Наш век, если он вообще достоин специального наименования, следует назвать веком проституции. Люди в нем перешли на жаргон публичных девок. Как-то я встретил Зоммервильда после одного из телевизионных диспутов... он спросил у меня: "Как я вам понравился? Я был хорош?" Потаскухи, обращаясь к своим отбывающим клиентам, говорят то же, слово в слово. Для полноты картины не хватало только, чтобы Зоммервильд сказал: "Порекомендуйте меня вашим знакомым".

Именно Одесса, единственная, уже знала в XIX веке еврейские погромы - в 1821, 1859 и 1871 годах. "Это были случайные явления, вызывавшиеся, главным образом, недружелюбием к евреям со стороны местного греческого населения", то есть торговой конкуренцией евреев и греков, в 1871 году - трёхдневный погром сотен еврейских шинков, лавок и домов, но без человеческих жертв.

Об этом погроме подробнее пишет И.Г. Оршанский и свидетельствует, что еврейское имущество именно уничтожалось: кучи часов от ювелира - не воровали, а выносили на мостовую и разбивали. Он соглашается, что "нерв" погрома был - вражда к евреям со стороны греков-купцов, особенно вследствие того, что после Крымской войны одесские евреи отбили у греков торговлю бакалейными и колониальными товарами. Но было и "всеобщее нерасположение к евреям со стороны христианского населения Одессы... Вражда эта обнаруживалась гораздо сознательнее и глубже у интеллигентного и зажиточного класса, чем у рабочего простонародья". Однако ведь уживаются в Одессе разные народности, "почему же одни евреи вызывают всеобщее к себе нерасположение, переходящее при случае в жестокую ненависть?" Один гимназический учитель объяснял своему классу: "Евреи "стали в неправильные экономические отношения к остальному населению"". Оршанский возражает: такое объяснение снимает "бремя тяжкой моральной ответственности". Сам же он видит причину и в психологическом влиянии российского законодательства, выделяющего евреев тем, что кладёт только и именно на них ограничения. А в попытке евреев вырываться из ограничений люди видят "нахальство, ненасытность и захват".

А.И. Солженицын

Ты же знаешь - с моей специальностью я всегда найду работу. И пусть эта инфляция, дефляция, рецессия, кризис ипотеки, увеличение квот на мигрантов, пусть рушатся банки, пусть рушится все, - прорвемся...

Do you love me?

И мне сразу же предложил работу мой бывший бригадир Дулкин, временную, можно сказать, халтуру, но не обрисовал, что и как, я же в таких вещах сама знаешь, лишнего ничего не спрошу: сказали - сделал...

Do you love me?

Моя работа заключалась, впервые в моей жизни, не в том, чтобы делать разводку в новом доме, а наоборот, чтобы профессионально обесточить приготовленный к сносу дом...

Do you love me?

Да, я не провентилировал вопрос об оплате, ну такой я человек. Провозился полдня, снял все счетчики, залез на мачту (без "кошек", как в Масленицу) и откусил последний кабель. Рядом со мной возились молдаване, они демонтировали полы и окна, я поздно спохватился, когда обнаружил, что мой любимый многоцелевой нож, привезенный тобой из Швейцарии, украден. Но я не держу зла на них. Я подарил им даже телефонный шнур с двойной изоляцией, сейчас это еще редкость, тем более для Молдавии...

Do you love me?

Оплата? А что оплата. Мне сказали: видишь двери, на первом и втором этажах, бери их, они вполне еще сносны, их можно продать по сто евро за штуку. Вот, и вторую половину дня я снимал двери, складывал их в подсобке, потом снимал дверные коробки, потому что толкать двери без коробок как-то не комильфо, потом пошел Rein, и мы укрылись с молдаванами в душной, провонявшей ячневой похлебкой бытовке...

Do you love me?

Вон за окном стоит машина. Там двадцать четыре дверных комплекта (с фурнитурой) и метров сто великолепного двужильного кабеля, еще кое-что из электротехнического инвентаря: гофрированные шланги, розетки, счетчики напряжения... И я вот что подумал: а не построить ли нам из этих дверей уютный щитовой дом, где-нибудь на опушке леса?

- Yes, I love you.

В эти дни дождь был моим противником, по ночам он лил с перебоями, с перебоями длился и мой сон. Еще сосед наверху двигал стулом, и я не знал, как иначе мстить ему, если не криками Mein Frau за полночь, да еще по утрам криками Nick Cave. А сегодня дождь утих, и я строил утро в непривычной последовательности, например, начал с уборки, не боясь, что ночные видения развеются, потому что часть их все равно была безвозвратно утеряна при пробуждении. Ибо гигиена и здоровый тонус суть первые дела настоящего фалангиста.

- Я - Голем среди голытьбы.
- А среди големов?
- Голытьба.
- А среди голытьбы и големов?
- Так, гопота.

Мы с приятелями ночью сплавлялись на нескольких плотах по Н-ской реке. Кто-то отыскал при свете факелов среди водорослей страшную самодельную куклу. Волосы ее были из пакли или из конской гривы, скреплены на затылке сургучом, платье из мешковины. Кто-то сказал: давайте подожжем ее и отдадим течению. Что мы и сделали. В окружении наших плотов горящая кукла погрузилась в воду, но не зашипела, а продолжала гореть. Я почувствовал что-то неладное, когда разглядел усиленное линзой воды лицо девушки с прекрасным лбом, охваченным огнем. Я очень усердно погреб к берегу. Но было поздно: из омута, образованного нашими плотами, вынырнула ведьма с копной белых волос и закричала так, что некоторые из ребят сорвались с плотов.

Как стало известно вчера, военнослужащий армии КНР сержант-контрактник из Таджикистана Тимур Бердымухамедов захватил языка. Ценный информатор был добыт без боя, когда Бердымухамедов в операции по поиску мест концентрации сепаратистки настроенных уйгуров потерял троих своих товарищей (они погибли от голода и энцефалита). Отчаявшийся разведчик, изможденный долгим переходом в сопках северной провинции Сынъян, вскричал: "Здесь есть кто-нибудь, кто выведет меня отсюда?" - и перед ним появилась сельская жительница Чхань Сунь, собиравшая в лесу багульник. Девушка уже дает показания. Бердымухамедов представлен к награде.

"Сербы - наши братья. Но теперь ясно, что в Дунае и в Дону разные течения. Трагический же нонсес в том, что Радован Караджич - лауреат Международной премии имени Шолохова". (...)

"Все большие народы ведут себя как гангстеры, все малые - как проститутки".

Стэнли Кубрик

Начинается он тем, что ты размышляешь, не позавтракать ли дыней и не перейти ли спать в гостиную, где меньше слышится хлопанье подъездной двери. Продолжается он тем, что ты анализируешь приснившееся: разговор с бабушкой, падение пассажирского самолета, грозовой фронт и собирание брусники в снегу с родителями, и тем, что до обеда ты ходишь в домашнем халате. И заканчивается он, когда ты спохватываешься: надо идти в ларек выкупать заложенный в выходные телефон и приступать к домашней работе.

Даже если в дождливый день идешь по улице и слышишь благовест, душа успокаивается, не поганится больше осадками, и смываются последствия вчерашнего затмения.

В нотариальных конторах, оказывается, есть такая услуга: дают официальную бумагу - подтверждение, что ты живой.

Это так напомнило мне слово у Трифонова - сенситивность. Хотя красивее оно бы смотрелось как сензитивность. Я всей кожей чувствую, что затмение прошло. Что касается Караджича, он конечно, варвар, но - наш варвар. Свой. Каково сказал: "У меня есть тайный советчик".

Девчонку родители, поклонники Булгакова, назвали Марго. У тебя муж ревнивый? - спрашиваю. Я не даю повода, - отвечает она не жеманясь. Ох как я это ценю. Но боже, как давно это было: Булгакова мы открыли только в юности. Рассказывал ей про ее тезку тайку Ри.

Вообще же это высший пилотаж - испрашивание у нее прощения. Это испрашивание я проделываю без всякого лицемерия, хотя здесь есть некоторый элемент ловкачества. Я считаю, что смешанное в здравой пропорции хамство и джентльменство - нормально для мужчины. Я постоянно слежу, чтобы в этом балансе ничего не перевешивало. Я, например, винюсь ей в том, что сильно нервничаю из-за Большой Сделки, я ненавижу эту затянувшуюся на год проблему, а ежели при этом в редакции осталась с ДР водка, то я естественно на нее покушаюсь и с нее зверею. Когда она прощает, в ее прощении сходятся: душевное понимание и правильная оценка моей феноменальности.

Почему на 5-тысячных купюрах Хабаровск? Это какой-то абсурд. Вот Ленин был менее абсурден. Надо ехать в банк на Алексеевскую продолжать жить внешней жизнью.
А на 1-тысячных Ярославль. Бред какой-то. Я не был ни там, ни там. Где Москва? Кострома, в конце концов? На пятисотках Архангельск. Не вижу логики. Когда был Ленин, видел. Или это популяризация закомплексованных, никому не нужных и заметанных вечными сугробами городов? Нет - я счастлив жить в первопрестольной. Жить внешне и внутренне, сшибать мебель, прохожих, срывать, как говорится, цветы жизни, потягиваться с утра, чтоб трещали кости. Жить заново.

Певичку уволили за несчастную любовь. Она неправильно порезала себе вены - поперек, а не вдоль. То ли глупая, то ли любовь того не стоила. А не надо в редакции хвастать бинтами, болями и любовями. Здесь Москва, а Москва никогда не верит.

У меня не бывает любовного голода: я вечно удовлетворен любовью.

Вот если перед тобой женщина-Эверест и женщина-Голгофа, кого ты выбираешь? Правильно.

То ли у нас новолуние, то ли луна в Водолее. Нервны и опасны мы. Сочувствуеи неадекватам.

не пристало мне говорить: "Дерзай". Нужно уйти в сторонку, ибо Кафка учил: "Оберегай свою жизнь от женщин".

Моя бабушка звалась Екатерина Борисовна Ястребова, в девичестве - Горюнова. Наверное, благодаря ей я родился прохиндеем и лохом одновременно. Лихость и спокойствие - она мне дала. Она была деспотичной женщиной, но к старости немного смягчилась. Более того - с возрастом лицо ее просветлело, озарилось. Для меня была данность: бабуля - это все. Режим отнял у нее - из восьми детей - половину. Отнял улицу Революции, на которой я родился. Она переехала в микрорайон Холодово. Я лазил у нее на балконе по нераспакованным коробкам с книгами. Стучали швейцарские часы. У нее я спал много, как кошка - такие дурманистые и пышные были у нее подушки. На трильяже - газета "Труд" - она выписывала. Конечно, хатка ее была с горчинкой, - с тем закономерным для старой женщины запахои, запахом обветшалости. Но когда я убегал из дома - а убегал я не менее пяти раз - я неизменно приходил к ней. Я не храню память о ней - она живет во мне и является мне в снах. Ее отец был ямщик, замерз насмерть в поле, спохватив, обняв мертвой судорогой портфель с зарплатными - для рабочих - деньгами. Сын погиб в состоянии аффекта. Дочери - в их числе моя мать - живут уныло. У нее была тяжелая жизнь, жизнь, свойственная человеку по имени Горюнова, но я горжусь бабулей, мне нравится угадывать в себе ее - быть смешливым, когда очень горестно и трудно.