Слова, слова, элегантные как поступь ягуара.
Приятно чувствовать себя ковбоем, который подстрелит их.
Слова, слова.
Ядовитые, как слюнявая пасть гиены.
Приятно себя чувствовать Маугли, который накинет ей на шею лассо.
Слова, слова, широкие как скулы бегемота, приятно чувствовать себя живодёром, который вырвет ему зуб: пусть заплачут они.
Слова, слова…
Иногда такие упрямые и непослушные, сколько не приглаживай их кнутиком, сколько не насыпай им конфет – облизнутся и разбегаются от меня в разные стороны.
А ведь нужны мне всегда, всегда.
По садику бродит разноцветный индюк, и подметает хвостом аллеи.
Маленькие имперские фонтаны переговариваются и разбрызгивают свежесть. Мальчик-Маугли замер у фонтана, одною рукой сжимает виноград, а другой твёрдые бусы.
/ Нереально. Словами вряд ли можно описать. Просто смотреть, смотреть, и уноситься в мир своего рассвета, слушать тишину природы, быть один на один с ней и ничего другого не надо /
В такие моменты, когда слышу такие слова, чётко осознаю, что готова перецеловать весь мир. Почему в сердце поднимается столько любви, буквально к каждому атому во Вселенной? Потому что так всегда происходит со мной, когда кто-то говорит моими словами, думает моими мыслями.
А после этого, когда немного отхлынула волна любви ко всему сущему, и постепенно начала включаться голова, мне захотелось ответить Мории:
- Потому что больше мудрости – в молчании. Слова грязные, на них амбиции, а природа чистая, она всегда молчит.
Я знаю, в тебя впаяны осколки бирюзового лета, разноцветные стёклышки,
которые под действием гравитации летают в калейдоскопе.
Я чувствую твои руки.
И, может быть, сонные артерии нагретого июлем кристалла рек,
и, может быть, тёплые заливы под дождём банановых пальм.
Я знаю, я знаю.
Имя тебе – крупный горячий песок, похожий на щучью икру.
А потом бежать по этому песку, наступать в свои же следы.
Я знаю, в тебя ввинчены тёплые бархатные дожди,
после которых водный воск оседает в чашечках лилий.
Я чувствую, я помню.
Имя тебе – радуга. Имя тебе – мшистое горное плато, меховые пихты и ели.
Горячий ветер, горячий ветер.
Я знаю, в тебя впаяны осколки бирюзового лета, разноцветные стёклышки,
которые под действием гравитации летают в калейдоскопе.
Я чувствую твои руки.
И, может быть, сонные артерии нагретого июлем кристалла рек,
и, может быть, тёплые заливы под дождём банановых пальм.
Я знаю, я знаю.
Имя тебе – крупный горячий песок, похожий на щучью икру.
А потом бежать по этому песку, наступать в свои же следы.
Я знаю, в тебя ввинчены тёплые бархатные дожди,
после которых водный воск оседает в чашечках лилий.
Я чувствую, я помню.
Имя тебе – радуга. Имя тебе – мшистое горное плато, меховые пихты и ели.
Горячий ветер, горячий ветер.
Просыпаюсь не у себя дома, на каком-то высоком надувном матрасе, под голубым одеялом. Руки раскинуты крестом, а рядом валяется томик Блока.
Вставай, страна огромная, смывай свой мэйк-ап… А ведь действительно, нужно вставать и отмывать мэйк-ап, иди, умывайся, Веничка…
Где-то откопала бумажку, чтобы записать эту дребедень.
Но я не об этом. Сейчас час, Вилсонз вернётся с работы в шесть, и начнётся новый виток «Чинзано», припорошенного сливовой «Сакурой». Впрочем, какого это хрена я музицирую? Мы пить опять будем, а прочие снова подойдут.
В общем, я не вернусь домой ещё 2 дня, а третьего января увидимся.
А пока падай на надувной матрас, залазь под голубое одеяло и ещё проспись, Веничка…
* * *
Вилсонз нет. А я пока поиграю в классики. Лезу в шкаф и сразу в одну сторону откидываю Пруста и Борхеса, а в другую Набокова, Экзюпери, Сартра и Кортасара.
Наслаждайся, Веничка… Захлёбывайся в Красоте, у тебя фешенебельный вкус к литературе...
А вот и звонок в дверь. И мы (чёрт бы нас побрал) опять становимся Артюрами РембО и Полями Верленами :)
Как и анонсировалось, это был пролог, а главная история впереди.
Ближе к делу. Земляне, я приготовила вам новогодний подарок, это будет красивая история о любви, отчасти в духе Шекспира и Байрона, но не по форме: формы как всегда мои.
Это будет новая страница в моей биографии, более полное и широкое звучание.
А по способу изложения – сказка, как и многое в этом дневнике. Действие будет происходить в Петербурге времён Серебряного века, но здесь можно будет выстроить диагональ со временем романтизма и стрельчатых замков.
Хотя, повторяю, главные события будут происходить в обыкновенной питерской квартире, только несколько десятилетий до нашего с вами рождения.
А теперь о главном: по форме это будет СЛЭШ, история о нетрадиционной любви, которую я хочу представить здесь в качестве новогоднего подарка. Оба её фигуранта – мужчины по предполагаемому паспорту.
А теперь вопрос: могу я в своём дневнике вывернуть очередную историю о нетрадиционной любви? Не будет кто-нибудь против, если я сделаю это?
С удовольствием выслушаю все без исключения мнения, разной степени позитивности.
Серёжа был маленьким, когда целыми днями не бывал дома и пропадал где-то на улице вместе с другими непослушными мальчишками. А иногда пропадал в одиночку, сам с собой, так страшнее и интереснее.
А однажды он прознал где-то какие-то высокие балки, похожие на гигантские насыпи песка, только тёмного цвета, а на верхушке каждой из них был дымок. Маленькая чёрная струйка. Они забавляли и будили воображение ребёнка своим «дыханием из-под земли». Поэтому он любил бегать по этим высоким дымящимся бугоркам.
Но отец каким-то образом прознал про его «дымные» похождения, и сильно выпорол ремнём:
- Сумасшедший, это же терриконы! Видишь этот дым? Это шахты и там выгорает уголь, они могут в любой момент обвалиться!
Миколка любил заросли земляники.
Дождётся, когда мать уйдёт с пустыми кринками - и ну бежать в лесок. Путь к леску недолгий, пару расстояний между длинными столбами по выеденным дождями пробоинам.
Прибежит в заросли, бросит дудочку. И думает: придёт мать, обнаружит пропажу сына, замашет кулаком. А потом смилостивится, увидев два голубых колодца глаз, белые вихры и веснушки, но пары подзатыльников ему, всё-таки, не избежать, поэтому и тянет время Миколка.
Падает, падает лицом в румяные заросли земляники, ест её, ест, некоторые ягоды улетают за шиворот - матери дополнительная работа. А дальше в лес ни ногой. А вдруг, если он будет долго смотреть в какую-нибудь пышную крону дерева, ему попадётся костяная нога? А вдруг там из-за куста торчит чей-нибудь серый хвост?
Поэтому только неровные ёлки, отдалённые ландыши и земляника.
И всё такое неизбывное и сказочное.
Пустота. Эти безразличные ужимки арлекинов, а День на карту позднего декабря наматывает Пустоту.
* * *
Хренов аристократ. Замкнутый аристократ. Дичающий аристократ ты, Веничка. А пока так - изливай свой елей и мирру куда-нибудь в hidden_place, так, чтобы никто не видел. А если подобреешь – вывернешь это на их сладкие и заскучавшие головы.
* * *
Надоедает. Надоедает быть надменным, надоедает быть таким бармалеем-бактериофагом. Надоедает реагировать на каждую личинку мухи-дрозофилы, которую забыл съесть паук. Пусть ворочают своим липким и сальным брюшком, ловя им жидкие декабрьские лучи. Хочется снова быть светлым и солнечным. Да и к тому же, бактерии такие невкусные.
На них есть биологическое оружие: бактериофаг.
А у меня есть яблоки, ассорти и молочный шоколад.
* * *
А завтра мой второй дом разрисуют волшебные полимерные карандаши лёгких дождей и гирлянд, сначала будет крупный корпоратив, с фруктами и шампанским. А потом будет Наш уютный и домашний корпоративчик, только этажом ниже.
И он будет сидеть рядом. Такой высокий и худой, такой задумчивый и голубоглазый, с длинными ногами и узкой Ж.
Уно моменто, сеньоре – сказал нелепый, пузатый клоун в растоптанных длинноносых башмаках. Одну руку он театрально прижимал к лацкану пиджака.
Но публика и думать не хотела смотреть в его сторону: она наблюдала сказочный полёт трапеций под самым куполом.
- Уно моменто – повторил он, прокашлявшись, и начал скакать по бортикам арены, смешно задирая колени. Но публика и думать не желала смотреть в его сторону: они наблюдали сказочный полёт трапеций.
- Уно моменто! – закричал клоун, – жеманно кланяясь и посылая воздушные поцелуи канатоходцу. Но публика и думать не хотела смотреть в его сторону: они наблюдали сказочный полёт трапеций.
- Уно моменто – пропел нелепый клоун, несколько раз кувыркнувшись через голову, а, замерев, улыбнулся накрашенными губами и забарабанил ногами по арене. Но публика и думать не хотела смотреть в его сторону: они наблюдали сказочный полёт трапеций.
- Уно… моменто… – повторил он, оседая, затихающим шёпотом.