Дай мне лишь день тишины – и к вечеру будет стих,
под конец воскресенья город становится тих,
а ко мне – неизменно – приходит убийственная тоска.
Дай мне не повод даже, а лишь намёк –
и мир, что был ярким, внезапно поблёк:
это мыши оравой добрались до лакомого куска.
Да, до того, до «грядущего», до сердцевины его, до той
части, в которой надежда; так лакомятся едой
Гаргантюа и Пантагрюэль, уплетая всё подчистую.
Да, за окном словно море шуршащие шины скорой;
да, я сижу у окна – наблюдаю весь мир, который
весь умещается в истину очень простую:
пойми, совершенно неважно, какой ты исследуешь полюс,
тебе нужен кто-то, кто будет писать: «беспокоюсь»,
тебе нужен кто-то, к кому будет смысл возвращаться.
А эти слова – анальгетик: горчаще-жгущий под языком,
на время – пока я на цыпочках, босиком,
иду, чтоб с тобой, наконец, повстречаться.
Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я - поэт,
Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
Как искры из ракет,
Ворвавшимся, как маленькие черти,
В святилище, где сон и фимиам,
Моим стихам о юности и смерти,
- Нечитанным стихам! -
Разбросанным в пыли по магазинам
(Где их никто не брал и не берет!),
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед.
Ноябрь. Земля пружинит. Натянуты провода.
Простужены пассажиры. Простужены поезда.
Состав набирает скорость. И холодно, и темно
Нам, разным сидящим порознь, смотрящим в одно окно.
Туда, в холода, в простуду, в застывшие стёкла глаз,
И каменный мрак оттуда снаружи глядит на нас.
Развилки в пути вплетая, затягивая петлю,
Он делит и вычитает, приравнивая к нулю.
Так бережно и вполсилы, покуда хватает лет,
Мы едем по старой, стылой, усталой своей земле,
По стыкам и по разъездам, сквозь дрязги и кутерьму,
Одни доезжают вместе, другие - по-одному.
Вокзалы и пассажиры вменяются по пути,
Полмира летит, полмира останется позади.
Песочное время цедит безмолвную нашу жизнь,
Мы смотрим, а поезд едет, и время за ним бежит.
Молчание наше гневно, безвыходность тяжела,
Беспомощность ежедневна, возможность понять мала...
Проносятся годы, люди, проносятся города,
Разъезды, платформы судьбы в неведомое туда.
Больные тела и души, деревья, снега, пески,
Куски облысевшей суши по двум берегам Оки.
И мёрзнут пути под снегом, в снегу утонула высь.
И мне далеко до неба, тем более до Москвы.
Я встал у дверей и вышел, зима надо мной, зима.
Спасибо тебе, Всевышний, что я не сошёл с ума.
Невидима, нелюдима, сквозь марлю чужого дня,
Чужая, ты едешь мимо теперь уже без меня.
Достоевский не читал Достоевского, Чехов не мог читать Чехова, Марина Цветаева никогда не знала горькой радости стихов Цветаевой, ты не знаешь, каково обнимать тебя, касаться твоих легких волос и, наполняясь горячей, туго рвущейся из оков жизнью, отдавать тебе эту жизнь, и счастья полной опустошенности, когда так легко не быть, потому что собственное бытие обрело куда более прекрасное вместилище – тебя, ты не знаешь.
Альбер Камю привычно обедал у себя дома, как вдруг услышал стук в дверь. «Кто там?» – спросил Камю. «И вправду, кто я? Зачем я?» - пришедшего к нему в гости Сартра настиг экзистенциальный кризис.
Не сошлось на бёдрах платье,
Юбку трудно надевать,
Я себе сказала: "Хватит,
Прекращаю срочно жрать".
Сразу села на диету
И сижу на ней весь день,
Утром нюхала котлету,
Днём смотрела на пельмень.
Ночь.Верчусь, как в преисподней,
Спать давно уже пора,
Ни за что такой голодной
Не дожить мне до утра.
Не могла же дать погибнуть
Я себе во цвете лет!
Съела торт, пирог с малиной,
Оливье и винегрет,
Съела рыбу заливную,
Вместе с супом и борщом,
Из свинины отбивную,
И потом одну ещё,
Съела брынзу, сыр Российский,
Сервелата два кило,
Съела даже Муркин Вискас…
Тут и утро подошло!
Саймон Уокс "Почему мужчины женятся"05-12-2012 01:21
С точки зрения мужика, слова «пока смерть не разлучит нас» относятся к той же категории, что и «пожизненное без права помилования», «налоговая проверка» или «сетевой кабель не подключен».
Всегда восхищала фраза "мой молодой человек". Есть в ней что-то предметно-брезгливое. "Мой любимый" - понятно, тот, кого я люблю. "Мой любовник" - понятно, тот, с кем я сплю, занимаюсь любовью. А вот "мой молодой человек" - это такая бездушная вещь. Моя квартира. Моя собака. Моя машина. Мой молодой человек. Не настолько интересен, чтобы быть любимым. Не настолько виртуозен, чтобы быть любовником. Так, человек. Молодой. Пока что мой. Мужчины, если вы чей-то "молодой человек" - это повод для депрессии. Серьезно.
От любви до безумия пара шагов.
Та же пара шагов от порока до власти.
Счастье - это когда понимают без слов.
Если этого нет - значит, это не счастье.
От любви до потери - минута в пути,
И минута в пути от разлуки до встречи.
Счастье - это когда ты не можешь уйти.
Если можешь уйти - значит, хвастаться нечем.
От любви до безумия - сутки бежать,
Друг до друга бежать, распадаясь на части.
Счастье-это когда тебе нечем дышать.
Если это не так - значит, это не счастье.
ты кидаешь монетку в море
и неважно - орел или решка,
и неважно - какой твой номер,
ты святой, или падший грешник,
сколько стоят твои ботинки,
и какой у них завтра маршрут...
ты сейчас человек с картинки.
только здесь и сейчас - только тут.
ты бросаешься молча в волны
и неважно - о чем молчишь.
почему тебе было больно,
почему же ты не кричишь,
кто последний тебе "доброй ночи"
написал в пустом эсэмэс...
ты становишься тем, кем хочешь.
ты вот так вот снимаешь стресс.
у тебя свое море внутри,
и монеты звенят в правом кармане.
только вглубь никогда не смотри -
там все то, что тебя так манит.
- Но можно сказать, что, после того как мы покинули море, прожив в нем много миллионов лет, мы как бы взяли океан с собой. Когда женщина собирается родить ребенка, у нее внутри имеется вода, в которой ребенок растет. Эта вода почти точно такая же, как вода в море. И примерно такая же соленая. Женщина устраивает в своем теле маленький океан. И это не все. Наша кровь и наш пот тоже соленые, примерно такие же соленые, как морская вода. Мы носим океаны внутри, в своей крови и в поту. И когда мы плачем, наши слезы – это тоже океан.