Боже, как местами грязен, жалок и гадок этот рассказ, я начал чистить его пока поверхностно, но, желая его видеть главным в книге, прихожу в отчаяние. Я вычистил пока примерно 4%, нужно будет удалить процентов сорок а то больше. То есть вдесятеро как минимум больше. Я должен все силы бросить на переписывание, а не на писание. Замаскировать всю наивность, прозрачность, легкомыслие и жеманство. Уничтожить даже намек на красивость.
Он, в свою очередь, не должен быть великолепен. Он должен быть дерзким и написанным словно на разбитой сильными ударами клавиатуре. С ним проснется моя мужская ярость. Никого не слышать, ни на кого не оглядываться. Громить текст. Восстанавливать порядок. Отстаивать, а не множить слова.

у меня не хватает на пару крепкого
я брежу, бряцая медью
когда следующий конец света?

Когда светит большая Луна
а в кармане только щепоть табака
я атом

Она шьёт, гарна Золушка, кот играет с ниткой, я тихой сапой выкидываю затыренные по всем углам пустые бутылки, на кухне меня ждёт болгарский суп - эквивалент харчо, картофельные биточки с творогом (картофель порошковый) и чыхытрма из курицы. На Венесуэлу катастрофически не хватает денег.

брезата под прозореца
жълтее на кичури
мисля за всички вас

Иногда хочется секса элементарного - простого как финский нож, длинного как взгляд в романах Достоевского; естественного обнажения пологих гор - гляняных, тектонически непроснувшихся, плавных успокоительных крыш с узорами, под которыми царит тень и покой и дрожь занавесок. Чтобы пластика линий, почти что женская, взывала требовательно об архитектурных излишествах.


Понякога ти се иска просто секс - обикновен като фински нож, дълъг като поглед в романите на Достоевски; естествена голота на полегати склонове - глинени, тектонично несъбудили се, успокояващо плавни рисувани покриви, под които царят сенки и покой, и трепет на перденца. Така че пластиката на линиите, така женствена, настоятелно да изисква архитектурни излишества.

- "День, посвящённый терпимости"... Хм. Посвящённый. Это чтобы не было аналогии с домом терпимости.
- Лучше бы оставили "толерантности".
- Видимо, не верят в просвещённость нашего общества...

всякий в жизни может найти душеприказчика
чтобы не своими руками
рукописи отправить в топку

Мне наконец удалось сделать набросок того поведения, которому буду следовать, когда во мне наступит полное спокойствие (после полного затмения) - под тоннами снега душа уляжется и устоится, смятение пройдет, сгорит в снежной искристости.(...)
Думал о том, как сконструировать буржуйку в своем кабинете в Золотово - или же легче на нее заработать? - из железной бочки. Хочется мариенгофовской, хармсовсой, гамсуновской нищеты: книги на полках, живой огонь, вечный сугроб под фонарём. Метель. Ночь. В трубах гулящий ветер.

Расстеленная на паркете тигриная шкура. Мраморный дог. Женщина в кресле, с длинным мундштуком в руке на отлете.

Н. подарила шарф под шею бальзаковскую (у него была бычья шея). Таким образом, предстоит дальше что: выть и писать. И это славно.

Неизбежная необходимость в самонаблюдении: если за мною кто-то наблюдает, я, естественно, тоже должен наблюдать за собой, если же никто другой не наблюдает за мною, тем внимательнее я должен наблюдать за собой сам.

Можно позавидовать легкости, с какой от меня может избавиться всякий, кто поссорится со мной или кому я стану безразличен или надоем (при условии, что дело не идет о жизни; когда однажды казалось, что у Ф. дело идет о жизни, избавиться от меня было нелегко, – правда, я был молод и силен, и желания мои тоже были сильными).

в началото бе сняг
без книжни апликации по стъклата
а хората изглеждаха познати

Изменение в "Черное и белое": "На дегорском диалекте осетинского языка вопрос "Где я буду сегодня ночевать?" звучит так: "Чи за нес камиес фанай кутун?"

Ценная фраза для путешественника.

Не во всяком цивилизованном офисе сотрудники матерятся. Но много и охотно это делают в редакции. Женщины в курилке между собой говорят - о чем? - о политике. Мужчины: "Я так часто читаю о том, что курить вредно, что думаю: а не бросить ли мне читать?"

Сегодня весь наэлектризован эротикой. В метро впервые перемахнул заградительный барьер - мне понравилось, только мешает портфель и бендеровский шарф до колен. Сначала были семь девушек с серьгами в ноздрях (я специально пересчитал их). В их окружении ехал до "Проспекта Мира" и думал о Прусте. У понравившейся мне были слишком большие руки, чудовищно большие, доярочные. Потом где-то на кольце вздрогнул: а ведь у неё давно не было женских дел, а она всё молчит. Потом случайно поймал взгляд журналистки, когда нащупывал во внутреннем кармане джинсов зажигалку.

Отсюда в очередной раз собираюсь сваливать: кризис, непрофильные активы, задержки и проч. Ага, и прочь из продажных СМИ. Я уже ностальгирую по прекрасным старым временам.

Все лица изменены.
[700x525]

в начале был снег
ещё на окнах не клеили аппликаций
а все люди казались друг другу знакомыми

Она подает на завтрак харчо
на обед - чахохбили
перед сном угощает рахат-лукумом

А упало у меня как всегда денег. Я люблю именно быть нищим, когда добычей их проверяются близкие и друзья. Когда из карманов вытряхиваются крохи табака: я воспитан на соцреализме.

Вот маловозрастным пацанам на работе приносишь последнюю полосу, говоришь: "Танцуйте". Обижаются пацаны. Хорошо изучили Генри Миллера, но не успели прочитать ПОВЕСТЬ О НАСТОЯЩЕМ ЧЕЛОВЕКЕ Полевого. Не мне их осуждать. Но пить я с ними больше не буду (раздав долги). Мне также срать на Гессе, Эко и проч., когда есть Достоевский, Платонов, Распутин... да в принципе и всё.

"Деньги? На следующей неделе приходите... спросить",
- сказал финдиректор,
смахнув со рта чёрную икринку.

- В чем твоя теперешняя беда?
- В том, что я разучился быть грустным и созерцательным, таким, когда про меня говорят: чего-то ты сегодня странный какой-то.
- Ты разучился быть один, уже давно.
- Что ты мне сетуешь, как Dr. Katz? Я умею признавать ошибки. Да, мне не хватает этой отчужденности, остолбенелости, когда никакая эмоция, никакая мигрирующая волна меня с места не сдвинет.
- Именно что: в этой настоящей грусти, которой ты сейчас лишен, - твердость, а ты раздергиваешься по пустякам. Ты слишком деятелен и поддаёшься на внешние провокации.
- Я жду быть заворожённым медленным падением снега. Хочу купить холсты и масло и уехать в Ялту. Сегодня выйдя под мерзкий ветер обмотал шею шарфом, который подарила мне Н., только вернувшаяся оттуда (может быть, подарила в обмен на критский камень? - какой, однако, тогда магический обмен).
- Пока есть время, думай: Алубика, Европа, Золотово, Малиа, Ялта. От "А" до "Я" есть ещё маршруты.

- Итак, несколько дней и две ночи ты провел в Золотово. Что ты сделал полезного?
- Смазал все замки перед зимой (а их много: связка ключей тянет на четверть килограмма), изготовил переносной фонарь, чтоб освещалось крыльцо и ступени. Исследовал наконец чердак, расчистил мастерскую (или лучше назвать ее кабинет? - далее будет видно), на столовую навесил замок. Немножко пилил яблони. Плохой пилой пилить - явное неудовольствие. Исследовал также лес (поразило то, что оказался посаженным: лесополосой). Преимущество его от другого леса, который я знаю (северо-восточней от моего), - в том, что в моем невозможно заблудиться.
- Но, кажется, ты исчерпал все запасы спиртного, оставленные щедрым хозяином в многочисленных шкафах и шкафчиках-схрончиках.
- Магазин в ближайшей деревне закрыл свой сезон, и я все всего лишь пробовал: эти согревающие настойки и водку с кепкой советского образца всего пригубил и утопил тотчас, побоявшись ослепнуть. Тишина здесь по ночам такая, что просто выколи глаза.
- Ты определил сорт яблонь?
- Яблони сорта "Дюшес". Я жду, когда последний плод на ветке перед верандой сниму, примороженный и всё еще крепкий.