Я думаю, что в этом мире нет людей, которые не знают, что я в камере

Если рано утром возле АВТОЗАВОДСКОЙ стоит человек и наблюдает листопад, это со 100-процентной вероятностью Рысаков. Нет, он не по оказии очутился здесь – в одном из переулков его работа, фирма СЕНТЯБРЬ. Да, в эстетическом рассеянии он садится в поезд и едет не в ту сторону – он едет в КОЛОМЕНСКОЕ. По пути думает о Все_реально, о Днепре и Киеве, спокойно водит взглядом по множеству в основном рыхлых и скучных женских жоп.
Но не Все_ реально образует это воспоминание, есть вещи понадежней женщин, например река: Днепр. И сейчас я расскажу.

Редкое, редкое настроение: не настроение, нет, состояние - когда хочется, чтобы полюбили - неискушенной, безыскусной и бескорыстной любовью (гляньте, отрицательные характеристики. Привет, Фрейд). Чтобы даже находясь одному быть цельным. Конечно, здесь речь в конечном счете сводится к Богу, но разве есть моя вина в том, что дефицитность человеческой любви порой мне важнее дефицитности любви Божьей? Богом я не забыт, но мне мало, да и хочется еще немного задержаться на пути к нему, хочется плотского, человеческого - звон свой спрятать - простого, понятного как щелканье щеглов ранним утром... угомонности хочется. Чтобы не взывать и не просить. Чтобы человек был не иконой, но чтобы я смотрел на него сквозь оконное стекло, и вечно бы прощался бы с ним, постепенно уходя в глубину комнаты.

это игра с тенью, игра в одни ворота. Неизменно проигрываешь, неизменно побеждаешь, неизменно слышишь голос арбитра: "Мы его теряем".

На работу пришел веселый, волшебный, с арбузом, с ножом, перепачканным аджикой. Уволили гречанку - за медленность.

Вот я думаю, что говорят мне люди. Они говорят, что я непочтителен к родителям. Берем глубже: я непочтителен к своей матери, или, лучше сказать, к maman. Сейчас приходится много возиться с юридическими и педагогическим журналами, многое открывается. И познается, что это обида, оборванность - не иметь подлинной коммуникативной связи с матерью. Я даже целую ее при прощании неискренне, вижу, что подрагивают ее губы, чувствую, что просыпается моя неврастения и глаза на мокром месте, мне не нравится ее робость, которую она передала мне, робость перед жизнью, которую, возможно, она преодолеет с возрастом (моя мама еще молодая) - потому что я был уверен всегда в одном человеке - в моей бабушке, о которой рассказывали, что она была в свою очередь гневливой матерью, но мне все равно, я не встреваю в эту легенду (как хорошо, однако, дожить до тех лет, когда о тебе ходят легенды), я знаю одно: бабуля умела обустраиваивать свой быт так, что я к нему тянулся. Это какао за завтраком, белый хлеб с маслом, конфетки, неторопливая и чистосердечная жизнь под бой швейцарских часов, которые я чуть было не продал по попустительству разнузданного разума.

Несмотря на то что доллар подорожал на 99 копеек, несмотря на то что из-за The War я прихожу с работы за полночь, несмотря на безумную ротацию кадров, в результате которой приходят новенькие - сплошь либо жирные свиноматки или провинциальные филологини, я продолжаю любить этот мир, но не в отдельности - мне свойственно обобщать в любви или ненависти и огромлять свои чувства и воспринимать даже, что - Mein Frau, по странному стечению обстоятельств, действует в согласии с вектором, намеченным нашей любимой и лучшей в мире страной: бросать за борт косяками гнущих пальцы девок прямо за завтраком.

Скучно становится, когда по всему периметру нынешней геополитики мы вынуждены выигрывать. Скучно становится, потому что чисто по-христиански в сердце все-таки бьет снисхождение в пользу слабого. Ведь Саакашвили - энергичный парень, обаятельный, горячий и даже смазливый, но поглупевший и смятый в этой войне против русских. С нами воевать не надо: ну невозможно б., русских победить.

Наконец, можно потрафить слушателям (или квотированным читателям, поскольку нужно же вводить какие-то квоты) следующим умозрением: туманность вчерашнего утра и августовского римского вечера, влажность и дымка в черном небе (мракобесная политическая челядь отдыхает и спит, только мы трудимся) - по-прежнему густа, незыблема и тревожна.

Важным инструментарием в борьбе против пагубной привычки курить натощак является кофе, принесенное в постель, но именно этот инструментарий располагает к привычке не менее гнусной: курение на взбитых подушках. Свежесть утра становится таким образом закопчена. Следом замутняют утро: ощущение субтропической влажности за окном и липкости тела, рефлекс газетчика - то, что было вчера, нестермимо скучно и малогероично, прорабатывание насущных маршрутов, выковыривание из дупла зуба остатков ужина, общая разочарованность в том, что проснулся в полдень и вроде бы у тебя уже никто не отнимет то, что ты выспался, но важнее было бы проснуться с гиканьем, свистом, злым мандражем и готовностью принять какой-нибудь бой...

Смерть Ельцина отложила дед-лайн газеты на 30 минут, The War - на 120 минут. Вчера опубликовали англосаксонский пасквиль о бомбежке Гори.

В отсутствие зама и невесть куда девшихся авторов в сущности сам перекраивал завтрашнюю передовицу в газете. Это страшновато. Номер задержан безбожно, некоторые полосы - без проверки, не пришлось бы ехать на такси.

каникулярностью. А тем временем безумие наступает и побеждает.
В редакции оживление: в мертвый сезон - и столько горячего материала (слово мертвый не берем в кавычки). На работу не вышли Манана, П. и иже с ними. К танкам и артиллерии присоединились ЧФ, десантники и спецназ.

Думал - не избуду: избыл. Думал - не избудется: избылось. Думал - неизбываемо: забываемо, как все избитое.

Во-первых, в ней платят больше, чем в русофильских. Во-вторых, меня заводит, когда я нахожусь в стане врагов. В-третьих, темперамент не позволяет мне работать в патриотической среде, в которой процветают нытье, христианское малодушие и рефлексия.

Приехал на работу, забыв купить сигарет: пришлось выйти снова на улицу. На Большой Грузинской тишь и благодать. Моросит дождик, где-то отдаленно лает собака, из окна элитного дома звучит музыка - "Пикник". Туманное утро, никого народу. Такая свежесть - прежде всего в голове - почти морская. Вдоль улицы стоят автобусы с тонированными стеклами и черными номерами - то ли на случай беспорядков, то ли массовых депортаций. А в душе светло. Может быть, потому, что наши бомбы падают уже где-то рядом с Тбилиси.

Вчера на Рижской куплены билеты Яну в Крым, потом зашли в церковь, потом на рынок (продавщица-абхазка в упадническом настроении); у метро мужик играет на баяне многозначительный мотив "Нам объявили, что началася война..." А потом пикник на Яузе. Наивный нетрезвый гастарбайтер, купающийся в реке, вызвал у меня улыбку.

меня удивила особенность местных жителей выставлять в окнах фото Сталина и покойных родственников - также их портреты выставляют в боковых и задних стеклах автомобилей. Меня поразили черные пляжи, женщины в черном, рыжие коровы, желтые бочки с квасом на улицах и то, что в море можно найти много черно-красных звезд и в болотах водятся черепахи.

Вчера был тихий теплый вечер: на улице в сумерках свечение цветов на клумбах под яркими софитами билд-бордов, в скверах пахнет яблоками, хвоей и навезенным торфом; окрашенные розовым закатом сосновые стволы напомнили о малой родине - о Раменском: об электрических гудках, Борисоглебском озере, приставучих осах, о креозоте и аэродроме.

Таким образом, генацвале, Цхинвал наш. Потому что включаем артиллерию.

Девочки сидят в скверах и парках с книжкой в руках, чтобы найти женихов. А те записаны в читальные залы, потому что мальчикам сидеть на скамейке с книжкой - пижонство. Каждому свой Нюрнберг, каждому своя Гаага. А у нас в Москве от холодов, как мачты затопленных кораблей, накренились мальвы. Рябина вспыхнула: наступил вечный Палех.

Люблю болеть. Спать целый день, в компрессах и в жалости к самому себе. Бредить, читать книгу, любую (в 26-й читал биографию скульптора Коненкова как захватывающий детектив), - которую в другие времена ни за что бы в руки не взял. Смотреть все передачи подряд. Межреберная невралгия ли, или испанка, - лишь бы с жаром, чтобы ворочаться с кряхтеньем. И чтобы осенью, чтобы было особенно грустно, чтоб долго смотреть в окно. Все подряд. Грузины обстреливают Цхинвал. А вот Павел Воля, Кушинашвили. Померкнуть на время. Полуношничать с котом на коленях, который вздрагивает от щелканья зажигалки, но быстро находит, где твоя боль.

В редакции нет обеда. Как во многих офисах. У нас жрут на ходу. Жрут все подряд, грызут семечки, заплевывая клавиатуру, хрустят: финскими хлебцами, сухариками, маковой соломкой, крекерами, баранками, вафельными трубочками; уминают круасаны, пастилу, плюшки, сдобные пирожные; достают прозрачные коробочки с салатиками, иногда заходят в соседний отдел и спрашивают: "А у вас есть что-нибудь пожрать? - у кого-то в отделе торт, у кого-то вскрытые с ДР шоколадные наборы. Сосут комплиментарные еврейские, с горох, конфетки. У каждой занюханной сучки припрятана где-нибудь за монитором пачка "Юбилейного" или плитка "Вдохновения" - с чайком чтоб. По лету жрут черешню, арбузы, дыни. С дач приносят, по нынешнему изобилию, яблоки. Жрут жвалами, после работы хлещут пиво с желтым полосатиком или, деликатно отставив ножку, попивают "Ягуар".

Человек, набивая брюхо, забивает экзистенциальную тревогу. Так поступали библейские жрецы, закалывая агнцев в угоду Г-ду, которого в те времена страшились. Жрите, милые вы мои. Не надо закуривать голод сигаретой и пить пустую воду - предоставьте это аскетам и подавленным Богом человекам. Разворачивайте пакетики, шуршите фантиками, вскрывайте свои коробочки.

Не осуждаю, что вы. Однажды слышал, как один офисный мальчик сказал по телефону: "Я сейчас покушаю и пришлю платежку", - и меня чуть не стошнило от этого "покушаю". Ей-богу, нет более отвратительной формы первого лица от слова "есть". Так что жрите, господа.