Вторя гроза. Всё сметает. Пока курила на балконе, вспомнила, как раньше мы ели с папой за столом в грозу, и папа говорил, что от первого сверкания нужно отсчитывать раз, два, три пока не громыхнет. Это и будет значить, близко ли гроза. Я все это вспомнила. Четыре. Близко.

Детский доктор сказал «Ништяк!»
[605x261]

Прошлое.
«Сегодня мне были подарены мои любимые подсолнухи. Целый букет.
Спокойствие и прилив счастья…


Было изобретено средство от депрессии и головной боли. Это ничто иное, как мытьё полов и прочего хлама в квартире. После двухчасового мытья я впервые задумалась о пользе такого средства. Как для себя, так и для здоровья, и для дома. Вобщем, когда силы душевные покидают и хочется выкинуть всё и всех из окна – просто пересиль себя. Если моя теория окажется верна, всё будет очень чисто.

Вчера я написала пост ночью, но сегодня, подумав, решила его не опубликовывать – уж слишком иллюзорно и жестоко всё написано. Однако поэтично. Хотя напишу, может. Просто вчера мне мир казался иначе, чем сегодня. Так становится каждый раз, когда я пытаюсь принять окончательное решение и когда, как мне кажется ,я твёрдо убеждаюсь в чём-то. Но новый день приносит новые раздумья, и прошлое становится неправильным, ставятся под сомнения какие-то истины, идёт переоценка ценностей. Это происходит так часто и порой незаметно, что когда думаешь – эка я изменился – и начинаешь размышлять над этим.

Я слишком поздно ложусь спать, и вынуждена коротать тихую ночь за каким-нить занятием.
В преддверии дня рождения матери я решила в отсутствии денег сделать подарок руками. А точнее, нарисовать. По-хэндмэйдив, решила на конверте с открытки вставить её фотки с юга с серёжками из шишек. И кой чего нарисовать красками. Так небрежно, по-детски. Детские мои иллюзорные мысли нашли воплощение на бумаге. Затем решила давно заготовленное поздравление на французском применить в действительность, написала плакат, и легла спать без страха, довольная.

А ещё недавно я порылась в бедламе своей комнаты, обнаружила свои рисунки, действительно хорошие рисунки, старого знакомого портрет. Хотела сфотать и выложить в инет, но фотег увезли надолго.

Часто читаю стих «окрасился декабрь в цвет детского утренника…». Хочу, чтоб был в моём дневнике. А вообще, не всё, наверно, так плохо, как порой кажется…»

27 августа 2007г

Удаленный дневник
после первой записи об удалении он просуществовал ещё месяц.

В последнее время читаю свои прошлые дневники. Сильно. Очень сильно порой написано.

Мне кажется, я задолбала вас своими постами? Прекращаю.

[275x179]
Если слушать джа дивижн под пиво, кажется, что они Гера Моралес так грустно поет, о расплывчатом жизненном пути, о каком-то песке жизни. Цветные шарики, летящие в небо.

Мы с тобой помеченные шарики. Тяжелые, из какого-нибудь металла, который не считается благородным. Со штрих кодом, выбитым по боку. Даем тень на стол, эту тень я рисовала на уроках изо в школе классе в пятом, может шестом.

Мне только снилась весь сон бабушка. Мы смеялись, я была у неё дома. С семьей. И посередине сна до меня доходит, что эту бабушку мы похоронили в прошлом году. Сознание смешивается.

Я чертовски устала. У меня есть мятые шторы, продрогшие ноги, желание забыться и пол-второго ночи. Писать про себя я тоже устала, но ничто не пишется так дерьмово и в тоже время красиво, как собственные заморочки.
А (мате)риальность наступает семимильными шагами, поглощает не разжевав.
Давай, давай, доверяй подлецам, пей с жадными и слушай глупых. Меня не предает моё чутье – из газет выходят настоящие люди, с грязными мокрыми ботинками вступая на линолеум.

[285x190]
О семье.
Мы с мамой такие разные, хоть и похожи внешне и некоторыми словечками-повадками. Маму очень волнует брат, а папа дарит шоколадки мне. Маме важно, чтобы семейные деньги были при ней, а отец распоряжается своими деньгами сам. Я понимаю и маму, и папу. Я их люблю одинаково, я дорожу ими одинаково. Маму очень волнует, что личная жизнь брата не складывается, что в семье нет к нему доверия, уважения. Она сейчас сидит и спрашивать меня, почему же у него все так плохо. Ведь у меня по её мнению лучше. Но ведь и у брата в 18 и далее лет до 25 было всё: и друзья, и девушки. Мама сейчас говорит об отце, о том, что теперь у неё произошла переоценка ценностей, и теперь стало не важно, что отец умнее её, теперь мама говорит о заботе в семье. Что возможно, вернуть все назад семейной жизни их не сложилось бы. А так на самом деле мечтают многие, думают многие. Прожив что-то, какой-то период жизни зачастую хочется что-то поменять. Помню, на пост о том, что я сожалею, что так плохо знаю некоторые школьные предметы, что не усваивала их как положено, Мигель сказал, что хорошо, что я жалею только об этом, только о малой части.
Мама плавно переводит свое внимание на хомяка неподалеку, вспоминает прошлое лето и мои мытарства с хомой. Да, этот зверь действительно забавный.
А походу, мать смирилась уже с жизнью такой, какой она её себе не представляла лет, допустим, двадцать пять назад.
На самом деле все наши разговоры сводятся плавно к каким-то взаимным упрекам. Я не знаю, почему.
«Если ты позволяешь себе ругаться матом, не важно на кого, то значит, и с тобой можно так разговаривать. Если ты не приходишь на встречу, динамишь, значит и к тебе могут не придти. Нужно понимать, что как ты себя ставишь, так к тебе и относятся. Я очень многое поняла, совсем недавно, так что если к тебе плохо относятся, это не говорит о том, что все вокруг такие плохие, завистники, это значит – ты это заслужил. Абсолютно точно и верно.» – это я объясняла маме на тему (всеобщего) презрения к брату.
Мама часто оперирует таким понятием, как «уклад семьи». Типа потому что все привыкли к одному отношению к определенному члену семьи, и если он сменит свое поведение, то вызовет гнев, короткое негодование и самые неожиданные реакции. Не считаю «уклад семьи» существующим. Все можно менять, но осторожно.

«Любовь, ненависть – какая разница – мы же родственники», - я услышала эту фразу в одном комедийном сериале, так, между прочим. Но она как никогда отражает отношения среди родственников.

Я каждый раз возвращаюсь к тебе, я ищу пристанища именно там. Что пытаюсь найти – не знаю. Потому что единственной иллюзией, так захватившей меня, являешься ты, образ тебя, не увижу, не потрогаю даже при желании. Я каждый раз вижу новые строчки, которые раньше не показывались, ждали своего часа. Мне очень страшно. За тебя и за себя. И эта недосказанность теперь никогда не разрешима, однажды загрузив, я почему-то осталась. Сильнее, больше, больнее. Я уйду, я обязательно уйду, дайте мне время.

За такими хочется идти, они подают самый последний пример. Привычку жить на грани, чувствовать острее и играть с воображением. Бэдтрип воображения.

Ветряные мельницы.
редактировать запись редактировать метки в избранное рассказать другу отслеживать
На улице воздух сладкий – весенний. И солнце – как карамелька. Асфальт хочется потрогать руками, помять - как будто он из глины. И на стеклах – все больше видны разводы от высохших капель. И пыль на лучах солнца - видна. А теплые потоки воздуха – по легким – в клетки. Мне хочется попробовать эту погоду на вкус, подержать на языке запутавшийся ветер, приложить к телу теплое очарование желтой карамельки, чтобы высохнув, кожа была сладко-липкой. Я чувствую, что началась весна – и глаза поражены закатами.

Все тысячу раз меряно-перемеряно, все обхожено, испытано, описано, обсмотрено, оценено. Человечество уже открыло все, что можно.

Ему хочется пить, он жадно, обезумевши, всасывает каждую капельку, каждую влагу. Его слова растворяются в пространстве, и мой мозг не хочет чувствовать вибрацию от них. Его не существует, я его сама придумала, почти как та «шизофреничная» девица. Он без рода и имени, бестелесное создание, которое образует форму только когда я о нем думаю. Он меня не подводит и не спасает, ему все равно и его не касается моя жизнь. А его жизни нет, о чем он думает, я не знаю.

[389x259]
Стол, ручка, отец, учебники, звуки, отчаяние, крайняя степень негодования. Мне обычные вечера ни к чему, я спокойная и почти смирившаяся с такими ними. Почти, потому что пишу ещё. Было бы даже легче накричать, что-нибудь разбить. Я все перевожу в юмор, стараюсь обыграть ситуацию. Кто понимает? Мне больно.

Мать видит все беды в Интернете. Мне очень жаль её, я не хочу спорить. Я её люблю, я всех их люблю, как не получается наладить жизнь. Они меня тоже любят. Только очень больно любят. До слез, до отчаяния, до хрипоты. Моей.

Курю. Курю. Курю. Просто чтоб занять себя.

Хочется прижаться к чему-нибудь холодному.

[441x294]
Каждый о своем.
Я всегда открываю лист и смотрю. Мне сложно что-то начать писать. Это почти как когда давно-давно не видел друга, а он приезжает, и вот вы сидите в кафешке какой-нить. И так натяжно разговариваете, хотя оба знаете, что это натяжно. Выпив по паре бутылок, начинаете вспоминать прошлые годы и оба втягиваетесь надолго. Мое писание такое же.

Сегодня стояла на остановке, но потом посчитала деньги и пошла пешком. Другие подумали, что так сделала, потому что денег не хватило. На самом деле я просто люблю ходить пешком. Расставляя руки в стороны и песню поя.

Важно писать правду, ту самую заветную истину. Мне бы сильную ненависть, мне бы жалость и сожаление. Мне бы такое сильное чувство, чтобы вырывало и несло куда-нибудь на несуществующий горизонт, за солнцем вслед, мне бы немного смелости и пару пирогов в кармане. Это наверно привычный песок жизни, это пыль, это наши мертвые клетки, которые умирая, образуют пыль на полу, это наши мысли хранящиеся на полках, безжалостно протираемых тряпками. Мне бы уверенности побольше.. Пожалеют, обнимут, скажут – мол, все нормально. Так всегда. Эх, люди. Не то.

Мне бы лечь поспать

Просто я иссякла. Такая простая и теплая. Стала сухарем, и всё нипочем. С худыми ногами и длинными руками. Девочка в белых колготках на утреннике. Сгорбившаяся с аттестатом в руках. Мне не жаль прошлое, мне не жаль, я не хотела бы что-то менять. Мне не страшно за будущее. Мне кажется, настоящего тоже нет. Но теперь всё равно.


Вы знаете, я всегда хотела сказать – я не муторная и не депрессивная. В жизни я очень улыбчивая. Я всё храню в себе, тихо и помаленьку нащупывая почвы, чтобы выразить. Я просто поздно вспоминаю, что кто-то тоже мне выражает своё.

©
* * *
Порой умирают боги - и права нет больше верить
Порой заметает дороги, крестом забивают двери
И сохнут ключи в пустыне, а взрыв потрясает сушу,
Когда умирает богиня, когда оставляет души
Огонь пожирает стены, и храмы становятся прахом
И движутся манекены, не ведая больше страха
Шагают полки по иконам бессмысленным ровным клином
Теперь больше верят погонам и ампулам с героином
Терновый венец завянет, всяк будет себе хозяин
Фольклором народным станет убивший Авеля Каин.
Погаснет огонь в лампадах, умолкнут священные гимны
Не будет ни рая, ни ада, когда наши боги погибнут
Так иди и твори, что надо, не бойся, никто не накажет
Теперь ничего не свято...

Vbh ,tpjgfcyjcnb/
редактировать запись редактировать метки в избранное рассказать другу отслеживать
Вспоминая фильм, описанный в ру_другое_кино – Роберто Бениньи «Тигр и снег». По обложке уже понятно что история любви. Но на самом деле в этом фильме заложена вся мировая политика. Советую посмотреть, так как описывать фильм всё равно, что рассказывать, чем пахнет море.

А пока я слушаю принесенные два диска Криса Ри, и наверно, успею ещё сегодня посмотреть «Ледниковый период-2».

Пойду-ка заварю себе какао. С вафлями. Супер.

Под кат сегодня вымещаю фоты знакомых, все примерно такие:
[400x300]Читать далее...

То, что происходит с семьей, просто пиздец, ребята.

(с) Густав Майринк «Голем»
«Тонкая, ядовитая пыль, которая обычно поднималась, удушая меня, из всех этих углов и закоулков, сегодня исчезла от живого дыхания моих уст. На секунду я остановился у двери Гиллеля. Зайти?
Тайная робость не дала мне постучаться. Мне так странно было сегодня – как будто я _не смею_ зайти к нему. И уже толкала меня жизнь вперед, с лестницы вниз.
Белая от снега улица.
Вероятно, многие здоровались со мной, но не помню, отвечал ли я им. Я беспрестанно нащупывал письмо на моей груди.
Оттуда веяло теплом .......................................................................................................
……………………………………………………………………………………………»

«- Именно так, - ласково сказал Гиллель. – Лечить всех людей из одной ложки – это привилегия врачей. Вопрошающий получает тот ответ, который ему нужен, иначе люди не шли бы по путям своих стремлений. Вы думаете, что наши еврейские книги просто по прихоти написаны только согласными буквами? Каждый должен для себя самого подыскать к ним тайные гласные, которые открывают только ему одному понятный смысл – иначе слово обратилось бы в мертвую догму.»

Я зачем-то когда еду в маршрутках, всегда считаю этажи, новостройки. Я очень люблю бетонные, совершенно однообразные дома. У них нет истории, у них нет неполадок, ровные, панельные, серые и скучные, в них люди живут, не зная, кто твой сосед, не зацикливаясь уже кто рисует на стенах и гадит в лифтах. Всё это так стало нам привычно, так с высоты стало приятно глядеть, что под ноги уже не смотрим.

А ведь раньше я жила в старом, построенном ещё при царе горохе доме, с ветхой деревянной входной дверью с крыльцом, на втором этаже. Мы знали соседей с детства и не знали, что они могут быть другими и больше. У нас был двор, который среди бетона был действительно наш, и наши кусты, и лавка, и сосны, и скворечник. И кухня с огромными окнами, и посиделки вечером с комарами по окнами тоже были. Наши. Когда-то.

Теперь, когда уже года четыре как мы в новом доме, старые соседи, переехавшие из того дома, почти мне не встречаются, они выросли и стали слишком серьезными для глупостей. А тот маленький закомплексованный мальчонка перерос меня уже на голову. Того дома тоже больше нет, зато новый, большой и розовый. Всё это на самом деле к счастью, а квентинус наверняка думает, что «вот оно, детка, проходит твоё детство, взрослеешь». Мне иногда кажется, что переходный возраст только начинается, когда у многих уже позади.