По юности я не так познал классику, но начинал (окольным путем, через Берджесса) прежде с "Героической" Бетховена, потом была навязанная случайная любовь к Равелю и легкое увлечение Дебюсси и танцы Чайковского. После "Космической Одиссеи", которую открыла для меня Mein Frau, я надышался глубокой грудью Шопеном, в частности, слушая его в киевском метро. После "Постели с врагом" и Булгакова - конечно Берлиоз. Бах был всегда, даже в шансонных вкраплениях. Вагнер, простите, но только увертюры. Мне нравилось после "Амадея" читать о неконтактности и нерукопожатности музыкальных гениев. Музыкальные тексты, по мне, все равно что литературные - наиболее сильны из них те, под впечатлением которых почему-то хочется выпрыгнуть из окна.

я слышал у Кафки или мне послышалось? Я совсем забыл немецкий.
И вот еще вопрос. Бывают ли коты, которые винятся перед хозяином? Потому что своего я сильно запрессинговал, а он приходит ко мне на колени и приходит, с видом более виноватым, чем у собаки.

После 30 возобновляется эта юношеская каноническая потребность быть нужным. Чтобы не рентабельность твоя была оценена и не качества жеребца, а чтобы просто звонили: "Как ты?" Вам звонят просто так? Мне зачастую только бляди и, что интересно, действительно звонят просто так.

Вчера был день, когда было подытожено мной, что я со всех сторон окружен предателями и врагами. Но я смог не только раздобыть курева, а смог и одолжиться у одного еврея, ответственного секретаря, и даже взбунтовать против заголовка на второй полосе: "Российские войска просят выйти из Грузии". Замред слукавил, когда оправдался тем, что в заголовке должна быть интрига. Литредакторы от жары ничего не могли придумать и кажется были пьяны. Я предлагал инверсию - бесполезно. Порой кажется, что только я люблю эту газету, потенциально красивую. Ага, я люблю только потенциальное.

Вчера явилась наконец изрядно похудевшая и почерневшая лицом Манана и стала первой для меня живой свидетельницей случившегося на Кавказе. Прежде всего она выпила много коньяку и рассказала о русских зверствах в Гори. Я не буду живописать, потому что во всех устных историях неславянок вижу мошенничество, а знаю я только следующее. Русский, конечно, садистический человек, но его садистичность имеет цивилизованный характер и выражается больше в ГЕРОСТРАТСТВЕ, вандализме; он если и глумится над жертвами путем разможжения младенческих голов и отрезания отдельных органов, то только насмотревшись и оболезнившись известными примерами. У нас природа уныла, календарь тускл и тотально зимен, а понятно, наверное, что в природе роскошной и изобильной проживают порой очень гадкие народы. Хотите определить свою цивилизованность - скажите себе честно, насколько вы склонны к абстрагированию, да выскажите свое отношение к тому же чувству справедливости, любви и мести. Русский человек, единственный из всех народов совместивший в себе сопричастность к природе и одновременно к цивилизации, уничтожает не обидчика, а обиду. Часто и в себе самом. Абстрагированность для плохого народа есть всего лишь широта взглядов. Для нас же она - непризнание чувства меры.

О двух других принципах я расскажу после, если мне будет не лень.

В поезде туда прочитал "Матренин двор". В поезде обратно - сперва девушка в расчете на то чтобы досадить мне целовалась с парнем и даже разлеглась на лавке в похабной позе, а потом они вышли и передо мной сели два грузина. Настоящие, в золотых цепях и с золотами печатками. От неожиданности и глупости ситуации я разулыбался, после чего один из них втянул голову в плечи.

В деревне пил водку с настоящим землемером, потом шел, восхищаясь туманами, до электрички километров восемь. Дома расшиб свой телефон об стенку, проверил почту (одно из писем было помечено темой: "божественному"). Таким образом, полнолуние рифмуется с полоумием. При такой психической жизни как у меня любой нормальный человек загремел бы в желтый дом. Только что соткал из воздуха пачку "Мальборо", потому что без курева совсем уж невыносимо.

Эх, скажу еще несколько наверное напрасных слов и уезжаю nach my виладж купаться в лесном озере.

Все, что я писал до этого, может быть, несправедливо, опрометчиво, не по-пушкински, неренессансно, но такова моя генетическая предрасположенность - приветствовать террор в тех эпизодах истории, где он радикализует картину мира, в котором процветает в основном буржуазная возня. А уж государственный террор тем более интересен. В этом смысле следовало бы присмотреться к такому фанатику, как Ахмадинежад. Известно, что приостановить такой террор труднее, чем, скажем, сепаратистский, ибо он шире охватывает сознание масс. А мне выпало жить на этом отрезке. Где вдруг мы солидаризовались с доселе недружелюбным чеченским народом - их батальоны вступили в бой вместе с нами против единого врага, который обозначил себя раз и навек. Я далек от мысли, что буду свидетелем аннексии восточной Украины, возвращения Крыма, прокладки танками тракта на Кенигсберг - а всего этого не требуется ждать: прогрессия уже заложена, что само по себе славно.

у всех у нас есть эсхатологическое чутье.

Написал это и подумал: а ведь надо объяснить для незнающих. С греческого эсхатология - учение о конце дней. Учение, по сути мифологическое, присвоено иудаизмом. Этого, пожалуй, достаточно.

Смежая в жаркий полдень веки, видишь перед собой море ирисов. Так багровое, обманывая сетчатку, преображается в доминантное синее.

Он облеплен осколками прошлого. Не ранящими, а волнами времен затупленными, измельченными, раскрошенными осколками. Он слепит бликами от точечно следящего ока лазера. Осколки зеркал - дешевым способом - держатся на пластилине, который тает от прогнозов метеобюро. Шар изготовлен непрочно – метод называется папье-маше. Ему научила когда-то Маша. Берешь воздушный шар, надуваешь его, канцелярским клеем (она училась в Мархи, а этим клеем, застывшим, легко порезаться, поэтому берем пластилин) слой за слоем клочками газет (60-граммовая рыхлая бумага - я в то время работал в типографии) насаждаешь на шар ноосферу, буковки.

Странное взаправду сочетание: резина и бумага.

А потом шар сдувается, внутри него воцаряется пустота. Брешь. Это как выкинутый в окно на загаженный собаками палисадник презерватив.

Осколок номер один: коричневые дуги под ногтями, но не от течной сучки, у которой между ног копошась жадным кобелем удивляешься несворачиваемой алой крови, а от прищемленного дверью пальца, когда ею хлопнул по-бычьи. Осколок номер два: суккулент на подоконнике на кухне, с побережья Критского моря, когда почувствовал, что нет союзников, нет даже среди Анны, если с иноземностью признал родство. Суккулент номер три: он выжил, как выживали другие камнеломки, которые я приносил с монгольских степей.

Я вынимаю из головы шар, один за другим – он разный, но все время один. Иногда он - перекати-поле (шероховатый, пахнущий полынью), иногда - кокосовый элипсоид, кора которого, пальмовая, вентиляционная кора, ситечко, в которое вылиты остатки кофе).

Мой шар - это моя голова как хэлловинская тыква со свечой внутри; ежепричастность, вездесущность, сомнение и самомнение, Мнемозина. Мой шар - хорошо рассчитанная мнимость.

через пять лет у меня могут появиться первые внуки, и мне стоило бы уже сейчас прекратить если не поиски самого себя, которые вроде бы уже прекращены, то поиски самовыражения, которые очевидно тоже увенчались единственным выбором, только вот сбился я с литературы на праздную эссеистику, но это каникулярность все, а все эти незавершенные проекты, вся эта надменно и высокомерно испытываемая недореализация-недоувлетворенность - так ведь это мой стиль, и нет ничего проще погрузиться в писанину выстроенную, а не высосанную, для этого нужны лишь черные ночи, осенняя мгла, отсутствие беготни, пресловутые покой и воля. И никакого ливадийского, инкерманского, коктебельского. Только черная мгла, черный сплин и ворон на моем плече.

С самого утра хотелось двух вещей: секса и почитать какого-нибудь из вменяемых русских - Чехова или Бунина.

и привезла мне из Крыма коктебельского. Вот чего мне не хватало все эти дни: улыбки, озаряющей ее частенько озабоченное лицо.

Родные лавинообразно переправляются в Крым - по рельсам и автобанам, Я. уже гоняет там на мотороллере с питерскими. А я за лето перегорел в столице и совсем не знаю, куда себя деть. Вчера беспечно злоупотреблял c cамого утра, но зато без асоциальных прецедентов. Только поставил подножку в переходе какому-то неприятному юноше и все.

Усталость от отрицательных эмоций, от отрицательных слов, от отрицательной музыки. Поэтому с утра слушаю флейту, наливаю ванную и выпутываюсь из мистических тенет: вчера охранник на второй работе заносил мои данные в журнал, я обратил внимание на сразу не распознаваемую странность, что он левша.

Mein Frau сказала как-то (мы знакомы очень давно): иди защищайся. А я честно хотел защищать родину - это говоря эвфемизмом. Я хотел уметь профессионально убивать. Теперь я тяну ее в Симеизе в тир и ночью представляю себе, как сжимаю в руках АКМ.

Мало кто знает, но в русской криминальной среде грузин - это мужчина (См. АУКЦЫОН: "в сопровождении грузин"). Здесь великое поле опытов для этимологов.

Я опустился до того, что - бритоголовый - отпустил волосы и кормлюсь пельменями. Мне до боли скушно смотреть вовне, вовнутрь почти тоже тошно. В метро рассматриваю пассажиров так, что им по идее должно было быть противно, но они сносят. Вот какой-то старик задумался над СУДОКУ. Настороженно косит взглядом в мою газету жирная усатая нацменка. Блядь присела напротив и кидает одну ногу на другую, одергивая поганое, сшитое наверное подругой платье. Мне многого стоит сдержаться, чтобы не подавиться смехом.

Есть ведь такая штука: нетронутая женщина остается с тобой навсегда. Странно вспоминать, например, ту дефку со смоляной челкой на Арбате, в кафе БИСКВИТ, прошедшуюся по тебе электрическим разрядом, в году этак 80-м. Даму где-то на Проспекте Мира, когда пошел отлить, а она убежала. Рыжая и белокожая, где ты теперь.