Я не понимаю, как ты можешь спокойно лежать рядом, знать, что я плачу и ни-че-го не делать.
Н.и.ч.е.г.о.
Сколько тянется эта вечность?
Я не успеваю с собой разобраться, но уже так смело и четко кому-то что-то советую. Надо переставать мечтать и делать себе уже не мечты, а цели. Я просыпаюсь среди ночи, пишу какие-то строчки, и мне так тихо, что я слышу, как сминается простыня под тяжестью моего тела. Я бы разрубила все канаты, что когда-либо меня связывали с людьми. Люди, обрубитесь сами. Не надо мне напоминать о том, что нас когда-то связывало, даже сотни слов, типа мне, никогда не будут действительно важными для меня сейчас. Я стала циничной стервой, которая только и думает о том, как спасти и вынести свое счастье.
Вру, есть еще настроение на спасение души, и не своей, и помощи, хотя бы моральной для собственной матери.
А так, не ожидайте от меня таких же смелых альтерэгоистичных поступков, как когда-то я делала.
Циничнее в каждом вдохе, потому что так я сама от себя требую. Не надо мне алмазов росы, золота осени, капели весны, и не просите от меня чуть больше того, что сами не имеете. Я не знаю, кому именно все это, но я знаю, кому бы я точно швырнула это все в лицо, при чем мелкими кусочками, чтобы покочевряжились и склеили все эти бумажки, исписанные моим подчерком.
Моя свобода сейчас слишком дорого стоит, и не хватит ваших медных копеечек для того, чтобы хоть как-то меня удивить. Я уже совсем не_удивляема. И даже если вы принесете мне в дар вибратор последней модели, я посмеюсь так громко, и предложу его использовать вам.
Я не исчезаю из ваших глаз, и все чаще вы думаете обо мне, потому что так не хватает.
А чего не хватает, господа? Марионетки? Доброты? Слов? А?
Не понимаю, и даже не хочу знать. Просто заткните, пожалуйста, рты и не говорите обо мне, а то я заебалась уже икать, и уши горят вечным пламенем сплетен.
А мне бы малейшего пинка, а точнее просто слов поддержки.
Просто так взять за руку, и чуть шепотом сказать, чтобы я не раскисала, что все хорошо, и просто надо подождать.
А я со всем пытаюсь справиться сама, и пламя спички с каждой секундой все хочет потухнуть, и мне не продохнуть.
Я бы может, и говорила о том, что меня тревожит, только мало, кто услышит, да и решения принимаются только одним, а жаль.
Я хочу, чтобы в меня хоть чуть-чуть поверили и дали мне понять об этом, просто ткнули лицом и сказали «смотри, я в тебя верю».
До всего надо додумывать самой, а потом еще удивляются, откуда столько хлама в моей голове. Не набраться сил, нет источника, который бы бесплатно и просто так, типа потому что надо, выдавал бы силу и придавал бы веры.
Я не устаю, я просто иногда заебываюсь.
Перепачканная пеплом со льдом, в руках звонка щемит тоска. Я не жалею о своем прошлом, которое смело и немножко без спешки стирается точными движениями рук и сердца. А этот кровеносный сгусток, что гоняет кровь, и бьется ударами живое однако, и не болит, и просто отстукивает нужные для него ритмы. Отчего же пустота становится нормой, и почему я не играю больше на скрипке (во снах)?
Эти ноты выучены назубок, и движения рук настолько точны, что кажется если мне дать скрипку, я все-таки сыграю, и если это будет похоронный марш, то я не удивлюсь. Какие-то глубоко – кривые строчки, и мне бы точки расставить над всеми «i», и уже не удивляться тому, что кто-то так смело, решает что-то про мою жизнь. В следующий раз, когда я придумаю какую-нибудь небылицу про свое счастье, я сделаю растяжку в Москве, прям в самом центре, чтобы видели прохожие и водители, чтобы всем стало ясно, что «Да, Данечка то счастлива!» - чудеса, не правда ли?
Ох уж эти черные реки не выплаканных слез, и в них купаются мои страхи, и они расплавляют оставшиеся мечты где-то совсем не здесь. Как же здорово оттого, что кто-то переигрывает мою жизнь, и делает свою из моей. В этом ли правда?
А честно говоря, я немного потерялась..
Знаешь, я все равно тебе пишу, мой милый друг.
Тебе как-то нездоровится, а мне мне как-то не здоровывается (это слово подчеркивает встроенный словарь, но я его
написала правильно). Люди сменяются чередой событий, а я меняюсь тоже. Иногда я замечаю за собой, состояние
пластилиновой души я могу изменится под каждого. Могу быть стервой на шпильках, с алыми губами, и ажурными чулками
перед сном. Могу быть Пеппи Длинныйчулок, в разноцветных гольфах, с двумя косичками, и короткой юбочке американской
девчонки из команды черлидинга. Я могу быть тургеневской барышней, цитировать Достоевского, ходить с кулоном
Пресвятой Богородицы на шее (да простите мне это богохульство), и носить длинные платья до пят. Могу быть женщиной
байкера, носить черное, подводить глаза карандашом, слушать хеви-металл, и курить Мальборо (исключительного красного
цвета). Но знаешь кем я могу быть, и это самое сложное я могу быть собой. Да-да, той самой кудряво-лохматой, в
домашней пижаме, на которой человек-печенька, и которая упивается кофе и выкуривает иногда до полутора пачек в день.
Самое сложное, это сохранять себя во всем этом безобразие и разности людей, что вокруг меня. Я помню один момент
своей жизни, когда я была настоящая настолько, что самой было приятно ощущать это.<вырезано с целью сохранить себя>
Отхлебывая кофе, погружаясь куда-то в самые глубокие недры себя, я чувствовала себя, ощущала каждую свою клетку и каждый свой миллиметр. Вот тогда я поняла, что показывать себя мало того, что сложно, но просто это надо делать не каждому, и нужно быть
осторожнее. Глупо может это все, но понимаешь, я настолько тонко чувствую этот мир, что материи иногда рвутся также
легко как и старое полотенце, которое сотни раз было в отбеливателе. Вот такое это письмо, из Hard Rock Cafe,
которое одно из немногих здесь с Wi-fi.
Эти лица, что снятся ночами. Вперемешку с дешевым алкоголем, и хорошей сигарой, это все прокуренные сны. Все было понятно, если бы я курил или гашиш, или марихуану, и сальсу, но только обычные сигареты вызывают во мне вдохи наслаждения. элементами познания себя, я пишу письма, которые разносятся по сетям, и почтовые а-ля голуби маячками светят для кого-то. нам необходимы письма, мне необходимо выложить все мысли в ровные предложения, а кому-то просто необходимо прочитать и понять меня.
«Нам так жалко свободы, мы с тобой одной и той же породы. Да, мы слишком похожи, значит, выберут нас на роли совершенно случайных прохожих».
Я принимаю свой трек, и бегу либо по кругу, либо по ширине, и выглядит это довольно – таки забавно. Я мечтала так мало, что теперь становится все мечтами, а реальностью я укрываюсь сквозь сеточку сознания. Мне бы становится тебе примерной девочкой, которая будет тебя радовать, и каждое утро ты улыбался бы мне. А ты так обворожителен, когда спишь, когда мерзнешь, когда тихо сопишь. Я рядышком смотрю фильм, с каким-то там сексуальным Джонни Депом, с мыслью, что этому парню я уже ни раз отдалась, а ты умудряешься сквозь сон, как-то ухватится за мою щиколотку, и я целуя тебя.
И чтобы заснуть, мне не нужно считать овец или баранов, или вспоминать поименно всех своих любовников, мне достаточно утонуть в нежности поцелуев тебя в спину. Боюсь, что я опять немного определила время, и чувствую наивысшую точку любви.
Я умею любить, оказывается..
[320x454]
Сильная — не значит, что не слабая. Слабая — не значит, что не сильная.
Утирая себе нос своими какими-то проблемами, начинаешь невольно забавляться от собственной истеричности. И почему-то боишься спросить совет, ведь типа вся такая взрослая, умная, круче меня только яйца Фаберже, а потом и плачешь в подушку. Я так много хочу плакать, что мне становится слишком солено, и уже изнутри, будто слезы польются из глаз, ушей, носа, сквозь поры. И ведь кто-то говорит, что «сильная», а я знаю правду про себя, я слабая, слабее многих из своего окружения. И конечно же, я пережила не ебаться сколько проблем, которые делают сильнее, но это все такие пустяки, что надо бы забыть. Чихать на все, и просто замолчать. Быть может если заткнуть сердце, тогда будет проще, и легче. Так будет логично и разумно, и к черту все эти полеты на собственные планеты, в мир каких-то мечтаний, не рассказывать сказки перед сном, а тупо «спокойной ночи», не писать «доброе утро, милый», а просто «удачи на работе» - какая серая гниль, в которой я захлебнусь спустя просто меньше недели сроком. Засыпать себе душу красным, черным и белым перцами и тогда остро будет, и может жарко, а лучше кинуть керосиновую тряпочку и спичку, и ух как полыхать будет, и уж точно не до слез будет — а они то могли бы и потушить все это.
Вот ведь фигня. Я нигде не могу быть честной до конца. Ни в записях дневника, ни на салфетках перепачканных чернилами, ни в письмах, ни в разговорах с родственниками. Я все равно что-то да утаиваю. Что-то прячу даже от себя. Это какое-то лживое и недоговоренное осознание собственной жизни. Я не могу сказать, что я люблю, потому что тишина в ответ повлечет еще большую душевную травму, и одним «люблю» я тоже не могу ограничиться. Я вру себе, что мне плевать на прошлое, которое сейчас стучится в мои двери и ставни. А ведь если смотреть реально, то мне так все равно, что это все поддерживается мнимым воздухом, чтобы хоть как-то разжигать во мне нужные эмоции, а иначе я загнусь.
Пролистывая сотни страниц своего прошлого, я все больше и больше замечаю то, что я совершенно точно и безоговорочно лгала себе в чувствах. А сейчас нет. Я кому-то там кричала сквозь расстояния о любви, когда сама же хотела бежать еще дальше. Бежать пока будут силы, да нет же, сдохнуть где-нибудь от такой а-ля невыносимой боли. Недоговорки во мне и по отношению к самой себе, и иногда я так боюсь признаться в правде. Почему же мне так сложно даже признаться самой себе в том, что все действительно хорошо, что да, милая Дашенька переставай придумывать проблемы и искать подвохи, нет черт возьми, я обязательно создам себе иллюзию и сама же в нее поверю.
Вот такой я невъебенный сам себе волшебник и творец чудес.
[346x403]
[294x559]
Тихое осознание собственной беспечности, делает меня почему-то сильней и уязвимей.
Нажать на мои точки так легко, что справится и младенец.
Люди, которые вокруг, а именно в сердце греют сквозь всякие сумраки и дороги, а мне бы летать.
Я знаю, что мои дни наполняются смыслом, что я что-то создаю, и совершенно не бесполезное, и учусь готовить грибной суп по рецептам.
Я молю Небо о пощаде и прошу прощение у своего прошлого, которое иногда захаживает в мою обитель идиллии.
Я говорю «привет», а сама переживаю все эти тысячи микрочувств, которые никогда не остаются позабытыми.
Работая над собой и своим сердцем – разумом, я понимаю, что многое в моей жизни было совершенно исключительно сердцем.
Думала бы мозгом, может, и меньше было шрамов, хотя без лишней скромности скажу, что я люблю свои сердечные раны, сейчас очень здорово их вспоминать, потешаться, хранить какими-то мелочами, и если кто-то очень умело все задевает, то только лишь потому, что я все еще жива и сердце живо.
Я без сожаления покидаю города, в которых оставляла свое сердце и раздвигала душу на ширину ног, просто сейчас совершенно по-другому, совершенно иначе смотрю на мир, и себя в целом.
Я, бесспорно, дура, но почему я так умно об этом рассуждаю? Спасибо моей вечности, что играет с ветром в моих волосах, и спасибо дождю, который прячет соленые слезы.
Я вообще-то думаю, что пора выключать суп, и готовить гренки.
ты свободен днем, под солнцем, и ты свободен ночью, под звездами. ты свободен, когда нет ни солнца, ни луны, ни звезд. ты свободен, даже когда закроешь глаза на все сущее. но ты раб любимого тобою, потому что ты любишь его. и ты раб любящего тебя, потому что он тебя любит. – (д. х. джебран)
[345x377]
Я бы тебя с нежностью, да по вечности вдоль.
Мокрыми пяточками, да по кафельному полу, чтобы замерзнуть.
Слушай, а ведь правда бывает совсем не однобока, не однорука, и не односторонняя, я просто хочу, чтобы две грани были едины, без помарок на той или иной стороне.
Мокрые кудри, и капли по спине, и плевать, что будет минус, и будет лед вместо слез.
Успокаиваю себя горячим чаем, терпкими орехами, и ледяными пальчиками рук.
Напишу слова совсем незначащие, и сотру их в порошок, я сотру и себя в том числе, если уж так нравится прятать меня.
Хочешь?
Почему все становится таким безразличным, когда даже признаешь свою ошибку, даже когда понимаешь, что да не права, почему надо быть таким холодным, я же к чертям тогда замерзну и сдохну.
Я раскрашу эти дни разными красками, и пожалуйста, давай без каких-либо отчетов и рамок, я так не смогу, мне нужно разрастись в ширь, а не становится узкомыслящей или узкочувствующей.
Ты ни разу не видел моих записей, и не читал почти эти строки, а я все равно пишу, потому что, обращаясь тебе здесь, мне становится чуть легче.
И сквозь комок не выплеснутых слез я бы хотела тебе сказать, как я тебя люблю, но не сказала.
Хотя, ты точно также не спал, также ворочался, но не принимал моих объятий, ведь в своем-то коконе куда удобнее и роднее, зачем же разделять тепло с каким-то телом рядом.
Ноты прорезают с самого утра, кофе обжигает с первого глотка, тошнит от первой тяги, голова кружится от первого звона, плакать хочется после закрытия двери и звука закрывающегося засова.
Это так все глупо, что надо бы забыть, стереть, и не придавать этому значения.
Да-да, ты скоро оттаешь, и все снова будет хорошо, и так по-нашему, но пока ты не оттаял, я изгрызу себя изнутри и перегрызу себе глотку несколько сотен раз.
Я готовлю ужины, стираю носки, ем шоколад, и выжимаю сок. У меня все также 42ой размер одежды, и кривые худые ножки. Я курю много и ненавижу запах солений. У меня рыжие волосы, и теперь кудри, и глаза зеленые. А вообще, они сейчас пиздец какие зеленые, потому что от слез. Я не хочу ругаться, Милый. Пожалуйста, прости меня и пойми, что я думаю сердцем, а не мозгом. Да, вот такая я дура.
Барабанит дождь, солнце слепит, и
кажется,что я ощущаю весну.
Я люблю тебя.
Нам бы пару тяг ленинградского «Беломора» да не в затяг. Красное вино плещется в бокалах, и я проливаю на скатерть. Секундная стрелка замерла, минутная пробегает свой кросс. На голое тело, твоя белая рубашка, и твой черный ремень вокруг талии – ты так сегодня хочешь – буду. Остывший какао, печенье надкусанное, детский бант, и халат забытый где-то в прихожей. Изучаю тебя своими ресницами, щекотно тебе, а мне хорошо. Запоздалый сон бежит скорее стать реальностью, и я открываю двери. Вдоль позвоночника стекает капелька, я чувствую ее путь от затылка до поясницы. А мне бы удар по лицу, чтобы понять, что это моя реальность, такая вот моя вся. Каждая минута вместе, неужели это не миф, неужели это правда, такая? Ты подглядывай за мной, когда я тебя так нежно целую и прогибаю спину, когда как кошка готова выгнуться и не промяукнуть слова лишнего. Я помню твои руки на своем теле, и знаю от чего мне так прохладно в полуноче, полусне, полудреме. Ну же, будь смелее, бей наотмашь, чтобы я почувствовала хлесткий удар по щекам, дай мне понять, что это реальность и похоть моей жизни, что это все настоящее, что я настоящая в твоей жизни.
Бей меня и кусай, лезвием острым режь, только не уходи на-все-гда!
(с) Мара
А музыки столько, что можно оглохнуть.
А света побольше, чем можно представить.
И тепла ровно столько, чтоб не подохнуть.
Спички, сигареты и память.
(с) Веня Д’ркин 1993
Я бы тебя нежно, и прям между строк.
Можно?
Я бы станцевала, но балетки мне малы, каблуки высоки, плащ на голое тело.
Мы на закатном солнце споем свои серенады, и услышим биение сердец.
На моих ладонях цветы прекрасных полян, а слезы служат росой.
Босыми ногами по прохладе вечера и так, чтобы никто не услышал, и никто не заметил.
Я бы своими губами по всему твоему телу, и только бы в карих видеть блеск.
Ни одно сладкое не заменит мне сладость твоего тела, и вкуса твоей кожи.
Я закрытыми глазами чувствую тебя.
Ночью, когда мы спим, знаешь, мы спим в унисон, мы никогда не оказываемся по разные стороны кровати, мы всегда плотно прижимаем друг друга.
А еще я не понимаю, зачем вторая подушка, ведь либо я сплю на твоей, либо на тебе.
И зачем такое большое одеяло, когда я все равно укрываюсь тем же кусочком, что и ты, или твоими объятиями.
Я чувствую своими холодными пяточками, как ты пытаешься согреть меня.
Меня безумно трогает то, что ты утром заезжаешь на минутку ко мне, отдать мне кое-что для чая, и целуешь в нос, а я ведь толком еще не проснулась.
В этой потрясающей нежности хочется плавать и плавать, к черту все спасательные круги и всякую другую мишуру этой сказочной реальности.
К каждому утру я пишу тебе записочки на настроение.
Мы придумали целую тетрадку по датам, где я пишу тебе утренние пожелания.
Это наше с тобой.
Скоро и фотографии по стенам, и все чаще я дышу неровно в дыхание сладости и ясности.
Как же я глубоко дышу тобой.
Каждое утро наступает момент отсчета нашей вечности:
это после того как закрывается за ним дверь
и до того как я ее открою ему вновь.
Это такая наша вечность расставания.
И только бы вечер тянулся медленней,
и только бы стрелки бежали медленней,
только бы любоваться им,
а вообще я люблю наблюдать за ним.
Тихо так вокруг, что я слышу, как сминается простыня под нашими телами.
Я никогда не могла с точностью сказать, сколько нужно времени, чтобы заснуть, или сколько доз воздуха надо в легкие, чтобы дышать полной грудью.
Я знаю, что надо просто чувствовать, и совсем не бояться.
Смелее в своих словах и действиях.
Я говорю мало, но всегда точно, по моим глазам можно определить степень обожания в данный момент, по моим рукам можно понять насколько точно, и сильно я хочу сжимать ладони.
Ни один из нас точно никогда не скажет ответы даже на самые банальные вопросы, начиная с «любимой группы» заканчивая, допустим «любимым блюдом» - мы не знаем на это все ответы, и даже не стремимся узнать более точно, нам хватает того, что уже знаем.
Мы знаем эрогенные зоны друг друга, и на какие лекарства у нас аллергии, мы знаем какой сорт шоколада наш любимый, и знаем, сколько надо взять овощей на вечерний салат, мы знаем, как друг друга любить.
Я разрешаю себе быть той, кем я являюсь только с ним, только при нем, и только для него. Удачного солнца нам в глаза, и нам бы не ослепнуть.
Мы любим, разносить мир к чертям, и рушить стереотипы обыденности, все совершенно иначе.
Шорох солнечного света заползает в эту понедельничную спальню наших снов. Будильники выключается на первых же секундах трели, и дальше спать. Прижимая ближе, сжимая крепче, без слов. Все, что можно было сказать, мы промолчим на двоих, на нас двоих. Треснутыми губами по голой спине и плечам, я все чувствую слишком чутко. Нам бы только утро чуть длиннее, нам бы сон чуть крепче, нам бы объятия еще нежнее. Солнце пробивается сквозь жалюзи и ровными полосками на моем голом теле, а он, целуя мне колени, говорит, что я совсем еще ребенок. Неужели дети тоже так могут стонать в судорогах оргазма?
Его забавляет мой красный педикюр, а меня возбуждает щетина, когда я ее чувствую на своей коже. Время безжалостно мчится вперед, играя друг с другом на перегонки, а я целую его. Он в полусне перебирает мои волосы, а я сжимаю руку, скрещивая пальчики. Он укрывает меня, потому что от холода у меня дрожат плечи, а я всего лишь от удовольствия неги растворяюсь. Мы безмятежно дышим друг другом, помогая с каждым вдохом. Я кладу утренние записки под крышку ноутбука, а он прячет мою пяточку под одеяло.
Проводит ладонью от головы до пят, и меня еще более сильнее тянет раствориться в этой неге, чувствующей только нас двоих. А потом он хочет встать с кровати, а я запутываю наши ножки в узелочки и не отпускаю, но он мальчик сильный и все-таки распутывается. Я же засыпаю в сладкой дремоте и заворачиваюсь в одеяло. Целует меня, щекочет за пяточку, и говорит, что солнце сегодня ослепительно, и я должна пойти прогуляться. На столе все также недопитая чашка черного (его) кофе, в ванне на стенах холодные капли, а я растворяюсь в блаженстве наших сердец.
У кого-то День Святого Валентина,
у кого-то прощеное воскресение,
у кого-то китайский Новый Год,
а у меня все намного прекрасней:
у меня День Рождение Любимого!
Теперь ему 28(23), а мне 22(17).
Мы вместе, и похуй, кто, что говорит!
Кокаиновые дорожки ровным слоем лежат, тут же и пластиковые карточки с ограничением сумм, а рядом может и купюра достоинством в сто баксов. Это чертово утро, которое влезает в мои поры огромной танцующей ланью, и я осушаю очередной бокал с виски. Хватит этого романтизма. Я устаю. Устаю от доз виски-кола, от своих спокойных нервов, от беспомощности - кричи - не кричи, и никто не услышит. Болью разрезанная бываю иногда, но моя же любовь все аккуратно залижет вновь, стерплю, смолчу.
В стакане все-таки белое вино со льдом, и пару затяжек едкого дыма. Ни о какой здоровой семье речи не может быть, потому что курение мое погубить все живое, и меня когда-нибудь тоже. Перепады вверх и вниз, на контрасте ощущений.
Мальчик мой, ты уже совсем не мальчик, но порой ты ударяешь меня по лицу хлестким ударом, и кровь брызжет из носа, а я ломаю ногти, цепляясь за стены. Режущая и граничащая реализация и спокойствие страхов, пустота удушит меня плетью по спине. Меня дрессируют как хорошую тигрицу, но которой вырвали когти и зубы – а то убью нахер.
Те, слова, что я могла сказать тебе в ночи, я заткнула себе рот, чтобы не вякнуть ничего лишнего, потому что на открытое сердце видеть улыбку – мне этого мало. Мне нужно хотя бы чуть-чуть слов, а не редкие предложения о том, что «может виски с колой»? Да захлебнусь я в этом рано или поздно.
Все вещи хранят память воспоминаний.
Каждая вещь пахнет отдушкой душной, и уже не вдохнуть как в первый раз.
Я прячу вещи связанные с рубежом отношений десятилетнем.
Просто на моей шее иногда болтаются бусинки, и только они напоминают, и иногда, очень редко греют.
А лучше теплых носок, или теплых ладоней – ничто не согрет озябшие пальчики ног.
И ни один кофе не будет таким вкусным как тот, что делают лично мне, и потом целуют в правый висок.
Ни один момент моей жизни никогда не пройдет бесследно и без всяких там вчерашних воспоминаний.
Во мне нереальное количество событий, дней, мелочей, людей.
Что касается людей..
Придет момент, и я сотру все, и уже ничего не будет меня выдергивать кошмарной реальностью.
Я не посмотрю ни одной фотографии, на которых будут изображены мои мелочи и материи, только пройдет чуть время.
Нужно время, чтобы стереть все окончательно.
Глубинная чистка сознания, тонким скальпелем вдоль всех натянутых нервов, болей, и обид.
Надо научиться отпускать окончательно, без ревности, без обид, просто отпускать.
И только бусинки на шее.
Только бусинки..
Серебром на пальцах, расписными деревяшками на шее, глазами по монитору.
Блокноты изорваны в клочья.
Немножко может и в меланхолии, но этот утренний кофе был на прекрасен, и поцелуй в правый висок.
Я могу простить многое,
кроме лицемерия и
воровства.