Это цитата сообщения mimo Оригинальное сообщение

..

Иногда кажется, что слова измучены, что мы совсем их истаскали, истерли в пыли.Так ароматная слойка с повидлом, упав на землю и извалявшись под ногами прохожих, кажется сероватым куском камня.Сытые голуби с радужными шеями курлычут и рвут ее на части, набивая зоб.И тогда становится понятно, что это не камень, а булка, только несколько потрепанная, повидавшая виды, обкусанная.
Кто-то пнет её ногой, и она отлетит к другим голубям или воробьям-пронырам, с удвоенной силой рвущим на части сдобную плоть.
Когда наблюдаешь за терзанием булки птицами, почему-то создается устойчивое впечатление, что эти пернатые злы, агрессивны и готовы урвать кусок любой ценой.
Я четко представляю эту картинку - булку и птиц, ее клюющих, когда вижу на сетевых просторах какие-то бурные обсуждения, будь то смерть Ельцина или перенос памятника неизвестному солдату.Булка-тема одна, клюющих много, каждый считает своим долгом отщипнуть кусок - декларировать свою позицию по тому или иному вопросу.Забудут про Ельцина, неизвестного солдата, непременно подоспеет следующая тема, на которую накинутся с новой силой.
Нет, я не против дискуссий как таковых, но зачастую такие массовые обсуждения носят агрессивный характер, где с Ельцина тут же переходят на личности и все сводится к банальной перепалке. И булка валяется в стороне, забытая и никому не нужная, а голуби курлычут и выпячивают зобы.

Фотографии Breadseed : Виды Парижа

Был в феврале 2006-го в Париже, сделал несколько фотографий.

Фотографии Breadseed : Виды Парижа

Был в феврале 2006-го в Париже, сделал несколько фотографий.

Фотографии Breadseed : Виды Парижа

Был в феврале 2006-го в Париже, сделал несколько фотографий.

Фотографии Breadseed : Виды Парижа

Был в феврале 2006-го в Париже, сделал несколько фотографий.

Фотографии Breadseed : Виды Парижа

Был в феврале 2006-го в Париже, сделал несколько фотографий.

Обедал сегодня с Давидом в "Максима-Пицце". Заговорили чего-то о малине. И мне вспомнилось давнее.

Все мое детство и юность прошли в небольшом поволжском городе Нкбш., куда родители перебрались из Бийска при первой же возможности, когда закончилась обязаловка распределения. Бабуля и дедуля помогли им обменять квартиру в Сибири на половину коттеджа в Нкбш., где мы и прожили до 83-го.

Двухкомнатное жилище. Почти убожество по нынешним меркам и очень даже ничего по прежним. Небольшой огород, сад с парой яблонь и вишнями, малинник в палисаднике. Во второй половине коттеджа жила большая семья Ремизовых, как выразился бы Гей-удолбаный-в-хлам - гопники. Неплохие, в общем, пролы. У них были в совершенно зеркальном отражении такие же огород, сад и палисадник.

Окна моей комнаты выходили в малинник. С какого-то времени в малиннике поселился сверчок, начинавший верещать аккурат, когда родители загоняли меня в постель. Его визги напрочь отбивали сон (вообще, с детства меня периодически мучает бессоница, и я панически боюсь этой пытки). Я нашел способ, как с этим бороться. Перед тем, как лечь спать - кидал пару булыжников в кусты малины, так, чтоб было побольше треску. От нервного переживания сверчок обычно надолго замолкал, и я успевал заснуть.

* * *

А вот еще воспоминание, чем-то напоминающее предыдущее(относящееся примерно к тому же времени).

У Ремизовых была собака, Шарик, что-то вроде шпица, белесовато-грязная. Прошло лет 30, но помню ее, как сейчас. Так вот эта тварь любила бесконечно гнусно лаять по ночам, раздражая родителей. Отец выходил среди ночи на крыльцо и для успокоения швырял камень в гадину. Обычно попадал, т.к. гадина, хоть и содержалась не на привязи, но лаять ночами предпочитала, сидя на одном и том же месте рядом с будкой.

Еженочная тренировка привела к тому, что отец настолько отработал мастерство метателя, что попадал в собаку загодя с вечера приготовленным камнем, уже не глядя, да и толком почти не проснувшись.

Я приведу здесь три стихотворения о войне без комментариев.
[quote][i]

К.Симонов
* * *
А. Суркову

Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,

Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.

Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,

Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.

Ты знаешь, наверное, все-таки Родина -
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.

Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.

Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.

Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала:- Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.

«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.

По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.

Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,

За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.

1941

К. Симонов

Если дорог тебе твой дом... (1942)


Если дорог тебе твой дом,
Где ты русским выкормлен был,
Под бревенчатым потолком,
Где ты, в люльке качаясь, плыл;
Если дороги в доме том
Тебе стены, печь и углы,
Дедом, прадедом и отцом
В нем исхоженные полы;

Если мил тебе бедный сад
С майским цветом, с жужжаньем пчел
И под липой сто лет назад
В землю вкопанный дедом стол;
Если ты не хочешь, чтоб пол
В твоем доме фашист топтал,
Чтоб он сел за дедовский стол
И деревья в саду сломал...

Если мать тебе дорога —
Тебя выкормившая грудь,
Где давно уже нет молока,
Только можно щекой прильнуть;
Если вынести нету сил,
Чтоб фашист, к ней постоем став,
По щекам морщинистым бил,
Косы на руку намотав;
Чтобы те же руки ее,
Что несли тебя в колыбель,
Мыли гаду его белье
И стелили ему постель...

Если ты отца не забыл,
Что качал тебя на руках,
Что хорошим солдатом был
И пропал в карпатских снегах,
Что погиб за Волгу, за Дон,
За отчизны твоей судьбу;
Если ты не хочешь, чтоб он
Перевертывался в гробу,
Чтоб солдатский портрет в крестах
Взял фашист и на пол сорвал
И у матери на глазах
На лицо ему наступал...

Если ты не хочешь отдать
Ту, с которой вдвоем ходил,
Ту, что долго поцеловать
Ты не смел,— так ее любил,—
Чтоб фашисты ее живьем
Взяли силой, зажав в углу,
И распяли ее втроем,
Обнаженную, на полу;
Чтоб досталось трем этим псам
В стонах, в ненависти, в крови
Все, что свято берег ты сам
Всею силой мужской любви...

Если ты фашисту с ружьем
Не желаешь навек отдать
Дом, где жил ты, жену и мать,
Все, что родиной мы зовем,—
Знай: никто ее не спасет,
Если ты ее не спасешь;
Знай: никто его не убьет,
Если ты его не убьешь.
И пока его не убил,
Ты молчи о своей любви,
Край, где рос ты, и дом, где жил,
Своей родиной не зови.
Пусть фашиста убил твой брат,
Пусть фашиста убил сосед,—
Это брат и сосед твой мстят,
А тебе оправданья нет.
За чужой спиной не сидят,
Из чужой винтовки не мстят.
Раз фашиста убил твой брат,—
Это он, а не ты солдат.

Так убей фашиста, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоем дому чтобы стон,
А в его по мертвым стоял.
Так хотел он, его вина,—
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его пусть будет вдовой.
Пусть исплачется не твоя,
А его родившая мать,
Не твоя, а его семья
Понапрасну пусть будет ждать.
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!



Николай Заболоцкий

* * *

В этой роще березовой,
Вдалеке от страданий и бед,
Где колеблется розовый
Немигающий утренний свет,
Где прозрачной лавиною
Льются листья с высоких ветвей,—
Спой мне, иволга, песню пустынную,
Песню жизни моей.

Пролетев над поляною
И людей увидав с высоты,
Избрала деревянную
Неприметную дудочку ты,
Чтобы в свежести утренней,
Посетив человечье жилье,
Целомудренно бедной заутреней
Встретить утро мое.

Но ведь в жизни солдаты мы,
И уже на пределах Читать далее...

[236x296]
Я не так давно, совсем недавно, веду этот открытый дневник, даже сам толком не понимаю, зачем. Наверное, удовлетворяю свою страсть к публичному писательству, страсть, которая в силу жизненных обстоятельств не может быть иным образом реализована. Я вижу, что подавляющее большинство авторов блогов младше меня в два и более раза, поэтому наверняка многое из написанного мной кажется им присыпанным пылью, что ли. Почти уверен, что это так.

Несмотря на все достоинства (коих большинство), юность имеет один существенный недостаток - недостаток знания. Под знанием я здесь понимаю жизненный опыт, опыт чувствования, впечатления и т.п. Этот недостаток, конечно же, легко устраняется самим ходом жизни, однако есть обстоятельства, имеющие непреодолимую силу, например, знакомство с людьми, которые уже умерли, и общение с которыми для совсем молодых поэтому просто невозможно.

Не так давно один мой коллега, 23-х лет от роду, сказал, что наше время замечательно тем, что наконец-то стали снимать правдивые фильмы о войне. Привел пример "Списка Шиндлера", что-то наше отечественное. Меня это так удивило, потому что для меня фантастичность, нереалистичность и в подавляющем своем большинстве бездарность современных военных лент была очевидной. А потом я понял, в чем дело. Причина в том, о чем я написал выше: те, кому сейчас меньше 25-ти просто нне знакомы с ветеранами Великой Отечественной. Для людей моего поколения - это реальные люди, с массой из которых мы были знакомы лично. К слову сказать, отец одной девчонки из моего класса был фронтовиком, дочь у него была поздним ребенком. В моем детстве и юности ветераны были еще даже не пенсионерами, во всяком случае, еще очень многие из них.

Для меня война так тесно связана с воспоминаниями бабули, отца, шефа. В очень малой степени с воспоминаниями деда, который разговорился единственный раз в моей жизни, за два года до смерти в 83-м, 22-го апреля, в день, когда меня приняли в пионеры. Однако весь фон детства и юности связан с людьми на себе протащившими этот многолетний кошмар бойни и восстановления.

Вообще, война может описываться прямо противоположно ее участниками и свидетелями. Для моего шефа, Владимира Робертовича Линде, ушедшего на войну в 42-м сразу по окончании школы, война была (несмотря на всю ее трагедийность) самым большим в жизни приключением. Да это и естественно, потому что ему было только-только 18, когда он попал на фронт, и чуть более 21-го, когда война закончилась. Дед же молчал о войне, как об ужасе, потому что, уходя добровольцем летом 41-го он оставил дома жену и двух детей, старуху-мать (так и умершею, не дождавшись его с фронта, в 42-м), незамужнюю сестру. Он был единственным кормильцем, да еще в ноябре 42-го родился мой отец (в начале 42-го дедову часть переформировывали недалеко от родных мест, узнав об этом, к нему приехала моя бабушка - в результате появился на свет мой отец).

Я хочу привести здесь воспоминания своего шефа о войне, которые были опубликованы в небольшой книге, выпущенной нашим Институтом в 97-м ко Дню Победы. Книга была подготовлен к изданию еще в 91-м и состояла из рассказов ветеранов войны-работников Института. Я думаю, что все понимают, что такое был 91-й и несколько последующих лет. Короче, найти средства на издание книги удалось только к маю 97-го. Ее тираж был 300 экземпляров. В основном их раздали авторам сборника. Один экземпляр я по просьбе ветеранов отвез в Библиотеку Великой Отечественной войны, что на Поклонной горе. Как полагается, один экземпляр должен был быть отослан в Ленинскую библиотеку. Шеф написал интересно, я думаю, что если у кого хватило терпения дочитать до этого места, тот прочитает и рассказ шефа.

[quote][i]

В. Р. ЛИНДЕ

ПОД СТАРОЙ РУССОЙ

Лето 1991 .года: полвека прошло с начала Отечественной войны. Общественные организации Старой Руссы пригласили на встречу ветеранов частей, участвовавших в боевых действиях под городом. Ранним утром приехали и мы — группа москвичей — ветеранов 43-й гвардейской латышской стрелковой дивизии.
Нас встречают на станции с автобусом и предлагают ехать в гостиницу «Полнеть» — досыпать.
Какое тут спать! Нам хочется поскорее увидеть город, где в молодости пришлось пережить самый для нас тяжелый период войны, город, за который пролито столько крови, но который был окончательно освобожден без нашего участия.
...25 тысяч жителей, два завода химической аппаратуры, знаменитый грязевой курорт, прекрасно сохранившийся деревянный двухэтажный дом Ф. М. Достоевского, действующие восстановленные церкви.
Непривычно чистые улицы, ухоженная зелень. Даже индивидуальные дома на окраинах в образцовом состоянии, раскрашены затейливыми узорами, перед фасадами — обилие цветов, нигде ни хлама, ни соринки — видимо, сказывается вековая культура русского Севера, не знавшего татаро-монгольского ига.
Много водных пространств: в центре Читать далее...

[260x160]
По поводу всего происходившего на протяжении всего последнего месяца я могу вспомнить лишь старую русскую пословицу
МЕРТВЫЕ СРАМУ НЕ ИМУТ

Вообще, стыд - это удел живых.

Моему деду здесь всего 29 лет.

Иногда мне неловко сравнивать себя с этим поколением. Мы, все-таки, в подметки им не годимся.
[700x680]

Специально поместил не пафосное фото.
[693x700]

[485x699]
Завтра День Победы. Как-нибудь я напишу что-то о войне как я ее себе представляю, но сейчас хочу опубликовать письмо своего деда жене, моей бабуле, написанное в августе 1942-го. Я полностью сохранил стилистику и орфографию.

22 августа 1942 г.

Здравствуй моя дорогая Нинуля!
Сталик, Эммочка, Маша, Валентина и Вера!

Нинуля, сообщаю, что сегодня я получил открытку, написанную от 13.8.1942 – о чем благодарю. Сообщаю, что про Зеймерта мне ничего неизвестно. Он остался в Донбасе, когда мы оттуда уезжали на фронт, к центру; в то время, как мы полагали мы едем в тыл ближе к дому, а оказалось, что прямо сомкнулись с немцем. Он в это время прорвал нашу оборону Юго-Западного фронта. Зеймерт был оставлен командовать батальоном для того, чтобы дождаться одного командира из отпуска и вместе с ним следовать за нами, но как тебе известно, что случилось.

Теперь Вам известно, что Донбас оставлен, и какова судьба Зеймерта – не могу фантазировать. Вероятнее всего он отошел с нашими войсками, если только не остался в плену, но так как ты пишешь, что от него получено письмо за 8 июля, то надо полагать, что он где-нибудь в Армии – Коновалов, Проценко, Кашканов все живы и здоровы. Всех я видел после переправы нашей бригады через Дон. Кашканов пропадал вместе <…> дней 20. Мы думали, что их убило где-нибудь или попали в плен. Но нет! Все в порядке. Никого из нас во время бомбежки и похода не ранило.

А так-же и в настоящее время живы и здоровы. Проценко имея, вообще слабое здоровье, немного хандрил. Я по-прежнему себя чувствую ничего, только чертовски скучаю по Вас. Беспокоюсь о твоем здоровье Нинуля, у тебя слабое здоровье и прошу, много не задумываться а то как ты пишешь, как только от меня долго нет писем так <…> в постель не ложишься и так думаю ты мне не признаёшься, наверное, даже хвораешь. Ненужно, милая, расстраиваться, мало ли по какой причине не бывает долго от меня писем. Война, а поэтому и почта может попадать под курьезы.

Ты спрашиваешь, как у меня было настроение, когда нас бомбил. Опишу, познакомься с моими открытыми мыслями. Утро. Это было 6 июля 1942 мы едем в эшелоне с юга прямо на север беспечно себя чувствуя, не задаваясь мыслью ни на минуту о возможной опасности, и тем более, как мы понимали едем к центру, на север, едем от фронта километров 200, а это тыл – пили, ели, шутили, всевозможные планы каждый строил вот де-мол буду ближе к дому и т.д. (я перед выездом тебе в одном письме по этому поводу намекал, что едем в тыл ближе к дому)

[надпись на полях: Целую Сталика и Эммочку]

вдруг!.. недалеко % проследи по карте с юга железная дорога проходит западнее Волги на север % не доезжая на этом пути первый большой город (областной) где в эти дни были ожесточенные бои – поезд остановился в поле. В чем дело? Оказалось в метрах 200 – 300 от паровоза с воздуха разбомбили пути. Мы обратно проехали немного – 4-5 км остановились. Тут-то и пошли наши муки; то «воздух» - значит аэропланы, то по «вагонам» так целый день, с утра до поздней ночи. Убегали то в придорожные кусты, то в поле. В одно из таких злосчастных обстоятельств меня застало лежачим под деревом какое оно было и как окапываться ножем перочинным я писал.

Идут аэропланы вражеские в пике % слышно, сами не видим. Лежал в кустах % Жду взрыва бомб Лежу и думаю, где упадут: Неужели рядом со мной? Тогда меня ранит. Нет! Не может быть. Они должны упасть в стороне от меня, а потом когда они с воем приближаются к земле, так становится мертвецки спокойно и безразлично, мне кажется в эту секунду человек мало способен думать, или он ждет смерти или направляет ее он в сторону. Я почему то в это время думал о тебе о детях и думаю, не может быть чтоб меня убило. Я очень и очень беспокоюсь и беспокоился – как моя Нинуся может без меня жить. Вдруг! …. взрыв!!! я оглох на минуту…..жив!!!

[Далее письмо неожиданно заканчивается на полях: Жди продолжения моих мыслей. Крепко целую твой подпись]


Два пояснения. Я так понял, что дед знаком % выделял обстоятельства, использовал его, как скобки. В двух местах я не разобрал слово, я обозначил их <...>

One should always be in love. That is the reason one should never marry.

And I have nothing to add to this sentence.

Вот кто бы из обыкновенной публики поверил, что это стихи Маяковского ("Романс" из поэмы "Про это"):


Мальчик шел, в закат глаза уставя.
Был закат непревзойдимо желт.
Даже снег желтел в Тверской заставе.
Ничего не видя, мальчик шел.
Шел,
вдруг
встал.
В шелк
рук
сталь.
С час закат смотрел, глаза уставя,
за мальчишкой легшую кайму.
Снег,хрустя, разламывал суставы.
Для чего?
Зачем?
Кому?
Был вором-ветром мальчишка обыскан.
Попала ветру мальчишки записка.
Стал ветер Петровскому парку звонить:
- Прощайте...
Кончаю...
Прошу не винить...

Никогда бы не поверил, скажи мне кто тогда, в 20 лет, когда я читал это впервые, что и мне все-все-все это доведется пережить самому.

Очень люблю стихотворение Евтушенко, на которое написана песня из «Служебного романа»:

Нас в набитых трамваях болтает,
Нас мотает одна маета,
Нас метро то и дело глотает,
Выпуская из дымного рта.

В светлых улицах, в белом порханьи,
Люди, ходим мы рядом с людьми,
Перепутаны наши дыханья,
Перемешаны наши следы.

Из карманов мы курево тянем,
Популярные песни мычим,
Задевая друг друга локтями,
Извиняемся или молчим.

По Садовым, Лебяжьим и Трубным,
Каждый вроде отдельным путем,
Мы, не узнанные друг другом,
Задевая друг друга, идем,
Задевая друг друга, идем.

Действительно, зачастую единственным свидетельством того, что мимо нас проскользнула чья-то судьба, остается это ощущение задетости локтем, чья-то нога, наступившая на твою ногу, или разговор в поезде.

На меня произвела сильное впечатление одна встреча в поезде из Петербурга в Москву, случившаяся в июле или августе 2004 г. в тот муторный недолгий период моей работы на Х…зу, когда расстроенность дел довела меня до нервного тика. Номинально немецкая, компания оказалась совершенно арабским бардаком, вследствие того, что этот семейный бизнес управлялся членами семьи Алам…ги, немецкими иммигрантами иранского происхождения. Это, в общем-то, к делу не относится, за исключением того, что та моя поездка из питерской штаб-квартиры в Москву проходила уже в твердой убежденности, что надо уходить из компании.

На кресло рядом со мной сел пожилой, лет 50-ти, человек. Мы познакомились и проговорили всю дорогу до Москвы. Его звали Дмитрий Григорьевич Ле…хин, в то время он владел не очень процветающим колбасным заводиком в Рязани. За эти несколько часов я узнал, что у него парализованная старуха-мать, за которой он ухаживает сам. Что у него есть брат в Америке, который одно время стал миллионером, играя на акциях, а затем буквально в один час разорился. Что бизнес у него не ладится, управляющие приворовывают и т.п. Обычный вагонный разговор случайных попутчиков. Дмитрий Григорьевич производил впечатление немного усталого, но настроенного на лучшее человека. Оказалось, что он искренне верующий и серьезно помогает церкви в своем приходе. Естественным для России образом разговор перешел на философские темы добра и зла.

В то время я находился под сильным влиянием книги «Белые одежды». К слову сказать, что как сама книга, так и ее экранизация – замечательные. Костик (о нем я расскажу как-нибудь позже), увидев, что я взял прочитать «Белые одежды» (это было в 96-м за несколько недель до его гибели), сказал, что это прекрасная книга, которую он читал с карандашом в руке, выписывая отдельные места. Книга «гремела» в конце 80-х, но, так случилось, что у меня руки дошли до нее лишь в 96-м. Тем не менее, хоть и с запозданием, я был просто потрясен этой вещью. Мне кажется, что человеку не из мира науки никогда до конца не понять этого произведения. Впрочем, Костик, тоже «впечатленный», был как раз не из науки.

У Мишеля Рио в «Архипелаге» один из героев, библиотекарь, говорит, что ни одно философское построение никогда не заменит ни по значимости, ни по впечатлению хорошо рассказанной истории. «Белые одежды» – пример подтверждения этой мысли.

В самом начале книги на вечеринке у парализованной актрисы состоялся разговор о том, что первично (абсолютно): добро или зло. Очень интересный разговор. Утверждалось, и с этой мыслью я согласился, что зло абсолютно, а добро относительно. Был приведен простой пример: идет по улице человек, и ему на голову падает кирпич. Что это – зло? Конечно же, зло в любом случае. А если этот человек был Гитлер? И в этом случае зло становится добром, оставаясь при этом все равно злом. Как там у Булгакова, «я та сила, что вечно творит зло, но совершает добро…» (более-менее точно процитировал). Таким образом, получалось, что в иерархии зло «первичнее» добра. Мысль эта поставила с ног на голову все мои представления о добре и зле, по большому счету почти оруэловское «зло – это добро», логически доказанное к тому же, определяло к моменту разговора с попутчиком систему моих нравственных ценностей.

Вот об этом-то я и рассказал Дмитрию Григорьевичу. Он посмотрел на меня с какой-то добротой и болью во взгляде и сказал: «Все-то у вас [атеистов] так. А вы никогда не думали, почему этот кирпич упал на голову этому человеку?»

Мне кажется, в вопросах морали правда всегда будет на стороне верующих людей.

Примерно к тому же времени, что и размещенная сегодня фотография (88-90-е гг.), относится один странный написанный мною стишок:

Кто скажет больше - тот умрет,
А, впрочем, сдохнет и молчавший.
И был заткнутому кричавший
Уравнен нынче.
Вот так вот.

Кто был не прав - не станет правым.
И идиот ведь - идиот.
И мы не переменим нравы.
И будем правы.
Вот так вот.

Какая-то рахметовщина, раскольниковщина и бесовщина. Помнится, замышлялось что-то вроде поэмы в этом стиле. Странность подросткового периода - в его обыденном экстремизме. Стремление поломать все - сродни младенческому стремлению разобрать игрушку.

[516x699]
Позавчера вечером вернулся домой от родителей , отмахав за 15 часов больше тысячи километров. Три раза пришлось пообщаться с гаишниками, общение стоило некоторого количества денег. Привез из дома свое фото от 1990 г. Мне нравится эта фотография, поэтому решил поместить ее в дневник. На ней мне всего 19 с небольшим лет.

Шеф увлекся химией хоть и сразу, но довольно случайно. Как-то он помогал своему старшему школьному товарищу приготовить раствор то ли для проявления фотопластин, то ли для закрепления фотоизображения. По-моему, это был раствор цианистого соединения железа. Мне сейчас лень лезть в справочники, чтобы точно описать всю химическую подоплеку, но суть была в том, что при перемешивании раствора блестящей металлической палочкой последняя неожиданно окрасилась в красный цвет вследствие электрохимической реакции с выделением железа. Шеф, тогда еще совсем мальчишка, был настолько потрясен увиденным, что враз и на всю жизнь влюбился в химию. Я был свидетелем того, что любовь эта была взаимной.

Владимир Ро...вич учился в привилегированной архангельской школе. Его отец, латыш по национальности, был крупным партийным работником, председателем областного комитета партийного контроля (сейчас я уже и не помню, как это тогда точно называлось, короче, рабкрин). В Сибири он оказался благодаря царской ссылке (был профессиональным революционером) и, влюбившись в эти места, так там и остался.

Шеф как-то вспоминал, что, уже состоя в школьном химическом кружке, они с товарищами решили синтезировать тринитроглицерин. Приготовили нитрующий состав (азотная + серная кислоты), поставили его на ледяную баню, смешали с глицерином... Через некоторое время верхний слой жидкости в колбе представлял собой медленно покачивающийся маслянистый 100%-й нитроглицерин. Миллилитров сто-двести... Тут только до детей стало доходить, что они получили не продукт, а проблему его утилизации, как сказали бы сейчас. Подростковый пофигизм все же сделал свое дело. В хим. лабораторию вошла школьная уборщица (а может и была вызвана), чтобы убраться за детишками. На вопрос, что делать с колбой, в которой был нитроглицерин, ей было сказано, что колбу-де надо просто выбросить в окно. Что она и исполнила.

Взрыв был такой силы, что двухметровый сугроб под окном как корова языком слизала, а стекла в окнах ближайших домов, выходящих на улицу, вылетели. Одним из пострадавших таких домов было здание областного НКВД. Дело было в середине 30-х.

В связи с тем, что все виновники были детьми высокопоставленных чиновников, историю замяли.

Только что смотрел программу "Время", и в ней, в сюжете, посвященном развитию машиностроения, прозвучало выражение "точки роста". Слова эти живо напомнили мне одну смешную историю, связанную с шефом. Возможно, я когда-нибудь включу ее в повесть о нем.

Случилось это, как и почти все, о чем я пишу здесь, достаточно давно, в 96-м или 97-м годах. Академик Ш...лов организовал очередной семинар, посвященный общим проблемам науки. На этот раз он (семинар) был посвящен проблеме роста численности человеческой популяции. Так как докладчиком был Сергей Петрович Капица, в зале был аншлаг, что случалось довольно нечасто. Мы с шефом (точнее, последнее время даже скорее я) обычно не пропускали семинары. Для шефа это было даже, как мне казалось, странно, потому что всем была известна взаимная неприязнь между шефом и академиком. Впрочем, это к делу не относится.

Доклад закончился, началась дискуссия. Один из выступавших, тоже регулярный посетитель семинара, математик, кажется, отличавшийся чрезвычайно сложной манерой выражаться на очень правильном русском языке, и производивший оттого впечатление (оставшееся у меня до сих пор) то ли гения, то ли сумасшедшего, очень долго говорил на тему динамики роста численности населения планеты. Он говорил о неких географических центрах на планете, где численность населения растет особенно бурно. Он называл эти центры точками роста. Он говорил также о перетекании населения из этих точек в другие географические области и зарождении новых точек роста. Он называл эти потоки человеческой популяции перколяцией. И все его выступление было сплошное повторение: перколяция - точки роста, точки роста - перколяция... Шеф сначала молча терпел, но потом, не выдержав, принялся бормотать: "Дурак. Какой дурак!" А затем выдал, медленно, но твердо выговаривая каждое слово: "Точки роста находятся на теле бабы."

Я сидел на втором или третьем ряду и смеялся, закрывая рот ладонью, минут пять...

Вот такая история.