Ты мне снишься,со старыми площади, яркими тряпками и языком, который я только понимаю, но еще мало говорю. Ты мне снишься в том свете, что я себе придумала, и вижу по твоим глазам, что ты обескуражен, но счастлив. Быть может там, в моем сне, с тобой не я — это было бы нормально. Твои друзья, сквозь расстояния со мной, помогают дышать и дают вдохи надежды, это вполне ощутимо по ночам, когда еще немного и хочется выйти на балкон девятого этажа и крикнуть на весь спящий город «больно», но я закрываюсь одеялом и подушками от этой реальности. Я снова сплю много, потому что не хочу просыпаться в этот мир, мне здесь отвратительно и совершенно не вдыхается. 
Комбинация из четырех букв, что не совсем ребус, это мне советуют, «р» - найти работу, и в ней растворится до последнего вдоха, «д» - дом. Снять себе комнату, чтобы я смогла куда-то приходить одна, закрывая глаза наслаждаясь тишиной. «у» - в июле поехать большой толпой в Украину, всего на неделю, но очень шумно и весело и тогда появится четвертая, заключающая буква «г» - это появится гордость, такая взращенная и нужная. Все вместе «д», «р», «у» и «г»  - ДРУГ. Я понимаю, что они мне сейчас самое лучшее советуют, чтобы я подняла голову высоко и дышала, дышала глубоко и искренне. 

 Я верю в то, что его оглушает тишина когда он приходит домой. Все там же на месте стоит его чашка, и тапки в комнате. Одна зубная щетка в стаканчике в ванне, и одна и та же ложка в той самой чашке. Я хочу верить, он скучает. Ничто и никто ему не сможет заменить моих ледяных стоп и ладоней, даже после душа. Ни одна девушка не будет пить молоко и при этом курить. Я хочу верить в то, что он может все-таки одумается и поймет, что роднее и ближе меня никто не сможет быть. Я так скучаю, черт возьми! Для меня испытание ему не писать, не звонить, не дурачится, не придумывать улыбки и не рисовать для него. Все было пропитано им, каждый вдох, эта слепая любовь, которая заключалась в дыхание им. Мое сердце стучит тремя буквами его имени. И я знаю, что все пройдет, и что боль поутихнет, только нужно время. Ожидание этого времени болезненный процесс. Вот, как представлю, что он ложится в постель, один, почитает пару глав в книге, повернет ручку выключателя и закроет глаза, мне прям защемляет в груди. Мне невыносимы горячие напитки и утро в этой постели, и  я не могу его вдыхать, потому что его нет рядом. Верю, что натыкаясь на остатки какой-то мелочи, которая напомнит ему обо мне, что он хоть капельку вздохнет с сожалением. Нельзя, просто нельзя, иначе как-то бесчеловечно выбрасывать 1,5 года отношений. Ну не любил он меня никогда, и я это принимала, и принимаю. Я не хочу его оправдывать, но он правда большой молодец, что старался — я искусала губы себе. Мне физически плохо без него, не в душе больно, а по венам, костям и суставам. Я как пес бегаю по городу и пытаюсь найти хоть капельку его запаха. Вот шла сегодня, конечно же ревела, и поворачивая к дому я верила в невозможное, что может стоять  машина и он ждет меня, но он за 2500 километров,  никак не может здесь быть, а я себя кормлю огромными порциями надежды. И к черту всю гордость, и если он позовет я прибегу, виляя хвостиком. Мне так хочется закрыть глаза, а открыть их в тот момент, когда я сквозь сон обнимаю его и целую между лопаток, но нет, это невозможно. 
Во мне все еще живет надежда на то, что он будет счастливым, даже если и без меня........

Капелька с мокрых волос течет по затылку и вниз по позвоночнику.
Я вздрагиваю когда слышу его голос и когда он собирается слезть с кровати.
«Дань, спи еще. Мне надо позвонить домой».
Я сворачиваюсь клубочком, еще больше подбирая под себя одеяло, прячась в этих простынях, и тихонечко, закусываю губу, вдыхаю запах его.
Я немного может не в себе, но те чувства, что бушуют во мне с легкостью шизофреника развиваются  с каждой секундой.
Еще больше я его люблю и понимаю, что моя наивность делает шаг куда-то между пропастью и реальностью.
Я знаю каждой свой сантиметр, но пытаюсь запомнить его родинки и шрамы, знаю, что он, когда не побреется день-два у него пролезает рыжая щетина, знаю, что он любит спать на боку, и я его целую в спину, знаю, что он держит мое запястье так крепко, что иногда рука немеет.
Мое дыхание сбивчивое, пальцы ледяные и кофе обжигающий.
Огромными глотками, огромными порциями никотина и ярким солнцем по раздраженным нервам.
По тяжелым и трепещущим дорогам вперед, между гор дорога серой лентой серпантина, и умываться в родниках.
Мельница крутит жернова, а я в фрисби играю с детьми, и меня целует двухгодовалый Никита, и я расплываюсь в улыбке.
Я же знаю, что он смотрит за мной, он следит за каждым моим движением, видит как я становлюсь совсем пластилиновой, когда детишки вокруг меня.
Учу двенадцатилетнюю Катю морским узлам, которые он и сам не помнит, но гордится, что я знаю.

Не понимаю. Что же такое. И как быть с этим. А я вещи не собираю..

Ты набирала боль в меня, как наркотики в шприцы.

Поила страстью, выдавая яд за медицину.

И эти пестициды   .

давно во мне, поэтому стал циником,

и, кажется, на эту дрянь подсел.(с)
 

Знаешь, мой Милый, когда секундная стрелка замедляет свой ход, я ускоряю свой шаг. Я нарезаю круги по этому городу. Ливень, все лицо в слезах, и никогда мне не было так блаженно под грозой, и вздрагивала от грома. Я все детство боялась грозы, а сегодня (вчера) я в ней растворилась. Я столько всего боялась, и отрекалась от страхов, но взамен старым страхам, пришли новые - такие еще неразвитые, еще непонятные и совсем наивные. Я лечила себя словами и теплом, что сохраняется в моем теле. Попробовала залить все внутренние пожары холодной водкой, и лишний раз убедилась в том, что зеленый змей мне не помощник, не друг и не враг – он мне никто.

А ты весь такой все еще мой, такой родной. Ты вытворяешь поступки, которые огромными порциями чистого кислорода в мои легкие поступают. Никогда ты меня так нежно не купал в ванне, как будто я ребенок, и каждое твое движение было настолько нежным, настолько ты боялся меня обжечь мочалкой с нашим гелем для душа, наши «Моменты радости» (он же «Happy time»). Я собирала пену с груди и выдувала ее на тебя, задорно хохоча, пуская мыльные пузыри между ладоней. Ты закутывал меня в полотенце, будто я кукла, вытирая каждую ресничку своим поцелуем. Ах, какая ночь нежности и похоти, любви и разврата, страсти и единения. Всю ночь прижимал меня к себе, и любое движение с тревогой в голосе «ты куда?». Я никуда не испарюсь, не исчезну, не смогу.

И вера, да-да, именно вера есть в то, что ты задумался, и уже смог понять насколько ты дурак, что хочешь отпустить меня, и кажется, что топор еще не занесен за спину, чтобы разрубить те нити, что есть между нами. И черт возьми, времени все меньше и меньше…

Пожалуй, это самый личный пост за все время этого дневника.
Он (дневник) был создан 7 февраля 2007 года, а сегодня 13 мая 2010.

Все. Это конец.

Не говорите мне ничего, не надо слов утешения. Со своими «все пройдет», «ты сильная», «значит не твой человек», «сам дурак», «ты достойна лучшего», «он не понимает еще того, что сделал», «время лечит» - вы меня достанете, и я буду пить Новопассит литрами. Не утешайте меня, я может сама дура, что вообще когда-то смогла ввязаться во все это, и с первого дня мне он говорил, что будет сложно. Я свою любовь выращивала как цветок, и пыталась ему донести, что все по-настоящему, что даже когда в прошлом обжигался можно снова довериться сердцу. Никакие способы не помогли.

Никогда он не любил меня, и даже не допускал таких мыслей, и я все это принимала. Я делила постель с человеком, который прямо говорил мне, что он меня не любит. Он, конечно же, эгоист, самовлюбленный, не понимает то, как я все это чувствую, но я его таким и люблю. Мне со многим было сложно, но я боролась, боролось до конца, а оказалось, что все действительно зря. Готовила себя к приказу «вольно», но так и не смогла принять его достойно и с высокой головой. Я снова плачу, плачу на его груди, вытирая слезы своими волосами, об его руки, слезы по всей подушке. Он прижимает меня к себе, говорит, что я идеальна, что проблема не во мне, что проблема в нем, и он искренне старался сделать так, чтоб что-то проснулось, но нет. И все только оттого, что в прошлом его обожгло, обожгло, сдирая кожу, и сердце выплевывал.

Я бросала все, влезала в долги, и готова была стереть все с лица этой планеты, лишь бы быть с ним рядом. Говоря без преувеличений, если бы небо можно было бы купить, я бы его ему подарила. Он первый мужчина, который прочитал столько слов о себе, что я писала, (копировала записи отсюда), он первый кому я настолько раскрыла душу, страхи, и все-все, но этого никому не надо было. Рассказывала ему детство, больные моменты, которые занозами в сердце. Я писала, как теряла друзей и близких, и как мне бывает без него холодно. Миллион раз я шептала ему, что «боюсь, без тебя» - а теперь этот приговор по моим венам. Теперь вот надо бояться, теперь надо поднимать голову выше, спину ровнее, и получать еще удары, только как бы гордо, что ли.
[500x334]

И теперь, в очередной раз я взяла с него обещание, чтобы он был счастливым, даже если и без меня, пусть он только будет счастлив. Черт возьми, у меня соленый кофе, и не, потому что я перепутала сахар и соль, а потому что у меня ядовито – соленые слезы. Я бы очень сейчас хотела вернуться на два года назад, когда я только-только пыталась понять этого человека, еще сама забавлялась и только когда он приезжал понимала, что у меня внутри нечто новое. Я боялась его любить, а теперь боюсь без него. Глупая. Какая же я, черт глупая. У меня терпения и сил еще вагоны, а вот гордость я с ним потеряла. Никогда – никого – так как его. Прости меня, Господь, если я что-то сделала, и ты мне даешь такие уроки жизни. Я видимо стала слишком примерной ученицей.

Теперь у меня почти два года воспоминаний, несколько безделушек, и расшатавшаяся нервная система. Я так не хочу в Москву, но и с ним здесь я не смогу остаться, или даже без него.

[356x272]

Давай ты научишь меня смеяться так громко, что дети будут подхватывать мой смех.

Говори со мной полушепотом, слегка касаясь губами моего уха, и у меня мурашки по всему телу.

Проводи ладонью по моей спине, и держу руку между лопаток, я так чувствую тепло, которое разливается капсулой по всему телу.

Давай ты мне будешь приносить очищенные мандарины, и с каждой долькой говорить мне приятные слова.

Давай ты, когда будешь на меня ругаться, ты будешь хлопать дверью, и когда я буду бежать за тобой, ты развернешься и тихо скажешь «дурочка, я ж тебя люблю».

Проводи по щекам ладонью, когда я плачу, впитывай своими пальчиками мои слезы.

Рисуй мне солнышко на стекле, когда льет дождь и небо цвета мокрого асфальта.

Обогревай меня своими объятиями, когда мороз бежит по коже.

Показывай мне город осенью, зимой, весной, летом и снова осенью.

Дари мне букеты из кленовых листьев, и жареные каштаны.

Рисуй со мной пальцами по натянутым холстам, и ставь мне музыку, которая играет в твоем сердце.

Разрешай мне бегать босиком, и отбивать свои пяточки об дощатые полы, и юбки выше колена разрешай мне носить.

Дари мне цветы в горшочках, и я  буду заботливо их поливать, и ждать пока бутоны распустятся, и каждому дам имя.

Вари мне кофе крепкий, сладкий с ледяным молоком, и приноси в чашечках высоких, без блюдец.

Пей со мной вино белое сухое, следя за прищуром моих глаз, что не так уж и любят вино, но так любят смотреть на тебя.

Улыбайся мне каждое мгновение, когда я даже не рядом с тобой, даже когда между нами пару сантиметров.

Прячь меня под одеялом, когда начинается гроза, и когда капли огромные летят в стекла и дрожит мое тело.

Вытирай меня полотенцем после душа, будто маленького ребенка и целуй в висок.

Не буди меня мелодиями, а буди поцелуями, крепкими объятиями, легкой щекоткой и взглядом добрым.

Сжимай мою руку, когда смотрим страшный фильм, и сам мне закрывай глаза, когда там неприятный момент.

Пожалуйста, будь со мной, я так тебя красиво придумала.

По-человечески трудно найти хоть грамм того, что требует душа. За пределами, за электронными сетями есть люди, которые поддерживают и помогают, которые сами запутались в своих жизнях. Мы в круговерти этих шерстяных клубов, и знаем каждый свой шаг, делаем так осознанно, что стыдно за осознанность.
Правда?
Выпивая уже пятую чашку кофе с молоком, понимаю, что надо остановиться, мне наливают виски с колой, и меня утомляет реальность. Юбка короткая и взгляд на меня такой масляный, слащаво – похотливый, что хочется тут же надеть монашескую робу. Сейчас по комнате разбросаны салфетки, в каждой из них момент воспоминания, зачем-то писала, и зачем-то сейчас выброшу.
Расстояние мое, которое длится вечность и еще один день расставляет приоритеты.
Я ставлю ультиматумы, хотя и знаю, что ничего хорошего из этого не получится, что я заведомо в проигравших, даже если и все дамки у меня. Не понимаю, не хочу пытаться понимать, потому что только мое сердце понимает все, только оно в дружбе с разумом способно меня задавить от себя самой.
Молчание как приговор и по ушам режет своей болью и обидой. Я прибавляю громкость в колонках, музыка без слов – потому что так мое сердце лучше чувствует. Размазанная тушь по щекам, потому что надо что-то решать.
Я привыкну, и буду зализывать раны, буду кричать, отстукивая пальцами, ритмы барабанных боев, и забуду свое истинное имя.
Имя, данное не родителями, не Богом, не друзьями - товарищами, а имя сна.
Преподносить себя на фарфоровых блюдцах, и глаза мои блудливо – говорливые.

Откуда в таком маленьком человечке столько слез и соплей? Я не думала, что во мне уж столько слез, ну час можно реветь, ну два, но вот так чтобы с судорогами, забитым носом, истериками, проклятиями и добрыми словами я ревела 6 часов. Уснула от усталости видимо, но в 5 утра снова начала. Бред какой-то.

И слова сказанные пьяным, никогда не вспомнятся на утро, зато я знаю теперь некоторые выводы, и уже готовлю себя к полету, к самостоятельному одиночному полету. Никаких парных катаний, мечты стоят на краешке и вот-вот рухнуть и стеклянным звоном разнесутся по улицам двух городов. Я чувствую, что мое моральное состояние под вопросом, что скоро можно будет вызывать психушку, и прописывать мне валерьяночку по три раза в день.

Я живу, или уже прожигаю, свою жизнь с человеком, который говорит, что ему никто не нужен, что он будет и хочет быть один, что вся моя любовь ему не уперлась. Я задаю вопрос, тогда какого черта он со мной, и кто вообще я, а он молчит и отшучивается пьяненьким шуточками. Через два часа истерики, он просит успокоиться, что хватит, крепко-крепко прижимает к себе, целует соленые глаза, и просит просто помолчать, просто успокоится. А я не могу, меня трясет как осиновый лист, меня выворачивает всем этим, я не хочу в это верить. «Всегда один» - как пощечина по лицу, как хороший удар, как нокаут средь дня. И конечно же, он предупреждал, и конечно же не раз говорил, что будет сложно, но он не дает сам себе шанс, а чего тогда мне трепыхаться.

Я готовлю себя к приказу «вольно»…

Так получилось, что с маминой стороны мои родственники немцы.
И когда Россия ненавидела всех немцев, мои родственники воевали против них. Немцы против немцев. Имена в семье очень даже смертельным выстрелом в каждого солдата 1940х годов, дед Адольф, прадед Эдуард, Эрнст, Иоганн – все это имена моей семьи, которые также защищали свою Россию.
Прадед занимал хороший пост, и помогал в эвакуационной комиссии, спасал женщин и детей, перекрывал железнодорожные пути, оцеплял мосты, и учился хирургическому мастерству прям на фронте.
Я горжусь своими родственниками, я знаю историю от и до, я с детства, практически с материнским молоком впитывала историю своей семьи.

Спасибо им! Спасибо за то, что я могу видеть Небо, чувствовать Море, щурится от Солнца, бегать босиком -  я живу! Спасибо! Низкий поклон!

[550x335]

P.S Дедушка, бабушка, братец, сестра и я в синем платье!

// А эти сумасшедшие пенсионеры сейчас в Италии,
в туре под названием «Романтическое путешествие для двоих».

большие расстояния между людьми учат ждать.
боль-учит терпеть.
неудачи-толкают на новые рывки,чтобы выиграть.
а потери делают сильнее.
изменить человека может только что-то отрицательное,
добро ведь не дает уроков.(с)

[показать]

  Я любила нежно, ласково, горячо. Я любила по-французски, и по-портовому. Я любила искренне каждого, кто проходил сквозь мою жизнь. У меня фантастическая особенность помнить каждого, помнить мелочи, шрамы и родинки.
Я любила со вкусом горчицы, и с ванильным сахаром на губах. Никогда не предавала свою любовь, если говорила, что «люблю», то это всегда было по-настоящему, хоть день, хоть час, хоть месяц, но по-настоящему. Любила в ночных клубах, в кафешках, в квартирах съемных, на дачах друзей, в собственных домах. Любила нежно и страстно, любила медленно и больно.
Давала выпивать себя до дна, чувствовала себя стаканом, по стенкам которого слышен звон чайной ложки. Любила как хороший коньяк, маленькими глотками и морщась, закусывая лаской шоколада и кислотой лимонного отчаяния. Я любила как молодое вино, и вроде трезвая, а потом ноги сводит и они заплетаются. Разрывала себя, отдавая каждый миллиметр, и каждый вдох свой приносила, упиваясь всем этим.
Глотали пилюли отчаяния, и не забывала про коктейль безответной любви со вкусом боли. Я любила кукольно, играясь и отдавая все самое лучшее, даже самые вкусные конфеты, и пирожные, поила чаем из фарфоровых чашек и готовила ужин из листьев салата. Я любила как в кино, с настоящими актерами, эмоционально и горячо, не зная сценария, я любила по играм чувствам, и с лучшими сценами и раскадровками.
Я любила как по роялю дряхлой рукой, нажимая клавиши, которые разрывались в тишине. Обворожительно любила и грязно, смывая в подмосковных банях всю грязь и похоть этого минутного, но такого настоящего чувства. Я любила свободно и фривольно, со штампом в паспорте, и с белым платьем, что мне до сих пор в притык, даже скорее великовато.
Я любила не по размеру и не по размаху, в гостиницах, в строгих костюмах, и мини-юбках. Любила больной головой, с таблетками в косметичке, и с ярко-накрашенными губами, отдавая себя в ажурных чулках и почти что в подарочной упаковке.
Все это было, и так я любила…

У нее не ладонь, а ладошка.
У нее не нога, а ножка.
У нее губы пухлые с утра.
У нее впадинка ключицы глубокая.
У нее не ногти, которые впиваются в спину от удовольствия, а
у нее ноготки, которые ищут реальность.

Она в моей рубашке, которая на пару-тройку размеров ей велика, и рыжие кудри в разные стороны. Ножки тоненькие, худенькие, с ссадинами, царапками от бритвы. Она еще мельче, еще хрупче, чем когда даже обнажена. Смотрит на меня немного игриво, но никогда не сделает первый шаг в сторону разбивающей похоти. Она так сладко спит, что я всегда не решаюсь ее будить. Губы пухлее, глаза прикрыты, и черные длинные ресницы прячут зелень бездонных океанов. Она спит как младенец, слегка поджав ножки, ручку одну под голову, и чуть-чуть отклячивает нижнюю губу. У нее всегда чуть холодные пяточки, и ладошки – даже самые теплые одеяла не согреют. Я смотрю, как позвонки прогибают ее спинку, каждый можно пересчитать, но я аккуратно пальчиком провожу по каждому, и она вздрагивает. Даже когда я выдыхаю воздух ей в шею, она вздрагивает и покрывается мурашками. Она намеренно ложится ниже меня, и голову кладет на грудь, прижимаясь максимально ближе ко мне, а я чуть дышу, чтобы ее не разбудить. Часто бывает, что она улыбается сквозь сон, а иногда и вздрагивает, и тогда я еще крепче ее прижимаю к себе. она крохотная и хрупкая, но я так ей ломаю душу…

На запотевшем балконном стекле я рисую солнце, пишу имена, снежинки, сердечки. У меня остывает чай, тлеет сигарета, пылится блокнот, ноет душа, глаза изучают мир – все в душных рамках собственного тела. Разум говорит одно, душа требует другое, а вытворяю третье. По моим позвонкам прошелся бронепоезд воспоминаний, и я каждым сантиметром чувствую тонкую грань своего миллиметрового существования.  Причина разницы во времени это не стрелки часов, а разница ощущения действительности – я свою уже потеряла. Во мне тонкая грань разумности была разбита о стеклянные мечты, которые так трудно прочувствовать в пуховых варежках. Можно говорить миллионы слов, даже делать дела, но я никогда не смогу понять истинность намерений, не понимаю и не знаю точности движений, и боюсь когда машина едет по встречной полосе, входя в поворот. Я скучаю по грохоту поездов, по атмосфере прокуренного тамбура, и по проводницам, которые с недовольным видом собирают белье на конечном пункте, а еще я всегда боюсь потерять полотенце и колючих одеял.
По моим костям трещит боль дождливого дня, давление опускается в район коленей, кисти покрываются обиженными гримасами в ящике и не распакованный натянутый холст, как мой один большой нерв. Я не говорю, что все изменится, но я так этого хочу, что обязательно скажу. Надо раздобыть пару килограммов смелости. Поменяюсь, мне смелость, а я вам терпение. Нет? Никому не надо? Жаль…
Пробежать 12 километров, выплюнуть легкие, и потом курить, долго кашляя, и понимая, что здоровье уже подпорчено, и хрен два я брошу так просто курить. В голове рождается идея еще одной татуировки, но надо повременить, потерпеть, надо просто подождать.
А все-таки пора в поезд, и мчатся туда, что указано на билете, забывая и стирая все, что было когда-то ценно и нужно, просто оставить все. Я не уеду к своей мечте и к своему счастью, просто мой город спит на моих руках без меня. Разломанные стороны, а босиком по асфальту я ходила так давно… Года 4 назад, наверное.
[359x480]

Снова и снова я пишу письмо, второй день на листочке в клеточку появляются строчки. Отправлю ли… Сегодня очень тихий пульс, не жаркое солнце, и разговоры не о том, что когда-то беспокоило меня. Я верю в лучшее и настоящее, переживаю за точность слов, и тонкие грани жизней.
Мое сознание так часто пишет тебе письма, что знаешь, я никогда не смогу признаться в этом. Я молчу куда-то, в кого-то, а так хочется тебе. А помнишь, как мне было 16 лет, и ты приехала ко мне и спасала меня, и говорила, что все будет хорошо… Я тебе верила, и сейчас верю, только ты ничего не говоришь мне. Мы встали по разные стороны дорог, немного сместив границы, разрушая свои какие-то принципы. А сумасшедшие слова  и поступки, что вытворяли только мы вдвоем? А еще килограммы тайн, которые мы унесем с собой в могилы. Я за тебя волнуюсь все также, все так же помню твои холодные ладони и черный облупившейся лак на ногтях. Ты цитировала мне Паланика, а я рассказывала про ночь в очередных объятиях. Ты смеялась, говорила, что я неисправима – а я исправилась. Странно и пусто… Второй день, мне очень тебя не хватает. Ты не вернешься, а я не позову.

Отправлю ли…?

Полумрак затаившегося дыхания, и я разнесу к черту какие-то слова. Ничего не может остаться в своих формах, все поменяю. Каждую ночь я просыпаюсь, часа в четыре и не сплю минут 40, пытаюсь читать, пытаюсь не думать. Но я только смотрю на Него и очень боюсь отпускать ладони, потому что мне действительно как-то страшно, и уже физически – будто перед обрывом стою.
Пару медных монет по карманам, и в путь, делать круг по этому городу, снова и снова пройти эти улицы, снова и снова видеть этих людей, снова истаптывать кедики. Невозможно крепко спать, когда он рядом, каждый шорох, каждое движение, и я просыпаюсь – самый крепкий сон только тогда когда утром он встает на работу. Только в эти несколько часов я проваливаюсь в бездну к Морфею, и не хочу выползать оттуда часа три еще.
Прилипшая к губам реальность меня вдохновляет и залезает в самые сокровенные тайники. Я не беспечна и не бесконечна, я не знаю, что будет через час. Каждую свою минуту я прожигаю во имя.

 Сейчас она такая.. с счастливыми глазами... такая, какую её давно не видели. 

Она любит без капли блядства,грязи и привкуса измены, которые не оставляли её уже два года. 

Она хочет родить от него ребёнка и прожить всю оставшуюся жизнь счастливой семьёй. 

Любовь ..искренняя, настоящая, заполнила каждую клеточку её почти [когда-то] мёртвой души. 

Живёт. Наслаждается. Любит. 

Я так глубоко пропустила сквозь себя тебя, что мне кажется, что я без тебя погибну. Как бы сложно мне не было, как бы боль не разрывалась во мне молчанием, я все равно с тобой. Принимаю факты, глотаю их как пилюли, которые доктор прописал. Ты мне снишься даже, когда ты рядом. Я не сплю полночи, потому что я смотрю на тебя, глажу, пытаюсь впитать в свои пальчики нежность твоей кожи, дыхание этой ночи, молитвы пустые. Когда ты спишь, ты совсем ребенок, глаза покрыты черными длинными ресницами, нижняя губа чуть отклячина и припухла, и ты такой сладкий, такой маленький, такой трогательный. Меня не вытащить из омута той нежности, что я тебе дарю, меня круговертит там, меня сносит, меня выворачивает этим всем.
Босиком, пока ты не видишь, я хожу по дому, я разношу себя по миллиметрам и трещинам этой съемной квартиры. Я пытаюсь запомнить каждую твою родинку, трещинку, каждый сантиметр твоего тела – губами, пальчиками, взором. Я пыталась иногда что-то стереть из своей памяти, чтобы больше никогда не вспоминать, не искать в толпах, но только все ярче и четче эти ясные картины тебя. Мне снится мальчик, лет 10-ти, который вырезает кораблики, и мне показалось на мгновение, что я вижу тебя в нем. Спустя несколько дней, ты говоришь, что в детстве очень любил что-то стругать из дерева. Я не удивляюсь, я даже не озадачена.
Мне снятся письма, конверты, исписанные листы, слезы. Я боюсь снов, лучше совсем без них, чем с такими. Есть некоторые ответы в книге Улицкой, но все равно там  не моя, там не моя пропасть забвения и переулки Морфея, там не моя бездна. В твоих мягких руках я мягка и податлива, но я не перестаю забываться где-то не здесь. Мне так сложно тебе объяснить, почему в данные минуты я плачу, и какого черта я молчу.
[500x367]

Если бы я могла, я собрала все слова мира для людей ушедших из моей жизни.

Ветер подхватывает меня и несет куда-то. В волосах шумит прибой, в руках дрожащих тлеет сигарета. Я не могу найти слов, чтобы хоть капельку описать те чувства и эмоции, что во мне бушуют день ото дня. Какие-то слова полупрозрачные, и глаза мои, которые ничего не видят. Ошибки какие-то, обидки нелепые, и мне становится жарко в собственном мире. Майки с короткими рукавами, термометр показывает +26, и я улыбаюсь. Невозможно передать цвет Адриатического моря, оно действительно аквамаринового цвета, уже третий город с крепостями, каменными улицами шириной в метр, и новые километры в пути. Леденцы спасают, шоколад возбуждает, музыка завораживает. Рваными фразами говорю, а чувствую совсем себя мозаикой — во мне тысячи кусочек, и собирать нет смысла. Я никогда не хотела рвать душу так, как сейчас. Белое сухое вино выпивается бокал за бокалом, сидя на балконе и глядя на кораблики, на мечты, которые должны осуществится. Веки тяжелые, глаза излучают только тепло, и за руку держу. Мне не надо рассказывать где парят мои мечты, они где-то там, в выси свободы и полета. Ровная спина, и постельное белье с кораблями, узелками и морскими атрибутами — морской отельчик для двух свободных путешественников. Я сквозь утренний сон цепляюсь за руку, не уходи, не оставляй. Мне надо быть чуть-чуть еще сдержанней, а я так не хочу взрослеть. Необратимые процессы мироощущения, и я кажется, что почти готова ко всему. Удары наотмашь поступают реже, но внешность моя обманчива. Нету слов....   

 Когда я с ним, я чувствую, что защищена от всего вокруг, кроме него самого. Я не могу спрятать, что — либо, не умею утаивать секреты, и рассказываю все подряд. Когда я босиком хожу, я хожу на цыпочках, едва касаясь земли. Он замечает, что когда я в его рубашке на голое тело, что я очаровательна. Он подолгу смотрит на меня, едва касаясь ладонями проводит по телу, и во всех этих движениях не чувствую похоти, только нежность. Некоторые действия не состыкуются со словами, и не надо равнять мои чувства с денежными знаками. Моя любовь это не 400 евро на перелет, это то, что внутри. На видном месте лежит распечатка моих очерков, что я писала ему, перечитывает. У меня теперь еще одна чашка, новые тапки, и в ванной комнате уже стояли «мои» шампуни. Это такое бытовое милое, что я  не понимаю совсем. Многое расходится, особенно слова и действия. Только тут все как не у людей, действия теплее слов, нежность губами по бедру, спину дугой, и душу наружу. Я вижу как добрый и теплый взгляд меняется на похоть и разврат, я вижу как он становится тем, кого не показывает никому, но я все вижу, ослепляет влажностью глаз.