[показать]
[показать]
Однако и здесь, оказывается, не всё так просто. Так, например, игумен Алипий (Светличный) в комментарии на перепечатку упомянутого материала и в личной переписке, сказал следующее:
"Мне очень жаль, если я кого-то введу в смущение неосторожным сообщением об обычном физико-химическом процессе. Дело в том, что я неоднократно встречался с феноменом отображения изображения на стекле. Не только икон.
Причём иконы, писанные яичной темперой очень слабо отображались, а живописные в технике масла были яркими и контрастными. Ещё в 80-х годах в Гусь- Хрустальном Владимирской области я некоторое время работал на стеклозаводе и там впервые узнал об особенности стекла притягивать молекулы свинца. Причём, это характерно для стекла хорошего качества. Лучше всего притягивает свинец стекло качества хрусталя.
Позже, общаясь с реставратарами Третьяковской галереи я узнал почему в музеях отсутствуют стёкла на многих живописных работах: стекло тускнеет от свинцовых белил и его часто надо менять.
В девяностых я служил в селе под Киевом и заметил, что в большинстве хат старые иконы смотряться грязно под стеклом. Я пробовал их протирать. Присмотревшись, я увидел, что они отразились на стекле и от этого серость свинца стала скрывать красочность живописи. А у одной старушки развалился киот в иконе и стекло поставили в новый прежнее, но развернули и получилось, что отображение иконы (помниться Троицы «Новозаветной») изобразилось дважды, но в разную сторону. Также я видел на стекле отражённый портрет Шевченко и даже Ворошилова, написанного, видимо местным самоучкой в 50-х годах 20-го века.
"Замечено, что самые контрастные и чёткие изображения на стекле у благочестивых владельцев. Почему? Потому что они не дают на образах образовываться пыли и часто протирают их, создавая трением естественный магнетизм на стекле. Единственное, что меня удивляет и не получает ответ, так это: почему на месте золочёного фона или золотых деталей свинец паралельно не оседает на стекле. Интересно то, что современные стёкла лучшего качества более не способны к отображению изображения. Поскольку в них много полимера. Особенно это касается, т.н. небликующих стёкол. Потому их смело используют в музеях. Но они не всегда хорошо преломляют свет, что уничтожает рельефность, например мазков кисти или мастихина. И потому проигрывают обычным стёклам, потому что делают произведение искусства более схожим на его репродукцию.( это даёт повод спорить: выставлена ли в Лувре настоящая Джоконда, или её репродукция)"
"То, что икона "Призри на смирение" чудотворна у меня нет сомнения. Но не через отражание на стекле."
Одновременно с этим, о.Александр Авдюгин пишет на Фейсбуке:
"Теперь вернемся на несколько лет назад в нашу церковную лавку города Луганска. что на ул.Цупова. У меня в руках стекла с только что привезенных из Софрино икон:
[показать]
[показать]
[показать]
теперь думаем..."
[525x700]
[525x700]
[525x700]
[525x700]
[525x700]
[525x700]
[525x700]
[525x700]
[459x700]
[показать]
Посвящается
primus_sile , без которой мое видение этого фильма было бы намного беднее.
[158x240]Питер Шеффер, по его собственным словам, от результата экранизации своей пьесы был не в самом большом восторге, но его можно понять: во время работы над сценарием ему пришлось пожертвовать самым дорогим — тщательно выписанными монологами Сальери, его наблюдениями и комментариями, которые и составляли главное содержание всей пьесы. Единственный эпизод, который самому Шефферу с драматической точки зрения нравился целиком и полностью, это работа над Реквиемом. Конечно, без него никак нельзя было обойтись: последнее произведение Моцарта, да ещё и заупокойная месса — это очень красиво и символично, но из всех четырнадцати частей Реквиема как правило используют только две. Первый вариант — это самое начало, медленный, торжественный и немного тревожный интроит, который создает соответствующее настроение. Вариант второй — Lacrimosa, которая, своим воздействием на слушателей полностью оправдывает своё название, а кроме того имеет очень правильное завершение, которое обеспечивает катарсис само по себе, без какого-либо участия режиссера и актеров.
Читать далее
Питер Шеффер уже на стадии возникновения замысла "Амадея" рассматривал легенду о Моцарте и Сальери в непривычном ракурсе. Отправной точкой для пьесы послужила... легенда о Фаусте. В одном из интервью, задолго до появления "Амадея", Питер Шеффер вспоминал Питера Брука, который говорил, что легенда о Фаусте — один из немногих вечных сюжетов, которые не актуальны для двадцатого века. Шеффер был с этим не согласен: он говорил, что всё обстоит как раз наоборот, вопрос только в том, что на что обменивается. Примерно через пятнадцать лет после этого интервью на свет появилась история о композиторе Сальери, который заключил сделку с Богом: целомудренная и праведная жизнь в обмен на возможность стать музыкантом и прославиться.
Читать далее
…Христианское «свидетельство сему» перед лицом страдания – своего и чужого, воспринимаемого как свое, шире, чем просто смерть. И это мы видим на примере мучеников, любящих тех «чужих», с кем свела их жизнь в последние часы – стражников, судей, сокамерников, наконец, палачей. Любовь, переплавляющая все в новое творение, изливается из их сердца и порой преображает сердца тех, кто равнодушен к Евангелию. Увидев живое Евангелие, продолжение Евхаристии, которое можно видеть на месте пыток и казней христианина, эти люди видят что-то глубоко убедительное для себя, видят ту правду, которую они считали невозможной, не осуществимой и небывалой в этом мире. И это отчасти так – эта правда верности Бога до смерти, это парадоксальное Царство, унижающееся и не унижаемое в служении миру – не от мира сего. Оно исцеляет мир, страдающий во зле, светит ему – и гибнет в нем.
Он был им чужой, они смеялись, и, быть, может, убили его – но они не были чужими ему, потому что он был вместе со Христом, которому они тоже чужими не были. Мартир исполнял дело Любимого им – являя Его в своих страданиях, он показывал, что, вопреки всему, вопреки всякой безнадежности, надежда есть. Христово дело – спасать, и дело мартира – неотделимо от дела Христа, им возлюбленного навек. Но, по законам падшего мира, чтобы в полной мере объяснить и обнять любовью, надо, отдавшись бесстрашно слепой силе тления, пойти вслед за Христом, убитым и умершим, и умереть по-настоящему. Мы умираем, для того, чтобы было видно, что мы живы. Иначе этого – не видно… Жизнь мартира, умершего для мира – умершего со Христом за жизнь мира одной с Ним жертвой, разделенной с Ним Евхаристией – жизнь его, жизнь христианина сокровенна, сокрыта вместе с жизнью Христа – в Боге.
И на смерти мучеников, как на исполнившейся Евхаристии, вопреки всему, появляется, пробиваясь, как маленький феникс, новая жизнь новых христиан – людей, чужих Христу, но встретивших его в свидетельстве до смерти мартира-мученика, для которого, как и для Христа-Самарянина, они – не чужие.
...Христос не просто умирает, чтобы кому-то что-то доказать – но чтобы созидать, [1]строить, молча, когда уже нет сил, строить немыслимое, то, чего не может быть – вопреки всякой безнадежности и вопреки всему. «Ныне будешь со Мной в раю!». Ныне – священное пророческое древнее слово, означающее – «День Господень настал!». Этот День настал – во тьме и на Кресте, и он распространяется с одного Креста на соседний, ничем не примечательный, обычный смертный крест...
Монашество - синоним мученичества и христианства вообще. Христианин есть «мартир», свидетель-мученик, и таков он по своему призванию и исполнению имени своего в своей жизни. Исторически высоты реализации христианского призвания в большинстве своем достигались в такой форме воплощения мартирии в современной ему культуре, как монашество.
Однако это не говорит, что мартирия может осуществляться только в форме монашества, или только – пойдем здесь и дальше – что мартирия может осуществляться только в раннехристианской форме. Скажем даже, что мартирия не всегда предполагает насильственную смерть за убеждения. Видим мы тайну мартирии на примере Матери Христа Бога, не умершей от руки убийцы, а уснувшей на Своем ложе, но, тем не менее, принявшей и принимающей участие во всем, что делал и делает Ее Сын.
[196x300]
[230x300]
[показать]
Начну с того, без чего просто не получится продвинуться дальше. История о том, что Сальери убил Моцарта —это легенда, возникшая в начале 19 века из-за множества причин и факторов, которые достаточно подробно рассматривались в самых разных исследованиях, останавливаться на них я сейчас не буду. Я до сих пор не могу с уверенностью решить для себя очень важную проблему, которая с этой легендой связана: из-за правдоподобного вымысла оказался оклеветан
реальный и очень достойный человек. Иногда мне кажется, что в привычке абстрагироваться от таких вещей при рассмотрении художественного произведения есть определенная доля душевной глухоты, но ничего не поделаешь, гораздо больше всего остального меня интересует то, как эта легенда была воплощена в трагедии Пушкина, а затем развита в пьесе Питера Шеффера.
Читать далее
Неделя Крестопоклонная: «Ты не можешь назвать ни одного мучения, которого бы я уже не взял на Себя» : Православие и мир