на перкуссии хлост, смотрит "привидение" и рыдает и верит в real love
[300x225]
Читать далее

Унылый московский вечер уже распростался над парком, уезжаю, пора, как же это мне ему сказать. И вмсто этого губы непослушные говорят люблю, смотреть, как он, стиснув зубы, боится спрашивать и глядеть на часы. Поправлять платок, украдкой глядя, как он ломается и жмется. И стоим друг напротив друга и вот вечер нам не вечер – все отравлено музыкой расставанья, пошленьким ресторанным вальсом. И память тщетно пытается стереть то-то общее, как-то хоть убедить себя, что все – пустое, детское, и он сжимает губы и закрывает глаза. И вроде как я плакала, когда это впервые с нами случилось и только потом осознала, что это за счастье. Таня, Танечка. Опускаю глаза, будто забыла что и вдруг вспомнила: «люблю». Какое тихое и неуместное слово. Как он крепко сжимает мою руку, охровое небо, окрашенное огнями магистрали – только сегодня такое низкое, давящее. Что же делать-то, смотря, как его лицо медленно превращается в маску и темнота за окном начинает отражать красное, дурное, зареванное лицо.

\
[300x199]

С лицом серафима, Луи Гаррель – глоток пьянящего савойского солнца, ребенок богатых родителей, избалованный дорогими штучками и рафинадом коктейлей. Когда я в детстве читала Библию, мне он всегда являлся Иовом; и не потому что я верила – просто это очень красивая история. Таких красит сломанный нос и истерическая акцентуация, и слезы, и дворовые драмы – с пышной свадьбой, рыжей невестой и невидящими, залитыми потом глазами. Он так прекрасен, он так прекрасен. А я соблюдаю диету для мозга, с тех пор, как заметила за собой эту ананкастичность; и приходится доказывать себя, как теорему. Нельзя мне теперь считать пассажиров в салоне, складывать в уме столбиком, гадать пасьянсом, доводить действия до трех, и много чего. И самое – нельзя влюбляться, потому что потом – одно и тоже, я знаю, только ритм, шум дождя.
[386x460]

В автобусе встретила отца.Ох, папа, ты помнишь, как дрался с тролейбусом и приходил весь в крови. А ещё как ты упал в лужу, и паспорт твой был похож на прошедший всю войну документ. А ещё как несколько ночей подряд приходилось мне переступать твое пьяное тело. Или с тактикой матёрого дрессировщика выманивать у тебя молоток во избежание попадания его в монитор. Или как когда мы пили, ты присаживался и просил налить. Ужасное время. А помнишь, ты случайно раздавил нашего котенка насмерть. От тебя мне в наследство эта беспечная жизнерадостность, это думание лишь только о сейчас. Ох, я хотела сказать, как я люблю тебя, папочка.

[356x356]

Странное дело: я буду набирать вес и стремительно его сбрасывать; отпускать косы и стричься под мальчика; одевать пиджаки и черные ботинки, сменять их девчачьими бусами; готовить карри и переставать есть мясо; ночевать в хилтоне и в парадке, рассекать питерский дождь и мечтать уехать в Москву. А любовь никуда не денется, и я запомню тебя все тем же угрюмым двадцатилетним мальчиком, ссутулившимся над книгами, могущим по полночи рассказывать о Платоне. Я буду вспоминать всю эту музыку на кассетах: Pet Shop Boys, Gipsy Kings и Ника Кейва в красивой амарантовой обложке; и для меня всегда будет ноябрь с терракотой луж и горчичными листьями, и туманами. Мои книги будут расходиться тиражами, а я – растить детей, все так и будет, пусть мы никогда не увидимся. Но вот вернуться в Россию, коснется шелк дождя иссохшего лица – и снова бпадать, бесшумно, элегантно. Я верю в предопределение, в фатальность исхода, в знаки, наконец, в то, что бессонная ночь перед встречей больше, чем просто ночь. В ней – мольбы от неотвратимого, в ней смерть. Но полно паясничать. Я уже знаю, почему Мартын Эдельвейс совершил подвиг. Героя нельзя заточать в рамках, делая его клерком, нельзя дать ему подругу, объяснив что это любовь, тысячу фунтов годового дохода и красивую спортивную машину. Именно поэтому ты мне и понравился с твоим желанием бежать всего этого. Что в тебе? Обаяние риска, жженая умбра прядей, мечтать… Тебе, как раньше говаривали, чахотка или Сибирь. Такие долго не живут, отцветая маковым ядовито-алым пламенем, пропадая в забвении тишины. Но вот вернуться в Россию по приглашению на отсечение головы, узнать, что ты сменил адрес, возраст, оставить под ковриком у двери несколько глянцевитых голубых открыток. Но и тогда никуда не денется это.

[482x699]

все, завтра только текст и удачно мне на барахолку сходить

[402x500]

мне же только кусочек, только объедок твоего ебаного времени

[500x500]

[487x500]

крадешься и попадаешься
никакого нет мира когда носом в траву тычешь

В нем все-таки было что-то отталкивающее, что-то никем не понятое. Вроде как он мог посреди разговора переключиться на какую-то странную, метафизическую тему и увлеченно слушать свой монолог. Девушки недоумевали и скучали. И что я на себе испытала: улыбается и обнимает, но отталкивает, смеется и заставляет плакать. Такая полузадушенная, истинно шекспировская романтическая коллизия: люблю, но отвергаю. Я знала, что у него там вроде бы кто-то есть и это меня не пугало: я была не девушка, а субъект. Мы виделись редко, остальное время я отдавала другим, ходила в ресторации, пила не просто много, а дохуя. Все хотелось рассказать ему, как я любила и сколько боли мне выпало, но он не любил такие разговоры. Я жила с матерью и бабушкой; три поколения женщин в полном развитии, настоящая мыльная опера. Да, где-то в каждой из нас сидит бабушка и ворчит: "Им от тебя только одно и надо". А ему - нет, было в нем что-то гомосексуальное, то ли тонкость рук, то ли какая-то лишь ему одному присущая особенность выстраивать предложения, то ли вкусы в музыке. Это даже придавало пикантности, потому что я знала наверняка: он хотел меня. Чудачества не прекращались: он стелил нам на разных постелях, и я, возвращаясь из уборной, принимала скомканное одеяло за его широкие плечи, но проведя рукой, отряхивала, будто бы вляпавшись сама не зная во что. Когда я целую ночь убивала на путь домой, в темноте и огнях полустанков мне мерещилось его лицо, и потом, я угадывала его очертания в каждом мужчине, пока он не стал для меня чем-то вроде мифа: существующим и недосягаемым. Я будила себя холодной ванной, пролеживая по пяти часов там; потом меня трясло. Я помню, как выбираясь из его неуклюжих объятий, я спешила курить на балкон, чтоб хоть как-то унять дрожание колен и ощущение надвигающейся и неотвратимой беды. Я опять чувствовала страх. Это было безумие, и он, наконец, пропал. Я не стала ему докучать звонками, я просто смотрела в потолок и гадала: думает ли он обо мне? решит ли он про меня? скоро ль встретимся? Но ответа не было. Я проводила неделю за неделей бездарнейшим образом, тратила больше, чем получала, увлеклась готовкой и совсем не думала о нем. Кроме ночи, когда одиночество становилось столь нестерпимым; и я ведь раньше вообще о нем так серьезно не думала и не представляла его в таком качестве. Наверное, мне стоило завести друга, и мне не нужны прелюдии, конфеты, свечи и ювелирные магазины - мне бы просто потрахаться. Я зажимала подушку между ног и ласкала соски, представляя, как бы он мог меня обнимать и ломать тяжестью тела; и все равно это было приятно. На Рождество мы собрались в Питер, день не успевал за днем, все были заняты приготовлениями. Я заказала шить платье, мне назначали по три свидания в неделю, я взялась снова за английский и собирала друзей по пятницам. Тут пришло скромное осознание счастья, теплые мысли о несостоявшемся. И я была абсолютно спокойной, пока в полпятого не позвонили, не позвонил. Я налила воды и уронила стакан - он разбился.

я пиздаты рекламщик

[показать]

[показать]

и я спрашиваю у зеркала: "Татьяна, а вам не надоело заниматься поебенью?"

За полночь, а Катичке не спится. Она переворачивается съ бока на бокъ, а потомъ решительно поднимается и ходитъ туда-сюда по комнате, какъ какой-нибудь унтеръ въ ночь передъ дуэлью. Если выйти, могутъ ведь подумать, что она одна въ ночь и что Алеша её наконецъ бросилъ. А оно такъ и получилось, впрочемъ. Ведь две съ половиной недели – это уже само по себе объяснение, ну даже почти не жаль, всплакнула, конечно, намедни. Море бухаетъ о берегъ, штормитъ. Три дня тому Аркаша вернулся из Мариенбада, заскочилъ в номеръ, радостно сообщивъ, что безъ Сарочки, такъ сказалъ певуче «Сар-рочки», и изъявивъ желание поужинать съ Катишь, какъ онъ её самъ нарёкъ. И вотъ сегодня она ждала его, а не Алёшку, какъ читателю могло показаться. Аркаша былъ совсемъ мальчикъ, хоть настаивалъ на томъ, что ему двадцать пять, ну, она думала, двадцатипятилетние хотятъ, напротивъ, казаться моложе. Она дала бъ ему едва ль двадцать. Онъ уверялъ, что Сара – его кузина, но её природное очарование и какая-то еврейская хитринка въ глазахъ убеждали въ обратномъ. И значитъ не сестра она ему никакая, а самая настоящая содержанка. И когда Катя такъ думала, то невольно морщилась. Пока ещё действовалъ нансеновский документъ хорошо бъ уехать черезъ Прагу, Брюссель, в Парижъ, быть можетъ. И совсемъ одной. Хотя какъ тамъ получится… Въ какомъ бы городе ни была «мужчины назначали собственное самоубiйство на семь часовъ вечера въ четвергъ, на полночь въ сочельникъ, на три часа утра подъ окнами»… Какая досада! Тогда она признавалась, что русская – действовало безупречно. Найти общий языкъ получалось только съ Алёшей, и вотъ его нетъ, с остальными – только спала. Пару разъ её посещала мысль даже вернуться въ Россию, но Алёша посчиталъ это дуростью. Летомъ они планировали уехать въ Ниццу, но Катя и такъ съездить, ужъ очень хочется. Она любила лишь однажды, в Петербурге, её тогда звали ещё Катерин-санна. У неё былъ большой домъ на пятнадцатой линии. Ахъ, какъ она всё-таки любитъ Петербургъ и его сырые ночи, пляжъ на Петропавловской, конку подъ окнами, пьяницу-консьержа и целоваться въ парадной. А его звали Владимиръ, как Сирина, Ленина и ихъ нового героя Маякофф… Какъ тамъ? Онъ завладелъ ей полностью; она тогда ещё мнила себя поэткой, носила косы, это теперь острижена чуть ли не подъ мальчика по новой моде, чай завели фарнцузы. Онъ былъ на голову её выше, был другомъ её отца, и было ему всего только двадцать, а ей семнадцать. Она старательно учила французские неправильные глаголы и недурно играла на фортепьяно. Онъ ничего такого не умелъ. Катя увлекалась зодиакомъ, сама она была стрелецъ въ скорпионе с сильнымъ влиянием Марса. Бабка говорила, что огонь-девка. Он былъ рыбой, прозрачный такой знакъ, любитъ, говорятъ, приврать. Онъ воевалъ въ позорной японской кампании, оттуда шрамъ. А правда умелъ онъ и остроумнымъ быть и рассказывалъ часами про свои злоключения, и какъ его обожали пограничные японки, ну и всякое такое, что на девушекъ действовало необратимо. Потомъ они целовались, он сжималъ её подбородокъ и смеялся, говоря шёпотомъ прямо в мягкое ушко, что онъ не каменный и его такъ обнимать нельзя. Потомъ онъ ушёлъ на войну, а въ России гремела революция. И какъ офицеръ онъ не могъ вернуться, написалъ ей пространное письмо откуда-то съ Елисейских, что женится, на богатой, разумеется. Это былъ удар въ спину, и просто целые моря слёзъ. Где жъ ты сейчасъ? Ещё причина убраться поскорей в Парижъ, плюнуть ему в лицо, хотя ужъ шесть летъ прошло, какъ сонъ. И въ то мгновенье, когда фантазия завела её ужъ слишкомъ, в то время, какъ онъ просилъ прощенья где-то на Сене, постучалъ Аркаша, вовремя. Она обрадовалась несказанно. Какъ будто не помнила, какъ плакала у него на плече, знала его брата ещё с самого пятого года, знала эсеромъ, все время какимъ чудесным образомъ выволакивая его из тюремъ. Какой ты хорошенький, Аркашенька! Ей будто бъ даже показалось, что вотъ он тотъ самый, кого так страстно ищутъ все женщины; и она заснула подъ однимъ одеяломъ с нимъ, упираясь сопливымъ носомъ в шею. Ей снился Парижъ, где она никогда не была, старые письма, обрывки фразъ, Володенька, совсем не изменившийся, тискающий ей плечи, смеющийся, мёртвецъ в памяти. Сознание уводило её далеко вглубь, где не было одиночество; она была твёрдо уверена, что родитъ от него двухъ детей, двухъ мальчиков, чтобы испытать это знакомое всемъ материнское горе, когда одного убьютъ в Испании въ тридцать девятом, другого – по случайности, въ странную войну проткнутъ штыкомъ… И значитъ не стоило и думать объ этомъ, а тогда, в пурпур петербургской ночи покончить со всемъ разомъ легкимъ движениемъ рукъ. Въ семнадцать оное такъ легко. И шумит море в ушахъ, за окномъ, близко, далеко, повсюду.

if I wrote music
разбуди мертвеца

[410x500]

"...Когда вы печалитесь о нашей судьбе, когда вы молитесь о нашем излечении, мы осознаем: ваше самое большое желание, чтобы в один прекрасный день нас не стало и вместо нас возникли другие люди с теми же лицами, которых вы могли бы любить..."

по-моему неплохой текст, только не высплюсь опять


Никто и не заметил, что сказала Миртл. Будь она русской, они б конечно услышали её нежные "да гори оно синим пламенем, пропади оно пропадом, да катись ты ко всем чертям". Ты что сказала, детка? Молчит, красавица. Для её гордыни это будто реквием. Она видно заскучала без секса, без пива, без пианино. Миртл стареет, ей уже пятьдесят. Миртл боится играть возрастные роли, её преследуют призраки. Но они не услышали, пьют свой виски. Ты же мой друг, Мэни, что же ты молчишь предательски. Знаешь, есть разные обстоятельства, есть такие в жизни передряги, но мы из них выходили, а как же. Миртл завтра запьет, а если это так, то никакой преьеры, семьи, детей. Знаешь, есть ведь тысячи слов, чтобы писать об opening night, но этим занудным вечером я только так и могу. И вот Миртл Гордон сидит и думает, как это она умудрилась потратить целую - ну, пусть не целую - жизнь на то, чтобы признаться себе однажды утром - Бостон, снег, отель - признаться "я тебя не люблю". далее

И без сомнения Джон Кассаветис - мой идеальный любовник, 1929 - 1989, accidental genius
[показать]

[500x407]

вечера

[500x500]

"... Желаю, чтобы твоя жизнь впредь была не такой стремной..."

«… Как будто я читаю в газетах про какие-то заморские края, которые мне никогда не увидеть, а моя реальность - за окном, серый кусочек индустриального города и отблеск лампы, тусклой, как говно». Завтра мне восемнадцать. Возраст так себе. Нельзя не любить, нельзя быть любимой из опасности стать мещанкой. Зрелая красота распускается красным цветком. Я опасна, такое безглазое существо. «Тебе здесь точно понравится, несмотря на то, что он, сука, тяжёлый и депрессивный». Но я сейчас очарована другим городом, глотаю его свинцовую пыль. Кем я стала? У меня восьмичасовой рабочий день, работа – кусок ебаного дерьма, окно выходит на стену, ношу неброские ботинки на каблуках, получаю зарплату, за день уходит пачка. Здесь я только и делаю, что оттачиваю навык незаметно не делать ничего. «Легко учиться самостоятельности с тыщей баксов на кармане». У меня сегодня есть деньги поэтому я сяду в сквере с пэлтончиком пива и день пройдет незаметно, и вот уже как будто и боли нет, и воспоминаний, и все обволакивается хмелем, и мне уже ничего не надо. И несмотря на то что все у меня так хуево, я бы предпочла ещё не помирать этот год. Как бог даст. Даже как будто и не терзает тот факт, что тебя не будет, хоть я счастлива просто слышать тебя. Ты снишься мне еженочно, я трясу тебя за плечи и повторяю «запомни». И это необыкновенное обстоятельство дает мне уверенность в том, что свою девятнадцатую весну я проведу именно с тобой.

[500x380]