"Я хотела написать о том, как мне одиноко и страшно. Но сейчас я немного пьяна - от летнего вечера, от мартини с апельсиновым соком и от танго в наушниках. Подходящая для завершения знойного дня музыка, не правда ли? Вот вам немного любимого времени года, любимого напитка, любимой музыки, любимого танца, вот вам немного любви..." и т.д.

"Мартини" берем в кавычки и повышаем первую букву. Так же, например, как "Саперави". И еще о тонкостях взаимоотношений с людьми: "вы" всегда огорчает потенциально единственного, которого ты хочешь, то есть любимого. Любовь - это не астрал, к любимому не придешь взываниями и мольбами, здесь прежде нужна наука любить самому.

Зазвонил убитый телефон. На дисплее лунный свет, и когда берешь трубку, недоумеваешь, с кем сейчас будешь говорить. Телефон Самсунг, очень хороший, подарила Mein Frau, я, как это случается наверное сплошь и рядом в экзальтированной России, швырнул его об стенку из той же ревности, от которой кот, ревнуя меня к ней, сбрасывает с подоконника ее босоножку (последний, кстати, однозначно чувствует мои мысли, читает мой взгляд, у нас возникают ссоры и НЕЛЮБОВЬ, но тогда, когда я пишу эти строки, он приходит ко мне на колени). О телефоне. Не поверив, что я убил его до конца, я сделал контрольный бросок, и разлетелся весь его тюнинг. Но приходится констатировать, что я остался доволен: он работает теперь только на прием (то есть не потворствует коммуникативным соблазнам) и всякий абонент мне незнаком. Что может быть лучше?

Моя тайная и чисто эстетическая любовь к Карле Бруни отошла на второй план. С инфантильностью, неумело задавливаемой вспышками жестоких эмоций, я всматриваюсь в ее лицо. Очень давно. Мне нравится лаконизм и ее цитат, и ее прически. Я чувствую, что наступает время появления сильных людей, сильных личностей: сильных женщин время проходит. Ведь реально: женщина же - дитё..?
[300x233]

- это, в сущности, подчинение той программе, которую выполняет моя страна, держава-джокер: ищешь не то что бы где еще изгадить свою репутацию, а просто брезгуешь репутацией чистенького. Третьего дня коллега удачно сказал, обращаясь к Р.: ты такая славная и т.д., но хотелось бы, чтобы ты была... ГРЕШНЕЕЕ, что ли. Замреду даже, человеку из Балтии, понравилось.

1. Из двух доблестей - "Уходя, уходи" и "Вечное возвращение" я выбираю последнее. Может быть, малогероическое, но долгоиграющее.
2. Когда женщина чувствует, что ты в нее влюблен, она становится к тебе как-то снисходительнее.

Кстати, вчера на Зоологической улице меня чуть не задавила лошадь.

Мужчины с Марса, женщины с Венеры, мужчины животные, женщины - ангелы. И только я один взираю на Луну и с благодарностью замечаю, что она стала ущербней.

На работу пришел с босоножкой Mein Frau: кот приревновал ко мне и сбросил босоножку с подоконника.

когда ты куришь уже не просто натощак, а всухую (потому что кипяченая извелась вся, а водопроводная, говорят, вредна), сгони с голых колен кота, одурманенного твоим пахом, найди уже силы пустить воду в свое умывальное корыто и силы улыбнуться этому пока еще неизвестному дню.

Первое правило: не совершать ошибок.

Второе: если не знаешь, что ставить в смысле препинания, ставь тире. Тире – это интонационный знак, он заменяет все другие.

Любовь - это нужность. Это когда целуют утром, думая, что ты спишь - а ты не спишь, ты слушаешь, даже немного раздражаясь, как она/он включает кофемолку, как будто ей/ему неведомо, что в доме есть ручные беззвучные жернова. Когда она/он вслух сетует на кота, шуршит надеваемой через голову одеждой. Это пшики дезодоранта, антистатика, лака для волос и, возможно, баллончика освежителя воздуха – а хули: жизнь полна несуразностей. Это когда все новости в сети (даже то, что Д. удалила свой дневник) кажутся безнадежно устаревшими. Это когда просыпаясь первой мыслью осознаешь - не что ты есть, а есть она/он. Это когда перестаешь быть социально опасным. Это когда почему-то беспрестанно вспоминаешь ялтинскую пальмовую аллею и разминаешь члены, озираешься вокруг, выходя из своей столетней постылой одиночки.

телефон не плачен и в гостиной поет Летов, ты однозначно холост. Но в одночасье дом твой может превратиться в ковчег, и никогда ты к этому не бываешь готов.

Ожесточенное сердце очень долго потом растапливается, восстанавливается. И нужно ему помаяться, чтобы наивно признать чужую душу, чужое понимание, чужое
мнение и оцепенение. И восстановиться.

Часто это чужое оказывается неродным. Но зубчатки каких-то колес вцепляются словно в волосы, заставляют вдуматься: что-то есть у нее, похожее на тебя. Специалисты (лингвисты, филологи) неслучайно разводят романтизм и расизм: голубой цветок Новалиса, мельницы Сервантеса, торжественные шаги Пер-Гюнта и фуги Баха - не что иное, как восстание во славу чистоты.

(...)
И теперь я вор, таскаю с праздничного стола миндаль, расталкивая замредакторов и жуя сациви, и нет уже дела мне до Кондолизы Райс, рецессии, ЧФ, крушения банков, отвода войск, угроз НАТО. Я удержал грозовой фронт, - до дед-лайна, этого ли не достаточно? Мой вышел - вылетел номер: вчера у меня не было ничего, сегодня есть все. Я свободен.

Самый крикливый пример скверности и однообразия этой жизни является тебе тогда, когда ты за собой споласкиваешь ванну.

Прохлада мне подарила респектабельный сон: я шел с любимой по зимнему яблоневому саду, на полянах из-под снега горел огонь, потому что сад был наспех разбит и поляны, присыпанные свежим торфом, занялись; суетились, разматывая рукава, пожарные. Мы немного покидали снега в огонь, а потом прошлись под московским Крымским мостом (что в реальности сделать невозможно), я сказал: смотри, здесь кладбище кабинок с канатной дороги. Любимая посмотрела на меня ласково и ответила: дурак, это клетки для таких бузотеров как ты. И тут я проснулся и осознал, что еще не все дорассказал в Stop bikini.

но несомненно верная по-житейски: коготок увяз - всей птичке увязть. Всегда смущала стихотворная нескладность этой фразы. И неизвестно, то ли запятая здесь нужна, то ли тире. Но я улыбаюсь тебе.

И узрел наконец, и признал эту формулу, этот знак, проявившийся в самом гедонистическом краю на свете: Stop bikini. Впредь оберегай свою жизнь от телесности, от той самой КРАСНОЙ НИТИ, проще говоря, как Кафка себе сказал, - от женщин; поддавшись им, наказывай себя беспощадно. Убивай ее трудом, по-библейски, сосредоточенно и смирно. Потому что по-настоящему счастливую жизнь, к которой ты стремишься, следует искать не в великолепии и не в величине поступков вообще, а в рутине. Неужели не известно тебе, что одухотворяет - пустыня? Это мечта алхимиков - осваивать неплодородное, восстанавливать из пепла (здесь: вулканического). Посмотри, что сделали эти люди: они вгрызлись в отвесные горы, заселив пропасть скромной почти деревенской колонией. Они не брезгуют, но и не жеманничают с теми, кто приезжает смотреть на них. Философия их проста: на дуге сейсмической неустойчивости, протянувшейся параллелью от Юго-Западной Азии, их неизменно-младенческие жилища, сияющие и плавные, как яичная скорлупа, выстоят, потому что растут внутрь, а не вширь. Неискушенный зритель решит, что здешние увлечены прибылью от туризма. Что они лицемерны, глазасты, лживы. Я же, облазив лабазы их, уяснил: углубляясь в пещеры, они ловко спасаются от налогов.

***
Дорогой Карл XII, сражение под Полтавой,
Слава Богу, проиграно. Как говорил картавый,
Время покажет "кузькину мать", руины,
Кость посмертной радости с привкусом Украины.
То не зеленок - виден, траченный изотопом,
Жовто-блакытный Ленин над Конотопом,
Скроенный из холста, знать, припасла Канада.
Даром что без креста, но хохлам не надо.
Горькой вошни карбованец, семечки в полной жмене.
Не нам, кацапам, их обвинять в измене.
Сами под образами семьдесят лет в Рязани
С сальными глазами жили как каторжане.
Скажем им, звонкой матерью паузы метя строго:
Скатертью вам, хохлы, и рушником дорога.
Ступайте от нас в жупане, не говоря - в мундире,
По адресу на три буквы, на стороны все четыре.
Пусть теперь в мазанке хором гансы
С ляхами ставят вас на четыре кости, поганцы.
Как в петлю лезть, так сообща, суп выбирая в чаще,
А курицу из борща грызть в одиночку слаще.
Прощевайте, хохлы, пожили вместе - хватит!
Плюнуть, что ли, в Днипро, может, он вспять покатит.
Брезгуя гордо нами, как оскомой битком набиты,
Отторгнутыми углами и вековой обидой.
Не поминайте лихом, вашего хлеба, неба
Нам, подавись вы жмыхом, не подолгом не треба.
Нечего портить кровь, рвать на груди одежду,
Кончилась, знать, любовь, коль и была промежду.
Что ковыряться зря в рваных корнях покопом.
Вас родила земля, грунт, чернозем с подзомбом,
Полно качать права, шить нам одно, другое.
Эта земля не дает, вам, калунам, покоя.
Ой, ты левада, степь, краля, баштан, вареник,
Больше, поди, теряли - больше людей, чем денег.
Как-нибудь перебьемся. А что до слезы из глаза
Нет на нее указа, ждать до другого раза.
С Богом, орлы и казаки, гетьманы, вертухаи,
Только когда придет и вам помирать, бугаи,
Будете вы хрипеть, царапая край матраса,
Строчки из Александра, а не брехню Тараса.

Если рассказывать, как наконец мы вошли в этот город - Ия, или Ийя, в разной транскрипции, - не избежать штампов при описании этого живого осколка Атлантиды. Мы повергли глаза долу, ослепленные домами города - не домами, а белоснежными царственными лачугами, выкрашенными не строительной кистью, а мольбертной - но стойкими к выгоранию и лучезарными красками. Мы смотрели на небесно-голубые, лоснящиеся от солнца купола церквей с равновеликими крестами; тут и там на средневеково скроенных улочках, лестницах и переходах лежали в тени востроухие кошечки. Тишина была в городе; внизу под ним плескался котлован древнего кратера. Город стоял на обрыве; почти отвесная пропасть начиналась в лишнем шаге на обычном частном дворике, заставленном терракотовыми вазонами с орхидеями и гибискусом.

Женский смех, детские крики, кошачье мяуканье - вот главные раздражители неврастеника. Я же угнетен лакомо приближающейся зарплатой (скоро в чае будет сахар), жарой, Америкой, неотвратимостью шелеста метлы по утрам.

когда звонишь человеку, находящемуся на плато Ай-Петри. Пахнет дымом, бараниной и вином.

Потому что к близости склоняет холод.

Таким образом, в Вашингтоне нам выгоден Обама, а в Киеве - баба.