В интимной связи с ней не состоял.

О теле её, вероятно, снежно-белом

не думал. Только невзначай. 

Была весна, и в ресторанных кадках

проснулась алыча,

роняли на пол ложки официанты.

Была недосягаема на том краю стола

не только её смутная, но светлая душа -

до него почти не долетал

её Addict Dior. Он слушал саксофон

при молодой луне и южном ветре

и в чае ложечкой топил лимон,

пока она мечтала о чём-то женском.

Он был спокоен, хотя апрель рифмуется с "постель", 

и её не трогал. Не процарапывал наждаком щеки

ложбину меж её грудей, не доводил её

до морока блаженства. 

Не опрокидывал, не проходился пальцами 

по внутренней стороне её бедра,

не складывал пополам,

не целовал взахлёб, не прорастал в неё,

не дул ей жарко в ухо: остановись, остынь...

Она не извивалась обессилевшей змеёй

и не кусала его в шею, умирая. 

Но падала её душа, крича,

на дно его зрачка.

Возможно, некоторые люди удивляются мне. Живые, не читающие. Возможно, удивляются именно в последнее время. Например, думают: он играет по каким-то своим правилам. Это так, с той лишь поправкой, что я не играю и не веду игру, поэтому вернее будет сказать, что я живу по своим правилам. Я честно выполняю задачи, которые ставит  каждый мой новый день. Если передо мной будет стоять заведомо невыполнимая задача, например, вырыть яму до магмы, я приступлю к ней, там видно будет. Я так устроен, что буду пахать до последнего. Я не пойду за гаражи договариваться с гастарбайтерами. Я сам. Мои правила сильно не совпадают с общественными. Чему учит этот общество меня? Какой счёт оно может мне выставить даже за мои грехи? Я смотрю на это общество - это общество позорно. Я вижу вокруг себя в основном несчастливых или обречённых на скотское существование людей. Не только пьяных ухарей в разгар субботы у торгового центра в подмосковном Хотьково, но и тех, кто постит котиков в фейсбуках. Однако я отлично счастлив и не скрываю этого. Это глубокое - до магмы личное счастье и удовлетворённость любым своим положением. Кстати, наверное, зачастую я выгляжу угрюмым, но это я наслаждаюсь умственной работой. В голове моей много проектов. Моё правило - жить, чтобы быть счастливым. Как у человека взрослого, оно совпадает с правилом делать счастливыми тех людей, кого я люблю. Ничего странного во мне нет, просто именно в последнее время я чувствую, что вхожу в силу.

Где кончаюсь я, начинаешься ты - обрываясь там, где начинаюсь я.

Во сне на своём авто

объезжал стансы Бродского -

строки, строфы, абзацы.

Они были разбросаны тут и там

На Ташкентской улице, где растут каштаны.

Мне кажется, Бродский способствует развитию астигматизма,

как зеркала в лифтах и неравномерно удаляющиеся в пространстве красотки.

Чтобы совсем не окосеть, просыпаюсь. Три. 

Надеваю трусы, нащупываю гладильную доску,

вслепую добредаю до кухни, наливаю чай;

мёд, как солнце, освещает дно чашки.

Закуриваю и размышляю:

Всё ли спокойно в нашем королевстве?

Пролила ли Аннушка капли короля на рельсы?

И в какое депо привёз нас поезд?

Нет, это отстойно-разворотная площадка, отвечаю себе,

под огнями космической рампы.

Точно такую же я видел сегодня на Шаболовке:

трамвайные пути залиты апрельским паводком.

Что касается спокойствия, дневную комедию положений

ночью сменяет театр теней. И даже если

она впивается в губы так, словно в последний раз,

пока мой бак полон девяносто вторым,

я всегда буду объезжать стансы

пряча в потёмках души ошеломлённый свет.

В одном казённом учреждении девица, которая ходит с распущенными до пояса волосами и в мужской рубашке навыпуск, часто клетчатой, отказала ему прямо в лифте, при свидетелях, когда он, бородатый хипстер, вдруг голосом с хрипотцой, заимствованной у суперменов из фильмов 90-х годов, спросил: "Ну, может, ты меня подождёшь и мы пойдём вдвоём..." 

"Нет, спасибо", - сказала она, протискиваясь между пассажирами к выходу.

Я прижался спиной к кабине, словно мне влепили пощёчину, и при этом испытал странное удовлетворение, потому что не столько она мне нравится, сколько я наслаждаюсь людьми, позволяющими себе публичные жесты наотмашь.

Сильные чувства - тогда сильные, когда заставляют говорить с женщиной императивами. Это именно потому сложно чрезмерно рефлексирующим соискателям, что сильные чувства, как правило, вгоняют их в робость. А если только и вгоняют в робость, значит, это неконструктивные чувства и не способствуют воспитанию в себе воли к победе и обладанию. Сильные чувства не могут называться сильными, если они остаются неразделёнными, мне кажется, потому что сила чувств - магия, недоступная недовлюблённым. Женщину невозможно понять, её нужно сразу знать. Сильным чувствам всегда будет сопутствовать успех, если у человека есть честное, объективное признание их силы. Честность вызывает доверие, доверие есть единственное условие, чтобы вы пошли вдвоём. Но мало быть смелым, нужно быть ещё и ловким.

Магия не в деланной хрипотце и вообще не в подражании суперменам, а в естественном и в то же время экстремальном чувстве, что мир - вместе с женщинами, лифтами и пассажирами - сам устремляется под твой скипетр.

Конец марта: вьюги, заносы, снежные дюны в городе, полнолуние. Ощутимое прибавление тока в чреслах. На подоконнике - спёкшийся винегрет. Я фактически забросил свой дневник. Просыпаюсь утром, хочу писать, но жизнь захватывает. Открыл глаза - жребий кинут.

Вчера отвозил коллегу в посёлок Дзержинский. И вот что я вам скажу, господа. Иногда требуется сжигать лишнюю энергию, сбрасывать лишнее топливо. Не углубляться в блоги и самокопание. На МКАД ночной сход грузовиков - мрачное зрелище. Того и гляди затрут бортами. И всё-таки хороша эта ночная дорога и разговор с незнакомцем (а коллега с работы, в сущности, всегда незнакомец, когда ступаешь с ним на нейтральную территорию). Поговорили о литературе. Но как-то так оказывается, что говоря о русской литературе - Быков, Веллер, Бродский, Довлатов и т.д., - говоришь о совершенно конкретной - как это сказать? - этнической плеяде. Как-то так оказывается. И выезжаешь на Пушкинский сквер, куда - вспоминаешь - однажды, в 90-е, тебя забросил бешеный экспресс, в который ты сел в "Кузьминках". Не дай вам бог оказаться ночью в Пушкинском сквере посёлка Дзержинский - без денег и в 90-е. 

Вместе с тем живёшь своей обычной человеческой и мужской жизнью. Фолишь, подрезаешь сонных, миллиметруешь, тормозишь с пробуксовкой, от неминуемого столкновения уходишь влево чуть ли не на авось - в чудом образовавшееся окно. И так бывает.

Наверное, существуют ангелы, какое-нибудь воинство, действительно, Христово. Если они во плоти, то их очень сложно вычислить в повседневности, они своего рода секретные агенты. И когда в жизни случаются турбулентность, перверсии и свистопляска, то кажется, что они тайно объявили забастовку. Хотя какая может быть забастовка у агентов? Это, конечно, саботаж.

Но в такие моменты - в моменты саботажа ангелов, когда жизнь становится ни плохой, ни хорошей, но тревожной, - начинаешь рассчитывать только на себя. И на того человека, который наполняет ветром твои паруса.

Неплохой семиоскаровский фильм про шизоида - нобелевского лауреата. Он предлагает ей руку и сердце, она: "Мне нужно пересмотреть мои грёзы о любви".

Всё херня - неприкладное искусство, неприкладная наука, неприкладная любовь и прикладное домостроительство. И вся эта оскаровщина. Ну не херня, так жеманство или кокетство. Херня - и стремление к статусности, и замкнутая жизнь, потому что отрицание статусности уже статус.

Единственное, что устойчиво, непоколебимо, непостижимо, вечно, оправданно и неполживо - это секс и смерть. То есть вещи астрономически приземлённые. Делая первое, понимаешь, что некому и нечего об этом рассказать, это по природе потаённое, традиционно замалчиваемое, но при этом приоритетное, хотя рациональный смысл этого - разрядка, а следствие - опустошённость. О смерти же сам никогда до конца не знаешь: участвовал ли, способствовал ли, короче - убивал ли. 

Хотя кокетничать и вообще производить иллюзии, конечно, правдивее в замкнутой жизни, которая не очень согласовывается с трендом прозрачности, провозглашённым... просто во имя смены стиля. Одним словом, оставаясь один, больше мутишь воду. А хочется ясности - как только хочется человеку, живущему в мегаполисе.

Ясность же, наверное, можно найти только в пустыне - на выжженной земле. 

Два таких больших состояния - и на таком малом удалении... Недавно я писал про трабл, и мне было действительно нелегко. Сковывала немота. Сегодняшнее воскресенье - счастливейшее в моей жизни. Никакой чёрной меланхолии, никакой тревоги, растерянности и никаких немотивированных предчувствий. Я даже склонен согласиться с предложением Акимыча и поехать на охоту. Я поеду на охоту с профессиональной камерой и с мужиками на Белое море! Мужская компания - мне давно это не знакомо. Настоящий мужик должен время от времени вариться в чисто мужской компании и на природе, я считаю. Особенно если ему приходится работать в столичном офисе. Без этого мужик становится неврастеничным, мимикривым и кислым. Всё мудацкое мужчина приобретает в столичных офисах, в наш-то век воинствующего феминизма.

Что же касается сегодняшнего счастливого дня, это не настроенческое и не этап весенней психоактивности. Это концептуальное. Это и выздоровление, конечно, - вашими молитвами: у меня лучшие в мире читатели. Это чувство достигнутого порядка и стиля. Я вручную корректировал несколько процессов, в том числе внутренних, и теперь запускаю их в автоматическом режиме. Один из них - да, моя психологическая жизнь, которая давала сбои. Меня накрывала неясная неудовлетворённость её застоем. Теперь я над ней властелин. 

Но я задумался недавно, относится ли  то, что делаю я, к феномену власти - воли к власти. Нет. Я лишён властного начала и связанного с ним чувства превосходства. Если я замечаю это в себе, мне неприятно. Власть - это управление. Но я не тот человек, я не люблю управлять. Я люблю влиять. Это больше подходит мне, потому что в этом процессе можно воздействовать не только страхом, но и любовью. А я очень люблю людей.

Это была самое странное время в жизни Дежурова. Жена уехала на Мёртвое море, из его рациона исчез домашний ужин. У нас 30, рассказывала она Дежурову по телефону, я хожу в босоножках. "А у нас два шестьдесят снежного покрова". Мне трудно поверить, говорила она. И мне трудно поверить, говорил Дежуров.

Он и не старался верить. Он верил только в объективную реальность и в риск-менеджмент. Он заказывал осетинские пироги или пасту "Карбонара" в соседних ресторанах. И продолжал выезжать на работу, несмотря на то, что его охватывал озноб, а ночные температуры достигали минус 18. И работал так, что даже подкладки его брюк, кажется, пропитались работой - что говорить о снах? Временами ему казалось, что у него пропало половое влечение. Но однажды в субботу, снимая на балконе с верёвок её бельё, он подумал, что вот так ведь можно и сойти с ума.

Итак, сейчас бы завалиться спать, но необходимое спокойствие не достигнуто. Прошло несколько дней, вернулся озноб и сумеречное состояние, но решение принято, принято без промедления - решение абсурдное, радикальное, в чём-то жестокое и вместе с тем правильное, в последнем я уверен. Оно по крайней мере выведет меня из застоя - уже выводит.

Если бы кто знал, каким сверхсветлым человеком я являюсь - не свет источающим, но наполненным им, - то вряд ли ему было бы понятно, что это лишь наполовину правда. Этот свет, это сияние кажется даже мне самому отрицательным сиянием. Если помните, чёрное солнце над его головой - это про одного писателя. Тот факт, что я, стремясь к совершенству, к психологическому порядку, зачастую нахожусь на грани провала, причиняет мне множество страданий. На какой грани? Да на известной: на той её стороне нет ни ответственности, ни ежедневного терпения, ни непрекращающейся войны за собственную свободу и идентичность.

Ни призывов к слепоглухонемому миру.

Впрочем, всё это болезнь. И то ли снилось, то ли бредилось... Что есть некто, и однажды он почувствовал по взглядам некоторых из окружающих, что будто их предупредил кто-то: "Не верьте этому человеку и не переступайте ему дорогу. Не ведитесь на то, что он всё время уступает и пасует. Он делается от этого только сильнее, он накапливает позиционные преимущества, а его ответные меры невозможно предсказать. Известно лишь, что они будут личными".

Сбил утренние 38.2 на четыре - тьфу - четыре десятых градуса. Смотрел передачу про Марию Стюарт. Палач отрубил ей голову с третьего раза. Ещё две ночи будет свирепствовать мороз. Знобит даже после горячей ванны и мысли очень странные. Тем не менее решился ехать в Домодедово. 

Бывали ли в моей жизни траблы столь же внезапные, не помню. И столь же предсказуемые. Но как и к другим, к этим думаешь применить обычный деятельностный подход. Необходимо тотчас выехать и найти это решение. Расставить акценты, обозначить приоритеты, забить новые маршруты в навигатор. У этого трабла не может не быть решения, даже если он имеет потустороннюю природу. Даже если он мне в наказание. Даже если это наказание за то, что я сделал неумышленно.

Возможно, он растворится сам в рабочих буднях, которые обещают быть активными. Возможно, он результат искусственной самостоятельной психической накрутки. В этом случае главное - не создавать для него нервной почвы, потому что на такой почве не остановить его древовидное развитие, а срубание трабла под корень в цветущем виде предполагает долгие годы реабилитации.

Психические состояния - как эйфория, так и фрустрация, а чаще микс из обоих - могут длиться у меня невероятно долго. Меня отпускает, пожалуй, от них только в Крыму, причём на конкретном холме. Наверное, я обычный неврастеничный горожанин. Я могу годами жить в тревоге, расцвеченной восторгом, и сказываться это будет только в сумеречной опустошённости. То есть в сущности я всё время так живу, но управляя этими состояниями. Можно назвать это латентной шизофренией - прирождённым свойством коммутировать с помощью не усвоенных шаблонов, а случайных наитий, - и она в чём-то помогает мне  В чём?.. Вчера я посмотрел хороший фильм "Экипаж" про пилота-алкоголика. Блестяще выполненным трюком он спас жизни пассажиров. Что заставило вас инвертировать самолёт, спросили его. "Интуиция. В тот момент я был пьян и под кокаином"... Так в чём же? Тревога позволяет предусмотреть мне бесчисленное множество рисков, а эйфория компенсирует страдания, причинённые тревогой.

Правда, тревога также притягивает и материализует риски. Но только тогда, когда над ней превалирует неуверенность. Теперь же неуверенности у меня гораздо меньше, ну или - по крайней мере на этом этапе - у меня больше аргументов вообще не признавать никакого трабла, объективного повода для тревоги.

Что будет дальше? Весна. Жизнь по новому кругу и вместе с тем словно вспять. Степ-бай-степ в летних ботинках по асфальту. Через подошву - острое ощущение шершавости этого асфальта. Резь в глазах от дневного бликования. Кухонные запахи вечером во дворах. Ветер, от которого не только не надо окукливаться, но который хочется пить лицом. Калейдоскопическая цветовая игра под веками, когда проснёшься, ещё не открыв глаза. Удушливые газы пробок, левая нога на сцеплении. Сиреневая, каштановая, жасминовая Москва... Девки! Мы, господа, за всеми нашими общефилософскими проблемами и траблами упустили эту тему. И дорога домой как в песне - опять по шпалам, ибо все изощрённые московские маршруты совпадают с трамвайными.

Когда что-то исчезает с экрана моего радара, я маюсь, выжидаю и наконец провожу собственную рекогносцировку. Так случилось с рампой на ВДНХ. Однажды я увидел её в свете прожекторов с эстакады, когда возвращался с работы. И с тех пор она - огромная, выше ворот Главного входа горнолыжная рампа - стала мне мила и приятна. Что-то есть в ней космодромное, уфологическое. Каждый вечер я закуривал в пробке на эстакаде и любовался ею. И не скажешь, что она лишь модель из строительных лесов в форме башмака.

И вдруг она исчезла, как исчезает собор Василия Блаженного на Красной площади, когда выключают подсветку. Дада, он проваливается в тёмную яму, и брусчатка усиливает ощущение этой проваленности. 

Сегодня я спешился, конечно, не специально для этого, но тем не менее ездил в метро, а на обратном пути вышел на ВДНХ, убедился: рампа на месте, просто не освещена. Играла музыка, было светло и восемь, в садике влюблённых целовалась пара. Всё-таки потеплело, быть может, даже до нуля. Заглянул в знакомый банкомат - он не работал. Значит, слишком рано зачесалась накануне левая ладонь.

Я думал, что я моральный человек. Я перешёл на другой язык с миром и стал говорить всему "да". И сразу почувствовал эффект. У людей, которые долго не видели меня, при последних встречах со мной вырывалось ми-ми-ми. Другие, которые объявляли мне войну, захлёбывались в собственной желчи. Я стал радикально добр, потому что всё довожу до радикализма. Я не препятствовал тем, кто просился в мой ряд, отсыпал мелочь пропойцам, улыбался маленьким детям. Дети, правда, при моём появлении по-прежнему начинали плакать. Потому что всё-таки я не люблю детей.

Но я заблуждался в корне. Это заблуждение усыпило меня слишком надолго, теперь пора пробудиться: моральный человек всему говорит "нет". Поскольку говорить "нет" противно моей натуре, я выбрал приятие вместо обороны. Это мой стиль - задушивать в объятьях, я всегда с ним если не побеждал, то выживал, выскальзывал. И здесь я подменил моральность благодушием. Я перестал агрессировать - против глупых и конфликтных людей, против неразумных законов, против общечеловеческого океана, размывающего мою яркую индивидуальность. Я был предельно уступчив. Мне было плевать на предательство и корыстолюбие женщин, точнее, я заметил, что предательство и корыстолюбие, как и вообще все плохие поступки и низменные стороны, наказываются самой жизнью. Надёжность моего положения объяснялась просто - я впускал в себя этот грязный океан и оставался при этом чистым. Грязь не прилипала ко мне. 

Люди, как пешки, на моих глазах рвались в ферзи, но только я - хоть и последним, проходил в тыл противника. 

Я осознал свою аморальность, когда вдруг вновь оказался перед моральным выбором. Я понимаю, в чём я был не прав. Я не должен был играть. Моральный человек не бывает поставлен перед моральным выбором. Выбора у него не существует. Выбора нет в его этике. Его нравственные весы с одной чашей. Нет - без чаши. Он не взвешивает. У него не должно быть никаких вопросов, как поступать.

Но ведь я ещё и эстет, и мне необходимо зло, пусть в малых дозах. Я вампирически нуждаюсь хоть в капле зла, хоть в его провокационном запахе. Это оживляет мне мозг. Главное, чтобы это зло было сырое, не искусственное. Чтобы не знать доподлинно, одержишь над ним верх или нет. Чтобы сердце обливалось настоящей кровью. Чтобы придумать собственную комбинацию, а не переступать через трупы.

Что касается Пазолини, его коварство и волшебство, видимо, в том, что сначала тебе кажется, что ты должен был родиться итальянцем. Впрочем, почему "должен" - ты жалеешь, что не родился итальянцем. Тебе понятны мимика и жестикуляция этих простых людей, непосредственность женщин, скрытая экспрессия пустыря с руинированными римскими развалинами, этот древний рынок и его обитатели. Ты чувствуешь спиной ночную сырость каменных улиц, сам себе кажешься этим полудеревенским парнем, который "немного" любит свою маму, - диким и переполненным жизненными силами. Потом уточняешь: тебе хотелось бы родиться не то чтобы вообще в Италии, не то чтобы в этом захолустном городке, похожем на город твоего детства, а именно в чёрно-белой Италии Пазолини. А что такое родиться? Это появиться навсегда. Вот коварство и волшебство мастера: в его картине словно появляешься навсегда.

Сегодня в РИА "Новости" встретился с другом, который в 90-х годах научил меня изумительно жарить картошку. Что интересно, когда он позвонил мне, я ел в столовой доморощенную картошку по-домашнему. Испоганенные блюда хорошо щедро солить и перчить. И вообще за едой смотреть на окружающих.

За несколько минут для этого я придержал прозрачную дверцу отсека с напитками для одной барышни. Она быстро взяла последний стакан с томатным соком - что вызвало у меня гнев - и двинулась к кассе. Мне остался кефир, столовая закрывалась, оживлённые кухарки снимали фартуки.

Но какое совпадение, думаю я теперь. Ведь с тех пор я поделился полезным опытом со многими людьми. Некоторые при встрече со мной даже спустя годы об этом благодарно вспоминают. А-а, это меня друг научил в 90-е, обыкновенно говорю я. Были у нас пиршества на московских кухнях, почти монастырское вино и верлибры.

Если спросить меня, кто был пионером в романтизации пробок, отвечу: конечно, Феллини, который не только знал толк в красивой, часто респектабельной человеческой фактуре, но и показал её сквозь призму машинерии.

 В пробках среди лаковых форм авто глаз невольно выхватывает одухотворённые кинопортреты маэстро. Так и сегодня: понедельник, после бессонной ночи - дорога из аэропорта, местами очень колейная, усеянная камерами, быстрый рассвет на Каширке (Луна закатилась в лузу, в восемь стало срубать), шатенка, длинное каре, московская синяя “Мицубиси” 729 #ОК. Чтобы не заснуть, вёл наблюдение: благодаря какому-то физическому маятниковому закону двигались синхронно в потоке. 729-я то показывала зад, то появлялась в зеркалах. Дважды встретились взглядами, оба раза - до неприличия пристальными.

Эту гонку преследования, невероятно плавную, словно в замедленной перемотке, создало сужение, потом её оборвал “КамАЗ”, потом синий хетчбэк стал уходить вправо и исчез на съезде.

Мне сделалось жаль, я начал тосковать по ней, смотреть на деревья, на которых горели электрические гирлянды. На клёпаные конструкции надземных переходов, смонтированные прямо на выделенке. До съезда на Садовое навигатор показывал около 10 км.

Вдруг в районе Мытной улицы в оживлённом потоке внезапно нарисовалась опять - и уже передо мной. Не поверил. Это наваждение, подумал я. Приблизился – действительно, тот самый номер, те же цифры и так же запачканы.

Так я прощёлкал левый ряд для съезда на Садовое и был вынужден поворачивать внаглую под клаксоны.

Наконец приехал по месту назначения. Стоянка была почти пуста. Припарковался впритык к кирпичному корпусу Провиантских складов возле заснеженной полицейской машины с замороженными стёклами. Выключил двигатель и провалился в сон.

Снилось мне, что я сплю под ослепительно-белой стеной монастырского сада. В цветущих кущах поют колоритные птицы. Слышен мерный рокот моря и бризом дует в лицо. Пусть я и заправляюсь девяносто вторым, а ты девяносто пятым, мы с тобой одной крови - пронеслось в голове.

В этом прекрасном дне не будет поставлена точка, если не зафиксировать, что сегодня я наконец снял радиоточку.

Ещё утром, во втором часу, проснулся и понял: сегодня. Я сделаю это.

Отключу радиоточку! Отключу радиоточку! И помою машину.

Инженерная служба от меня через дорогу. Но разве в этом обстоятельстве я не учуял подвоха? Что вы! Конечно, я выехал на машине.

Салон не успел согреться (ночью минус 15), припарковался на солнечной стороне. 

Поставил машину под солнце! Под предмартовские лучи перед мойкой!

Обошёл нужный мне дом (это очень странно, когда вот так, сразу, выходишь на нужный дом), поднялся по ступенькам в контору. Ещё более странно, что я попал в присутственный день - у окна очередь. Из одного человека.

И вот он, подвох! Когда я сказал диспетчеру, что мне необходимо отключить радиоточку, диспетчер произнесла сакраментальную советскую фразу: это не к нам. И направила меня в ЕИРЦ.

Направила в ЕИРЦ!  Это на так называемой Красной дороге. В салоне уже было чуть теплее.

В Едином информационно-расчётном центре, а именно в службе одного окна брюнетка Дана дала мне квитанцию и распечатала мои долги - за пользование антенной, обслуживание кодового подъездного замка, отопление и ещё что-то по мелочам. Набежало немилосердно.

Я вернулся домой, забрал все деньги из сейфа и поехал в Сбербанк. 

Сбербанк был закрыт на ремонт! И я поехал в другой. Там в электронной очереди передо мной три человека! И черноокая ассистентка-молдаванка в зале!

Далее я вернулся на Красную дорогу и отдал скучающей Дане проштампованные квитанции.

В марте за радиоточку можно уже не платить, сказала Дана.

Всё! Хватит кормить радистов.

...Когда уже глубокой ночью возвращаешься с работы на чистой и навощённой машине, это чертовски приятно.

Также чертовски приятно, что ещё нет мух.

Я снял не просто радиоточку. Я снял точку G. Точку кипения. Точку росы. Точку невозврата.

Да здравствует тишина и покой в моём ночном эфире!

Если ты просыпаешься позднее обычного, где-то к обеду, в февральский солнечный день, включаешь радио на кухне, съедаешь яблоко, заправляешь постель, выкуриваешь четыре-пять сигарет "Мальборо", впадая в тихое бешенство от почты и вообще ленты новостей, а солнце печёт затылок, то ты - это я, но образца 2011-го или 2012 года, или даже ещё более раннего образца.

Потому что я задаю себе в этом году новый вектор. Предыдущие были - беспафосность и невидимость. Я добивался снижения патетики и подчёркивания собственной значимости в ежедневных заметках. Теперь мой новый вектор развития обязывает меня никому и ничему не давать оценок. Долгими зимними вечерами я мониторил свой дневник и осознал, что целый социологический пласт в нём вызывает во мне странное чувство. Будто я выясняю взаимоотношения с персоналиями, которые знать меня не знают, а диапазон их влияния несомненно шире. Их деятельность - пусть это политика, литература и т.д. - вызывает у меня негодование, а я ведусь на это негодование и разражаюсь пасквилями, которые уже через год-два устаревают. Устаревают имена и персоналии, а я нет. Поэтому я меняюсь. Я осознал, что социологизировать свою прозу непродуктивно. Бесполезно и впрягаться в защиту русских, которых, по-видимому, не поднять и не образумить самыми отчаянными спичами. Если мне надобно почувствовать себя в русской среде, я включаю русский фильм или еду в русский ресторан, где плетень с кувшинами, светлолицые официанты и играет гармошка. Сажусь под бетонный дуб с поливинилхлоридными листьями и впитываю русскость под форель с домашней картошкой. 

Собственный критицизм - я присмотрелся к нему - меня отталкивает. Предполагаю, что он мог отталкивать и других.

Моё положение уникально: я действительно не ассоциирован с цехом литераторов и литературных сотрудников, я даже не журналист. В определённом смысле я вообще ни с кем и ни с чем не ассоциирован и не перестаю чувствовать внутреннюю свободу даже при сильно изменившемся ландшафте в окнах нашего поезда. То, что я не вынужден сгибаться в цеховых реверансах, - этого уже достаточно. Моя проза не имеет никакого прикладного характера. Я могу писать, не стяжая денег и славы, а могу поехать сейчас в контору и подать заявление об отключении радиоточки, чтобы сделать свою жизнь чуточку рентабельнее.

Но если сажусь писать, значит, мне это важнее. Да здравствует мир без оценочных суждений.