Шуламит Шалит 21 июля 2005 года - газета Еврейский Камертон
В Вильнюс приехал московский Театр на Таганке!
Ранней осенью 1974 года это было главным событием.
К тому времени я уже два года работала переводчиком в кинопрокате - этакая приятная ниша, позволяв¬шая не участвовать ни в каких собраниях и заседаниях. Пришла на службу, нашла стопку материалов в очередные номера журнала "Кино" и газеты "Экран недели", надиктовала машинистке перевод и, как говорили, "гуляй, Вася!". Но так как первая моя рецензия на фильм Ильи Авербаха "Монолог" вызвала некий резо¬нанс, я стала постоянно публиковать свои материалы и в журнале, и в газете, получив возможность смотреть не только фильмы всех союзных киностудий, но и картины зарубежных кинорежиссеров, не принятые к прокату на советских экра¬нах. Иногда кое-что из этого потока прорывалось и на экраны, но, как правило, в урезанном виде.
И вот приезжает "Таганка", спектакли будут проходить в Доме профсоюзов на горе Таурас. Ажиотаж - и в верхах прини¬мается решение: поскольку все основ¬ные артисты известны и своими ролями в кино, надо взять у них интервью. Актеров мы миролюбиво "поделили" между собою - не помню, чтобы кто-нибудь возражал, когда я произнесла имя Владимира Высоцкого. Кто-то "взял" В.Золотухина, кто-то - А.Демидову или З.Славину - про женщин за точность не ручаюсь, потому что Славину, с ее острым, резким голосом, помню, а Демидову - нет, не помню.
Не могу сказать, что особенно волновалась перед встречей с Высоцким. Работа есть работа. А я уже встречалась с Евгением Весником и Вией Артмане, с Олегом Далем и Иннокентием Смоктуно¬вским, с разными, среди них и очень хорошими режиссерами, писала о фильмах, брала интервью, читала лекции.
Чтобы добраться до Высоцкого, как, впрочем, и до других артистов, надо было преодолеть барьер - их опекуншу, она жила с ними в одной гостинице и, как мне объяснили, в ее полномочия входило никого не подпускать к ее пастве. Узнав об этом, я и звонить не стала, просто приш¬ла во Дворец профсоюзов, где начинались спектакли, пораньше. Как уж там меня пропустили в зал, не помню, но безо всякого усилия с моей стороны (возможно, журналисты еще не напали на администрацию), и вот я сижу одна, и кто-то пробегает по сцене, туда-сюда, а Высоцкого все нет. И вдруг он появляется на сцене, на ходу стягивая с себя какую-то рубашку, и тут бы мне подойти к рампе, представиться, договориться об ин¬тервью, но я оцепенела: я одна в зале, а он один, наполовину голый, на сцене, стоит и играет мускулами, разминается... То вижу его грудь и плечи, то спину. Загорелый, ладный такой и складный. А лица не помню. Потом какое-то потрясающе ловкое движение: голова и правая рука одновременно просунулись в черную, тесно облегающую майку-удавку, и только когда вторым движением он просунул в короткий рукав и вторую руку, я очну¬лась и выдохнула: "Простите, я к вам!". Не знала, как к нему обратиться: господами мы тогда еще не были, "товарищ Высоцкий" никак с ним не вязалось, панибратское "Володя" произнести тоже нельзя: и я не пани, и он не брат мне...
Уф! Он оглянулся, спрыгнул со сцены. "Поговорить? После спектакля не дадут, давайте сейчас, только не здесь". Опять вскочил на сцену: крикнул кому-то, мне показалось в окно декорации, но, может, просто за кулисы: "Передай, что я здесь!" - и повел меня в конец зала.
Я говорила, что не волновалась перед встречей с Высоцким. Волнение пришло и пропитало все клеточки моего существа во время самого общения с ним. Точнее, его монолога. Высоцкого не пришлось заводить, он заводился сам, весь - сгусток энергии, в накале страстей - и в утверждении, и в отрица¬нии, в самом сдержанно-упругом голосе, в манере движением плеч подтверждать ту или иную реплику. Странно, рука¬ми он не размахивал, но плечи как-то ходили в такт словам...
Никакой аппаратуры у меня не было - блокнот и авторучка.
Часть интервью мы провели в зале, а когда шум со сцены усилился, вышли в фойе и продолжали беседовать в каком-то малолюдном углу, стоя друг против друга. Кто бы мог подумать, что Владимир Высоцкий, на экране впечатляющий своей осанкой, статью (фон Корен), вроде даже выше среднего роста, на самом деле роста обычного, совсем не намного выше меня, и такой простой, "не играющий", естественный, а главное - снедаем, как и все мы, обидами, унижениями, непризнанием. И почему-то все это мне рассказывает. Как не пускают на телевидение. Обещают, обманывают...
Почему именно это обстоятельство наполняет его горечью? Потому что, если он может собрать целый стадион, то он не хочет выступать подпольно. Но у него нет выхода. О Марине Влади заговорил так, как если бы мы были лично знакомы. У Марины ведь три сестры, одна из них сейчас больна, так вот, там пожар был, им требуется помощь, поэтому он соглашается на все выступления, ему нужно много денег, а он, Высоцкий, есть и его нету, вот такая петрушка, и в кино трудно: согласился играть роль в югославской картине, без слов, только потому, что дадут три его песни...
Ночь -
Читать далее...