Кот надул на диван, я обрызгал себя каким-то завалявшимся женским пробником (своего одеколона нету), чтобы не дай бог от меня не пахло поганым котом, и теперь мне кажется, что я переспал с незнакомкой, что отчасти правда, потому что мне что-то такое снилось.

НУЖНО ЛИ ЖЕЧЬ ШОТА РУСТАВЕЛИ (про философа Мамардашвили)
и
БЕРЕГОВАЯ ОХРАНА (про Ким Ки-Дука)

Недавно в отделе происшествий прямо в рабочее время учинили драку. На следующий день обезглавленными были все кулеры редакции. Я же объявил войну клозетным бумажным полотенцам. Пробую лечиться Чеховым, как чахоточный больной, но не нахожу в нем любимой Ялты: далеко еще до дамы с собачкой. Ситуация полуудушья: ценишь как будто самое важное - глоток воздуха, сон без бреда и пота. Созерцание без рези в глазах. И т.д.

Ночью ел макароны по-флотски и смотрел ОСТРОВ Ки Дук Кима (он же Ким Ки-Дук). Мне вспоминалось, что китайские императоры брали себе в наложницы кореянок; они действительно красивые. Но вот этот излишний символизм, синтоизм, немотивированная жестокость к человеку и благоговение перед царствами других животных, наконец, предсказуемость (герой проглатывает рыболовные крючки на леске в попытке разорвать свои внутренности и убить себя, а героиня - я это знал - с той же целью использует влагалище, что, кстати, более безопасно). В основном же - традиция типично европейская про патологических любовников, начиная с НОЧНОГО ПОРТЬЕ и заканчивая СТРЕЛОЧНИКОМ.
В метро читаю Чехова, остановился на рассказе УБИЙСТВО.

Урок толерантности начинается утром, пасмурным, прекрасным и тихим, когда понимаешь: твоя недоброжелательность к миру куда-то исчезла. Мир не то что хорош, мир усмирен. А что ты думаешь? Спокойствие и счастье накрывают, когда их менее всего ждешь, а осознаешь, что они тебя накрыли, - тогда, когда чувствуешь, что ты безнадеждно глупеешь.

В детстве мама рассказывала про города, на всех площадях которых играет музыка – одинаковая для всех, всех связывающая. Первый город, в который я заглянул - это был Владивосток, – убедил меня в потрясающем эффекте внедрения ее в сознание публики. Публика начинает идти в ногу. А в Московских переходах эксплуатируют ПЕСНЬ ОДИНОКОГО ПАСТУШКА, - мелодию, если задуматься, какую-то безысходную, удручающую.

Наступают холода, скоро полетят белые мухи, и коту будет незачем гипнотизировать потолок, под которым вьются мухи черные. Я смотрю в окно на улицу 1905 года, курю, вспоминаю свои зимние хмурые революционные дни, удивляюсь: вот я здесь, в новой редакции, с бухты-барахты, работаю над статьей: АРБАТ МАХТ ФРАЙ (в ней пишется, что со старинной московской улицы с арабским названием скоро уберут матрёшек).

Здесь культивируют букву “ё” и кавычки-ёлочки. Смешно: когда-то я проходил мимо этого длинного пентагонистого здания, в котором сонмы редакций – от МК до МОСКОВСКОЙ ПРАВДЫ, я страстно хотел сюда - я люблю типографии и издательства. Мне нравится печатное слово, пусть скоротечное, пусть газетное.

Потом мы встречаемся на Кузнецком мосту и выпиваем - в Ёлках-палках по бокалу французского с жареным сыром со сладким соусом (обещал себе купить джаз, но в музыкальном киоске сменился продавец, он справлялся по телефону у напарника: что тот ставил в 13.00? – клиент хочет купить эту музыку – но напарник не вспомнил, а потом я захотел купить Джо Дасена, но пожалел денег, ибо тайно хотел французского, разлитого в бокалы, а гонорара не хватало). В метро продолжаю читать Бегбедера, а она – какого-то японца.

Дома я захожу на кухню и говорю ей: "Мне надоело мучиться латентной мультикультурностью, я хочу гармонии и глобализма". Она молчит, тогда я спрашиваю: как ты напишешь: ШОЛОМ или ШАЛОМ - у нас был такой заголовок в передовице об отмене израильских виз. Она говорит: что, у вас на работе нет евреев? Я смеюсь и отвечаю: представь себе, в тот момент никого не было - корректура рылась в словарях, я настаивал на ШОЛОМ, ибо Шолом-Алейхем и т.д., но остановились на ШАЛОМ (прибегали даже исламолюбивые журналисты и намекали про САЛЯМ). Да и хрен с ними. Она в желтых и огромных, как мотоциклетные краги, перчатках, морит на кухне тараканов. “Нам нужна домработница, - говорит она и, подумав, добавляет: - Старая и безобразная”.

Ей не нравится, что возвращаюсь поздно. Она не знает, что я после работы могу просто гулять и где-нибудь на Страстном бульваре и присматривать для нее подвенечное платье - ведь мы еще не венчаны.

Ксеркс по-прежнему ухищряется ластиться ко мне, сгоняй - не сгоняй его. Норовит мордой уткнуться мне в ногу, у него оплавленные усы – он шастает по газовой плите, когда горят конфорки. Сидит у меня на коленях, положив голову на стол, когда я пишу – ночью ли, или ранним утром. Следит за мельканиями моих рук. Розовый британец, ты у меня уже больше года, ты странный тип, но тип неслучайный. Когда я пишу о тебе, ты все ближе пододвигаешься к моим рукам и уже мешаешь писать мне.

"Я обвиняю себя в расизме по отношению к дурнушкам".

И еще одна, по памяти:
"Радость холостяцкой жизни в том, что когда срешь, не надо кашлять, чтобы заглушить плюх".

и то верно - почему бы нам не побряцать климатическим оружием.

Новенькая поддела меня в том, что "шалом" пишется через "а", а не через "о", и перешла на следующий день со мной на "ты". На месте, за которым она сидит, сменилось уже пять сотрудников за последний год.

С того памятного лета не написал тебе, потому что не знал, что писать. А сейчас знаю. На Курском вокзале встречал своих, они передали твою визитку. Меня растрогало то, что такого восторженного дурака как я ты держишь в голове. Почему памятного: а потому что в то лето я жил в Крыму безработным, словно компенсируя манкирование Крымом в этом году. Отчасти он мне надоел - в наших домашних распрях, в нашей камерности Зеленого мыса, отчасти хочу по нему соскучиться, отчасти потому, что собираюсь туда - в Ялту, на Новый год. Не приехал, потому что у меня теперь то ли три, то ли четыре уже работы, а денег нема, но зато у меня есть что написать. С твоей визиткой в кармане прошелся по Москве по Садовому кольцу, совсем пустому, удивлялся отдельным зданиям, хрустел мацой, на Сухаревке свернул на Сретенку, удивился тому, что в кресты православных храмов вписан полумесяц (не знаешь, почему?), вышел на Большую Каретную, прошел мимо Эрмитажа, потом мимо планетария, купил мороженое с кленовым сиропом (чтобы узнать, что такое кленовый сироп; оказалось, вещь хреновая) и вот оказался на своей работе. Очень жаль, что не удалось вырваться, тем более, я знаю, у вас была палатка, можно было бы в Симеизе подикарничать, учитывая в том числе то, что Алексей (привет ему) так искусно ловит и готовит мидий. В Петербурге бываю часто: есть друзья на Васильевском острове. В последний раз пил кофе в "Шоколаднице" напротив Казанского собора. Акварели твои смотрел в Сети, очень профессиональные. А я осенью готовлю свою книгу - м.б., будем сотрудничать? - но у тебя однако работы светлые, а у меня нет.
P.S. Не сердитесь, что я вас тогда не проводил. Пиши.

Итак, я в газете ВЕРСИЯ на 1905 года. Мне здесь нравится, издание еженедельное, прорусское и хорошо милитаризованное - в том смысле, что есть широкие обзоры военных специалистов. По дороге сюда в переходе услышал изумительный джаз - непременно куплю его на первый гонорар.

Для N.:
Черт его знает, как пишется МАРТИНИ, в разных газетах разная политика. Не сердись, если что-то ляпнул в сетевом пространстве - м.б., наоборот оценишь, что хоть каким-то образом есть у меня мысли о тебе.

Тимошенко продолжила заочную полемику с секретариатом украинского президента, который объяснил и продолжающийся пожар на складе боеприпасов в районе города Лозовая, и недавнее наводнение на Украине непрофессиональными действиями правительства. "Я думаю, что мы виноваты в урагане "Катрин" и ряде цунами, которые пронеслись по миру... Это смешно", - сказала Тимошенко.

Завтра иду поработать денек в газету "Версия". А там посмотрим.

Иногда я сержусь и допрашиваю ее: а ну-ка расскажи, что это за мужики у тебя на работе. - Э-э, да там ловить нечего: их всего три. Один не может пролезть сквозь хулахуп, другой бесперспективен потому что пришел на место жены, а третий мало того что курьер, еще и армянин...
В темноте она не видит, как лицо мое сильно бледнеет от ярости.
- Отвечай же быстрее, что такое "хулахуп", нацистка!

Когда я уже не знаю, чем развеселить тебя/ее, я смотрю на слово, в котором сплошь латинские буквы, и чтобы заставить ее/тебя улыбнуться, я рекомендую прочитать это слово по-латыни.

Вчера я лежал в ванне, читал Бегбедера и вспомнил вот что. Нет, сперва я вышел из ванной, убрал за котом говно в коридоре, вымыл руки, заварил чаю и думал вот о чем.

Он подхватил эстетику водителей рефрижераторов и возвел ее до какого-то дендистского уровня. Он убрал из блатного жанра такую шелуху (чуть не сказал: шлюху), как щемячесть.

Эстетика блатоты мне знакома с детства – по причинам, о которых я умолчу. Только когда обедаю в приморских – ялтинских или симеизских ресторанах, если выпимши и есть живая скрипка и перкуссия, я заказываю “Сингареллу” или “Только портовый кран нам разгружает сливы” (как прекрасно изображен дождь: - кисточками по медным тарелкам), или “Помнишь девочка, гуляли мы с тобой…” и т.д. Песню “Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой” чересчур экзистенциальна для ресторана, я ее не заказываю.

Когда-то он подтолкнул меня к мысли, что из всех сюжетов самый главный - это одиночка в каменном мире/мешке/пустыне – интроверт ли, экстраверт ли, гамсуновский фрик ли, мономан Достоевского – все равно.

Но он описал такого одиночку - раз уж мы заговорили о нем по твоему почину, - с небрежностью газетчика, и впервые вступил с читателем в общение, тогда как раньше тема эта подавалась в манере очуждения.

Посему и отпала у него нужда в метафорике. Путь простой, это путь – сейчас – того же Бегбедера. Я не завидую. “Будь проще, и люди к тебе потянутся”, - по-прежнему говорит мне отец, но ничего нет для меня огорчительнее, чем окрашивать кокетством мизантропию.

Так ярко не сочетается тотальное несогласие, выраженное в форме заигрывания. Это нечестно и присуще скорее женщинам, так нечестна и его внешняя борьба, эти антижандармские настроения, этот неудавшийся путч а ля Мисима и мальчишеские выходки а ля Рембо.

Разве что мансардный эмигрантский романтизм - Монмартра и Америки, мопассановский полусвет, дурные общества, известная извращенность как-то отличают его от плебея.

Мало быть вихрем - надо быть еще и вихрем не на мельницы дующим.

Таких не лечит ни тюрьма, ни монастырь. Но мне трудно воспринимать нападки на него, даже твои/ее, хотя я из другого лагеря (даже его проблемное поведение у А.И. на панихиде, но мы же живем в такое время: нужна некоторая истеричность).

Вот еще: в литературе соучастности больше нет, потому что достигается она – парадоксальным образом – путем именно подлинной отчужденности. Саму отчужденность сейчас искать не надо - она кругом, ее навалом, но вот описать ее удается немногим. Самые отчужденные люди преисполнены наивысшего доверия к миру и человеку, об этом известно не так широко. И здесь он прокололся, и писательский дар его иссяк на излете. А писатель ошибается только один раз. Нацизм, гомосексуализм и савенковость его сузили. В свое время я благодарно принимал его революционный энтузиазм и апологетику терроризма – принимал генетически (как странно, кстати, что ты/она оказалась со мной почти однофамилицей).

Наворотил столько дел этот харьковчанин, везде и всюду. Но он спец - брался делать то, что не получается, это я уважаю. (Кроме спецов, или же профессионалов, есть дачники, дилетанты, они делают то, что выходит - или, как говорит мой отец, “что можно сожрать”, - и имеют с этого удовлетворение).

Конечно, нарциссизм его неприятен, гадок, тогда как, например, обаятелен нарциссизм более слабосильных характеров вроде Ерофеева. Но тот больше каялся, а этот врал и завирался – какая разница? - ведь все написанное является исповедью. Не всем притягивать этой исповедью, кому-то надо и отталкивать. Вот ты/она и говорила о нем как о человеке неприятном, а человек, тебя слушающий, тоже осознавал свою неприятность (я за короткое время сумел настроить против себя такое количество людей, что одному Богу известно). И ничего, ты/она сидела со мной, и я не стыдился себя, впервые за долгое время, не бредил шпиономанией и т.д.

Между прочим, когда ты/она выходила в туалет, или, правильнее сказать, в уборную, я увидел на стене карту Азии и нашел на ней мою внутреннюю родину – Монголию. И, оплачивая гастарбайтеру-бою счет, я давил как мог в себе азиатскость - эту хищную экзальтированность, плоды которой на самом деле жестоки, одновременно думая о переименовании Большой Грузинской в Большую Цхинвальскую, Малую Г. – в Сухумскую (не кажется ли тебе/ей, что эти названия немного теплее?

Ибо мы живем в удивленном мире, удивленном на нас самих, в мире комбинаторики слов и имен, и я давно подсел на такие феномены, как палиндром и инверсия. Посмотри на вывеску РЕСТОРАН и улыбнись сейчас же: здесь же написано - ПЕКТОПАХ.

Она недоумевает, что по ночам я не запираю входную дверь, что на окнах нет занавесок, а в микроволновке трещат тараканы; что не церемонюсь с котом (потому что считаю - кота надо драть), все ем с ложки, часто - зачерпывая из общей салатницы (но ужинаю исключительно при свечах), что предпочитаю злаковым хлебам ржаные, задираю ноги на обеденный стол, что оборвал ей Сеть (потому что считаю, что время ее активных поисков прошло и нефиг сидеть в одноклассниках).

Цитата дня:
"Поезд ушел, молоко выкипело - теперь надо жить в новой реалии"

Дима Рогозин

- кружащее голову аутсайдерство и сильное желание сбежать из все более желтеющей газеты и проч. Когда первый холодный дождь падает на неостывшую землю, пахнет не прелью еще, не печальными испарениями осени, а баней - паром бодрым, настоенным. Будоражит чувство, что наступает вечная пора поэтизма и влюбленности.

Я ей говорю: вообще-то оранжевые станки мои, твои розовые, она краснеет: как ты узнал? я беру ее ладонь и провожу по своей щеке, а потом говорю: а теперь там. Она сконфужена до предела: нет, как ты узнал - я что, затупила?
И, обидевшись, как ребенок: я же давала тебе пользоваться своим гелем.

Цхинвали теперь Цхинвал, а я прыгаю через лужи - под новым серебряным зонтом - и отчего-то всех поздравляю - смеются, кислые глупцы. Тот, кто умеет ждать, получает свое.

Новенькую мужчины отдела единодушно аттестовали как хорошенькую. Ночью смотрел по ТV про жизнь волков.

Первый пост, написанный в стол, скрытый от всех взглядов, дался трудно и, возможно, по температуре бреда ни в чем не уступает температуре бреда моих последних дней. Поистине пекинские были дни.