, а она к нему уже пришла.
- Кто это? - я слегка подался вперёд.
- Не знаю. - повернувшись от меня к ней, он спросил: - Девушка, Вы кто?
Девушка молчала. Наверное, она ещё и улыбалась. Темно было, сейчас не вспомнить, даже если тогда и разглядел. Но то, что она смотрела ему в глаза - это факт. Сверху вниз, как смотрят на маленьких детей. Да, она точно улыбалась.
- Простите, не могли бы Вы нас покинуть? У нас тут очень оживлённое интеллектуальное молчание. И если Вам нечего нам помолчать - а Вам, судя по всему, нечего - будьте добры удалиться.
Девушка обернулась ко мне. У неё блестели глаза, но я понял это только по голосу:
- Вы здесь вообще по чистой случайности. Я не к Вам пришла, - девушке чуть-чуть оставалось до истеричных рыданий.
- Пойду покурю, - я встал и демонстративно широкими шагами измерил комнату, от угла до двери. Два с половиной.
Когда я вернулся - в комнате уже никого не было. Через окно струился полночный свет, но ни на кого уже не падал. Мне оставалось молчать только с самим собой. А это отнюдь не всегда приятно.
Я подошёл к окну, распахнул его старые ставни и высунулся по пояс. Снизу на меня смотрели собаки. И громко лаяли. Они, наверное, что-то знали, но я-то не знал ничего. Пришлось влезть обратно в чужую комнату и закрыть окно. Стало страшно и холодно. Я дополз до опустевшего угла, цапнул полупустую бутылку портвейна - всё, что осталось от моего друга - свернулся калачиком и стал пить. Хотел поиграть с дождём в те же гляделки, но то ли я стал не тот, то ли дождь закончился. Стало совсем страшно и холодно - и я уснул.
Та странная девушка и мой бывший друг - они взялись за руки и водили вокруг меня хоровод. И девушка рыдала, а друг заливисто хохотал. Я хотел проснуться в холодном поту - но понял, что не сплю. Они всё кружили и кружили. Потом друг остался один, а меня вообще будто не стало. И я долго хотел прийти в себя - но вдруг понял, что я и так в себе. А где оно - "я" - понять мне не удавалось очень долго.
Из окна дома напротив показалась чья-то голова на тонкой и длинной шее. Меня это уже мало беспокоило, а моего друга, что лежал, мёртвый, на холодном полу - тем более. Но голова шипела, клацала зубами и всем своим видом пыталась нам что-то доказать.
Когда я вернулся - в комнате уже никого не было. Через окно струился полночный свет, но ни на кого уже не падал. Мне оставалось молчать только с самим собой. А это отнюдь не всегда приятно.
Я подошёл к окну.
Etc.

Мальчик-дедушка.
- Симулянт! Симулянт! Симулянт!
Все тыкали пальцем в Севу. Все кричали ему, что он симулянт. А он не знал, что это плохо - изображать старого дедушку. Он с детства изображал старого дедушку. Сева стоял и вспоминал...
***
- Севочка, пойдём на горшок.
Мальчик сгорбился, схватил небольшую трухлявую палочку и, будто опираясь на неё, поковылял к горшку. Мальчику было полтора года.
***
- Кто ты, Севочка?
- Я дедуска.
- Нет, ты мальчик. Ну так кто ты, Севочка?
- Я - мальсик-дедуска.
***
- А это, ребята, наш новенький. Как тебя зовут, мальчик?
- Деда Сева.
Взрыв хохота поверг Севочку в недоумение. И это выражение долго не сходило с его маленького милого личика. Он никак не мог понять - почему если мальчик хочет стать космонавтом, а девочка - врачом, то это нормально? И почему, если это нормально, то когда мальчик уже стал дедушкой - это ненормально? Он же никого ни к чему не принуждает. Он просто дедушка. Просто осуществилась его детская мечта. Уже в детстве.
***
- Симулянт! Симулянт!
Весь класс уже почти поверил, что Сева - мальчик-дедушка. Но однажды Севочка прокололся - он даже и не думал, что нельзя показывать того, что он не только дедушка, но и мальчик - однажды Севочка расплакался оттого, что у него отобрали конфетку. И весь класс стал показывать на него пальцами. Но пальцев рук им не хватало, они увалились на сырую землю и стали тыкать Севу пальцами ног - пачкая его одежду, сваливая комки грязи ему в ботинки. А Севочка взял свою маленькую шляпу, напялил её по самый нос и, как-бы-опираясь на трухлявую палочку, побрёл себе вдаль, ковыляя маленькими ножками.
Когда пришла учительница - она нашла только торчащие из-под земли руки и ноги и не смогла никого вытащить. А мелодию сороковых годов, какой-то довоенный чарующий вальс, что насвистывал, уходя, Севочка, и по сей день слышно около той школы. Теперь она заброшена. Все верят в злой дух, что там живёт. А злой дух знает, что он - просто мальчик-дедушка. И ничего такого в этом нет.

Маленький мальчик
В нашем дворе жил один мальчик - его никто никогда не понимал. Ну и правильно, хули его понимать: ходит за всеми, никого не упускает, глазищами своими водит туда-сюда и всё удивляется. Я с ним говорил однажды... А он, как мне помнится, всегда был Читать далее...

Мой бренди натощак, глотаю дым сигары,
И пропустить момент майору не к лицу:
Трубят горнисты «сбор», частят сердец удары –
Мой гренадерский полк построен на плацу!

Луч солнца золотит кокарды и погоны,
И матово блестит начищенная сталь.
Полощется наш стяг, чеканят шаг колонны,
И мне за этот миг и жизнь отдать не жаль!

На нас скрипят ремни, и выбритые лица
Чуть ветром холодит, под козырек – рука.
Клянусь, мой генерал, - готовы мы сразиться
Хоть с тысячей чертей в аду иль в облаках!

Готовы мы пройти Вселенную походом,
Готовы умереть за наш родимый дом.
Сегодня – воевать идем в огонь и в воду,
А завтра – в кабаках мы за победу пьем!

Веселые дома всю ночь для нас открыты,
Но утром – снова в строй зовут нас честь и долг.
Сомненья – ни к чему, потери – позабыты,
И выше нет судьбы, чем гренадерский полк!

Жизнь легковерна и обманна…
Сопротивляясь року,злу,
Я в ней – нечаянная тайна,
А может и не в ней живу…

Смешал пылинки мирозданья
Язычник или христьянин –
Толпа бежит на покаянье,
Домой вернулся блудный сын.

А наша жизнь всего лишь случай,
Всего лишь искорка во тьме.
Но ищем мы где свято-лучше,
Ждём искупления извне.

Судьба годами хороводит-
Живём по вЕленью Христа.
Вдруг, в одночасие, выходит,
Что рядом ложь и суета.

В церквах от Елея и мирры
Сладко-туманящая мгла.
Не «сотворив себе кумира»,
Как уберечь добро от зла?

Вообще-то, отрывочек из шняги с р/н "Шамбала Манударская" ))))... Приклеил - с целью обчество развлечь, да и приколоться кому... ))))

…Течет речка Клёва извилисто и прихотливо. Здесь у нее два притока имеется, и несколько лесных озер также с речкой связаны. Вдоль реки в этих местах практически нет распаханных участков, пашни остались в стороне, а здесь – лес да луга. И у самого края дремучего бора видны шапки Манударских холмов.
В этих местах народ селился с глубокой древности: многие приходили, да мало кто оставался, потому что непростые это земли. Читать далее...

Мной перечитаны страницы –
Добра и зла извечный спор…
И, как в своих гнездовьях птицы,
Затих вечерний разговор.

Про всех всезнающая кошка
Ушла дремать на свой диван.
А за всевидящим окошком
Чужая жизнь глядит в экран.

Забыв про смерть,сидит старуха,
Уткнувшись в мыльный сериал.
И что-то пьёт из белой кружки
Сосед, задира и буян.

А выше этажом – разруха…
Безденежье… И наркоман…
Напротив дверь – справляют «днюху»,
Под неумолчный визг и гам.

Приятель мой, в обнимку с чёртом,
Стоит перед моим окном.
И зрит меня, фигуру в чёрном,
И машет в ночь цветным платком.

Слепя,слипаются ресницы,
Размазалась улыбкой тушь…
Меня осталось единицы
На всю оставшуюся сушь.

Крапаней

с Днём Поэзии!
[600x480]

Хочу взнуздать сего Пегаса
я ночью, выпрыгнув в окно.
Уж утро... не вздремнула часу...
но оседлать не суждено!((